Орландо и Ошейник Тишины

Как будто не было ничего страшного в его чертах. Гарольд наблюдал мелькающие в окне автомобиля огни почти с детской, безмятежной улыбкой, будто это не он убивал всякую женщину, к которой располагался. Скоро он заметил беспокойное любопытство Мадам Бланшар. — Надеюсь, у вас заграничный паспорт с собой? Клэр выдержала паузу, кивнула, но, превозмогая неловкость, пояснила следом: — Не думаю, что мне позволено оставаться рядом с вами. Особенно в сложившемся положении. Гарольд с внимательным тактом осмотрел ее. — Уверен, вы приписали моему сердцу такую чрезмерную легкомысленность исключительно из осторожности. Обычно, чтобы уступить, ему требуется больше двадцати четырех часов… Клэр моментально залилась густой краской. — Я бы не подверг вас риску, — продолжил он, смягчившись, — но было бы сподручнее иметь на своей стороне кого-то, кто… не просидел сто лет в загородном доме, где единственная связь с миром осуществлялась посредством общения с томатами и свеклой в саду. — И паприкой, и вишней, и даже смородина наверняка была красной, я конечно сразу подмечаю течение вашей мысли! Они оба посмеялись, тихо и добро. — Куда летим? — В Новосибирск. Клэр округлила глаза. — Если я в самом деле слышу корень “Сибирь” в этом слове, предлагаю сперва раздобыть теплую одежду. — В августе там плюс тридцать, — объяснил Гарольд. Объяснил без всякого оттенка насмешки, никак не выражая собственное превосходство. Что-то и правда было в нем неуловимо древнее, не менявшееся сто лет, как некое, утраченное настоящим поколением условие благородства, взращиваемое по умолчанию. — Почему в Новосибирск? Нельзя ли где-то поближе разжиться вашей чумой? — Не чумой, а оспой. Можно было бы и в Атланте. Тоже не близко. Вирус натуральной оспы, после его полного искоренения, существует сегодня лишь в двух лабораториях. Не сочтите за расиста, но, мне представляется, намного проще осуществить его кражу из российской глуши, чем из Джорджии. Навряд ли что-то сильно изменилось за сотню лет… — Как скажете, Дотторе, — повиновалась Мадам Бланшар. В аэропорту Дотторе следовал за ней покорно, не спрашивая и не комментируя процедуры, хотя и было заметно, что многое удивляет его. Наблюдать за ним было что наблюдать умное, осторожное животное. Свое любопытство, вернее, свою тягу узнать Гарольда лучше, Клэр посмела утолить только в самом самолете, в гудящей тишине сонного кокона. — Дэвид говорит, вы как будто считаете себя богом, — сообщила она, не решаясь сформулировать вопросительно. Гарольд перевел на нее взгляд только после того, как расслышал и понял сказанное. Этот взгляд был недолгим, но Клэр успела заметить, как серые глаза его посуровели, приобрели стеклянный, холодный блеск. — Не по делам моим. По тому, что происходит во мне, когда совершаю их. Тому, чего не происходит в боге истинном, ибо Он не ведает, каково это — отнимать жизнь. Его дело — давать жизнь. Хотя и это неверно. Бог не дает жизни, люди сами продолжают себя, без вмешательства извне. Бог умеет только любить. Или думает, что любит. Но невозможно научиться любить, когда ты не держал в руках их души, не отнимал ее от тела и не познавал человека в ней, соприкасаясь. Такое близкое касание существа — и есть откровение. Бог не испытывал никогда ничего подобного, потому Его любовь — иллюзия. — Отсутствие этой иллюзии едва не погубило мир, — раздалось за их спинами. Гарольда и Клэр обдало морозным холодом. Обернувшись, они обнаружили Гэбриэла на сидении позади. Он развел руками, извиняясь. — Обычно мы не можем следить за ведьмами, ваш князь заботится о вас. Почему-то, не в этот раз, когда очевидно, что наше внимание к Гектору особенно чутко. Должно быть, это часть какого-то хитрого плана. Я вынужден сопровождать, но пока что не стану вмешиваться. До поры, — подчеркнул он аккуратно. Клэр, не способная связаться с Дьяволом напрямую, написала СМС Хейвуду: “Дело осложнилось Архангелом”. — Меня зовут Гарольд, — спокойно поправил Дотторе. Гэбриэл поклонился. — Прошу прощения за свою привычку. Вы, кажется, помните о том недавнем времени, когда недостаток Божьей любви обернулся настоящей бедой. Дело в том, что главная суть этого чувства — созидание. То, что происходит в вас, пусть и обладает мощью нечеловеческой, но лишено созидания. Вы можете только брать, как будто отчаянно жаждете восполнить в себе некий голод, но не способы утолить его, потому что не способны родить в ответ. Истинная любовь не требует себе ничего, она просто существует, как данность. Даже не стремится принять участие. Только наблюдает. “Мы наблюдатели. Это вы — вершители”, — пронеслись в голове Гарольда последние слова Лоры. Он не нашелся, что можно ответить, только молча смотрел в белые глаза архангела. — В каком-то смысле вы, пожалуй, и правда бог, — продолжил Гэбриэл. — Я осязаю ваше чувство и, будь оно созидательно, вы наверняка им бы вполне могли стать. Но его чудовищная сила причиняет вам лишь чудовищное страдание, которого вы не в силах бежать, — он рассмотрел рассеянное лицо Гарольда и с искренним состраданием заключил: — Вы прокляты. — Богом? — уточнил иронично тот. — Нет, — улыбнулся Гэбриэл. — Собой. Своим тщеславием. — Если Она создала нас по подобию своему, есть о чем призадуматься, — заметил Гарольд. — Никого Она не создавала, — грустно произнес архангел. — Все, что она может — только охватывать своим сердцем, прощать и принимать нас всех. Ни одно иное существо не способно на это. — Даже ты? — спросила Клэр. — Даже я, — ответил Гэбриэл, вдруг всмотрелся в нее и замолк на минуту. — А вот ты могла бы. То, что в тебе просыпается, когда убиваешь, сродни божественному. Искупляюще любишь, горячо. Много твоих к нам приходит. Но не веришь. Гарольд обернулся и внимательно посмотрел на мадам Бланшар.