Орландо и Ошейник Тишины

Когда за Хейвудом затворилась дверь, бывший дьявол скинул личину. Скинул все свои личины и тихо всмотрелся в темноту перед собой, впервые за долгое время, такое долгое, что уже не мог вспомнить, когда последний раз чувствовал течение жизни так, как будто его в ней не существовало. Воздух стоял в комнате, ощущалось его сухое тепло, его беззвучие, нарушаемое едва слышными шорохами и тиканьем часов. Дейв узнавал свое одиночество. Оно не пугало, лишь неотвратимо присутствовало вокруг. Прежде он был связан с миллиардами душ, с неумолимым гудящим потоком жизни и смерти, который гнул его в узел, делал таким, каков он теперь есть. Каков же он был? Тогда, в самом начале начал. Первое, что он помнил о себе — ощущение власти. Власти и неотвратимости. Не было в нем тогда любви. Не было того, что есть теперь в новом дьяволе, по иронии или по милости Провидения. Неужто существует третья сила? Четвертая, пятая? Сила, нерушимая телеология, заключающая в себе высшую, конечную справедливость? Как бы ему теперь хотелось веровать в нее… Дейв знал, что скоро Смерть снова придет за ним, вберет его обратно в свои укачивающие колыбели, где сознание растворяется, будто медуза в соляной воде, существуя и не существуя одновременно. Он предпочитал не думать об этом, предпочитал верить, что план удастся. Невозможно было помыслить, что не удастся! Хейвуда он знал двести тысяч лет. Знал все его течения и омуты. Знал еще вперед него самого, что не только Орландо полюбил колдуна, но что и тот полюбил тоже. Не мог не полюбить искреннее, непритворное и злое создание, такое горячее, так легко раздуваемое, и пылающее, что уголь. Как можно не полюбить. До Орландо в жизни дьявола не было такой стремительной, нелогичной, неосторожной любви. Все его прежние любови вынашивались почти рассудительно, или естественно, как любовь к ребенку. Мальчик же словно встряхнул его, словно обладал магической силой, колдовством, лишившим воли и рассудка. Дейв помнил, как впервые почувствовал его, увидел его оскаленное лицо — не лицо, звериную морду — в кабинете директора детского приюта, когда тот, не защищаясь, принимал побои, и в этом повиновении крылся не страх, не малодушная жажда мести, но жажда справедливого возмездия. Горячего и праведного. Безгрешна была душа его. Безгрешна оставалась бы и по сей день, если бы не единственный его грех, совершенный по вине Дейва. Дункан будет его первым испытанием, и не последним. Видит Бог, как сейчас видит и он, не последним. Никем иным и никак иначе не мог он быть с Орландо ни тогда, ни теперь. Колесо крутится, и он — ось колеса, хочет того или нет. Дьявол жаждет любви так же, как любой иной. Но имеет на нее меньше всего прав. Волчонку даже с этим повезло… поначалу. Видимо, такова судьба всякого дьявола. Сколько прошло, семь, девять лет? Не продлилась даже четверть века, хотя Хейвуд был старым ведьмаком, отнюдь не безрассудным, не легко вздымаемым, почти заржавелым… Тяжело раскачать его, но еще тяжелее остановить. “Только дьявол может любить дьявола бесконечно”, — усмехнулся он. Было ли смыслом всей его жизни его дело? Теперь, на пороге Царства Духов, слишком ясен оказывался ответ. Ни за одно дыхание не хотел бы он власти своей и мощи, и любое свое дыхание отдал бы за то единственное, что и было сутью вещей, во все времена, до самой смерти и в самой смерти. Кроме этой единственной сути, все остальное — пыль, бестолковые мельницы, механически трущие бытность в иллюзии живости. Истинно только то, что он сочит из себя, против воли, вопреки смыслу, вопреки любым домыслам и представлениям, то, чего сам никогда ни от кого не имел, чего ему никто не дал, во всю вечность, во всю долгую, протяженную Вселенную никто не подарил ему ни секунды своей любви, ах как, как хотелось бы осязать ее хотя бы однажды, почувствовать, что это, каково это, познать, как входит в тебя этот луч и проживает тебя, волшебно и неясно, как дух, как взлетевшее в пуху семечко… Надо ли, надо ли, чтобы кто-то вошел в эту дверь, для того, чтобы суметь отворить ее?.. Мистер Ди тяжело поднялся, вышел из комнаты и двинулся вдоль по темному коридору, держась за стену. Шаги его были почти больны, шалы, так что Орландо тревожно напрягся, увидев, как тот входит в гостиную. Дейв приблизился и восстал пред ним, у дивана. Оба они застыли, глядя друг на друга почти что в страхе, недвижимы. Только кошка, приподнявшись, тыкалась носом в ладонь Орландо, только что гладившую ее. — Ты никогда не любил меня, — проговорил Дейв с интонацией, которую нельзя было постичь, неотвратимо, глухо. — Я бы хотел, чтобы ты полюбил меня, — добавил он, словно сам себе, задумавшись. На миг Орландо охватил ужас — все возможные варианты приказов Дейва калейдоскопом пронеслись в его воображении. Так он сидел, объятый не страхом — слишком долго он становился Дьяволом и слишком им уже стал, чтобы быть способным на это, — но горячим, болезненным ожиданием, пока рука Дейва не поднялась медленно и не схватилась за холодный шип ошейника. Механизм щелкнул, и металл соскользнул с ключиц. Никто из них не решался пошевелиться, Орландо — в ожидании объяснения или сигнала, мистер Ди — от неотвратимости реальности, которая происходила с ним, пассивным теперь и безвольным. — Лучше тогда обратно надень. Вряд ли я тебя за это полюблю, — выговорил наконец Орландо холодно, однако не враждебно. — Я и не жду, — ответил Дейв, как бы в пространство, отворачиваясь и волочась в угол. По пути он положил Ошейник на столик, добрался до кресла и опустился в него устало. Было бы, конечно, иллюзорным, но утешением, оставить Ошейник на Дьяволе, как свою последнюю, даже не предсмертную, но уже смертную волю, выманить у него чувство хотя бы отчаянного проклятия, если никакого другого добиться не удалось. Не удалось бы и теперь. Дейв не был наивным глупцом, чтобы полагать, будто его жест способен родить хотя бы крошечную, мимолетную благодарность, не то что любовь, не искал и не ждал ее. Не в ней было и дело. В чем же было дело? — попытался он вслушаться в себя, и не нашел никакого ответа. Ни в чем не дело, что сделано то сделано, без всякого почина, умысла и расчета. Низачем и никак. Мистер Ди поднял лицо и снова слепо вгляделся в неподвижный воздух пред собой. Пусто было внутри, как в холодной подземной камере, не было ни смысла, ни помысла. Ни счастья и ни несчастья. За воздухом продолжалось окно, и в нем теперь небо озарялось первыми лучами рассвета. Солнце всходило над Землей. Как было, как будет. Белый край над горизонтом дрожал, словно в него вливалось молоко, и кроме этой белизны не было ничего. В этот момент Дейв почувствовал, как что-то маленькое, неуловимое входит в него и проживает его, едва чутно, проживает и отпускает. Как ветерок. Как дыхание.