Орландо и Ошейник Тишины

Клэр надеялась, что битва если не отвлечет, то хотя бы израсходует добрую часть кипящего топлива внутри нее. Внутри клокотало, как в звезде, и обливало плавленой лавой. Клэр жглась и таяла, и, кажется, сходила с ума. Из головы ее не шло увиденное, мельком замеченное, едва не стоившее ей раны, потому что мадам Бланшар позволила себе отвлечься и наблюдать. Наблюдать за лицом Гарольда, распространяющего свою убийственную мощь на всякое живое существо в пределах видимости, угроза которого могла стать поводом для атаки. Он не сдерживал себя. Он царствовал в этом тяжелом, густом облаке своего Слова, и с волей, что порождала слово — Клэр это хорошо чувствовала, — не могла сравниться ничья иная, до сих пор известная ей. Даже Анджела с ее безумным слиянием со стихией, с самим Хаосом, не дотягивала, потому что это было в ней неосознанным. Гарольд же вершил, из самой своей глубины, и проливал свою волю будто дар, он одаривал смертью, и в своем полноправии был в самом деле почти что богом. Не здешним, не земным. Из какой-то иной земли, где самая могущественная сила не любовь, но некая неизвестная смесь любви и погружения в вечный покой, любви и познания убийством. Она не знала, что это, но Гарольд был во власти какого-то страшного могущества не от мира сего. Она проживала это вместе с ним, могла ощущать так же, как он. Потому, что в самой было похожее, другое, но похожее своей отчаянной, искренней страстью, идущей от самого сердца и делающей сердце больше, шире и горячее, распирающей его до размеров Вселенной. Но в устройстве Гарольда крылась бесконечная, тянущая мука, нависающая над ним, как проклятье. Он не знал, как от нее освободиться, жил у нее в плену веками, как пойманное животное, жил и ждал часа, когда в его божественном, кристально выграненном разуме блеснет, и объяснение откроется ему, он наконец постигнет. Клэр рассеянно смотрела, как Дотторе прибирает свои склянки в библиотеке, следила за движениями его рук, за пробегающей по его челке волной. Все ее присутствие и сознание обнимало его, поглощало в себя, и Клэр, боясь самоуверенно признаться в этом, сама боясь в это поверить, подспудно была уверена, что она может помочь ему постигнуть. Что в ней кроется некий ключ. Дотторе был скрупулезно поглощен делом, но Клэр видела, что он мрачен и погребен под тяжелыми мыслями, даже не мыслями, но произведенными выводами, как догмой, легшей на него печатью. Клэр также чувствовала, что ему стало бы облегчением, покинь она сейчас зал библиотеки, оставь его в одиночестве. Но мадам Бланшар помнила и еще кое-что. Его долгий взгляд, там, на второй палубе, когда Клэр топила в руках матросика, прижимала его к груди и шептала ему в ухо. Женщина чувствует это, ей не нужны слова. Достаточно одного взгляда. Такого, как тот. Он, конечно, тоже должен был ощутить это. Как их пронизывает один и тот же искрящийся золотой жгут, как пуповина, идущая от самого бога, от сердца Земли, от самой Жизни, входит в их животы и впрыскивает в них эту силу, одержимую, истовую, рвущуюся через них чувством такой мощи, что простой человек был бы не в силах ее вынести. Как волк чует волка издалека, он обернул на нее голову еще в самый первый миг их встречи, только был слишком умен, слишком осторожен, чтобы показать это, там, в гостиной, когда стоял босой на паркете и слушал Дэвида. Уже тогда он все про нее знал. Хотела ли Клэр, чтобы Гарольд полюбил ее? Это смертельное орудие, которое может любить только одним способом? О, она хотела. Больше всего на свете. Она чувствовала, как жив, теплится смутной надеждой шанс, что там, под его тяжелой заслонкой, это уже случилось, как неотвратимое, предначертанное. Как две вращающиеся рядом черные дыры, они неизбежно сольются в одну. Клэр не знала, чем это кончится. — Ты не любил ни одну из них, — произнесла она отрешенно, спокойно. Произнесла и прислонилась к книжной полке, ощущая, как ярусы делят ее спину на три отрезка. — Ты бы не сумел их убить, это правило ненарушимо. То в тебе не любовь, что-то другое. Руки Гарольда остановились, он медленно выпрямился, закрыл глаза и запрокинул голову, размеренно вдыхая и задерживая на минуту дыхание. — Не говори о том, чего не можешь себе представить. — О, — она дождалась, когда он взглянет на нее, — я знаю, о чем говорю. Знаю так хорошо, как если бы я была расколота пополам и обнимала бы твою душу внутренностями. Я знаю, что в тебе, Гарольд, чувствую, как оно клокочет и пенится, душа тебя, и что это единственное, самое последнее оставшееся, что держит тебя, не освобождает. Веки Гарольда потяжелели, желваки заходили. Он следил, как Клэр подходит близко, и старался не поднять к ней рук. — Тогда ты должна знать и остальное. — Что? — Шестнадцать с половиной. Клэр непонимающе подняла брови. — Даже не двадцать четыре. Столько мне потребовалось, чтобы увидеть тебя. Не хочу тебя видеть. Хочу вздохнуть хоть ненадолго на этой бесконечной карусели. — Со мной будет все иначе. — Ах, — Гарольд отвернулся и горько, жестоко рассмеялся. — Ну конечно, вы ведь наблюдатели, это мы — вершители. Мы желаем крови и боли, потому что в самих их нет, и жизнь наша оттого не полна. Клэр склонила голову и слушала его очень внимательно. — Кроме боли, в тебе и нет ничего… — она приблизилась и прикоснулась к его упертой в стол кисти, ощутила, как он горяч, и больше не могла уже остановиться. — Гэбриэл верно сказал: ты мог бы быть богом, если б умел созидать. Потому и любовь твоя — не любовь… Ты должен познать это, научиться ей. Только она тебя освободит, — Клэр завороженно шептала в его ухо, прижимая свое тело к широкой, чугунной спине. — Все в тебе как у бога, даже то, что он, сам любя, не просит ничьей любви. Но даже не прося, даже сам того не зная, ты нуждаешься в ней, Гарольд. Позволь мне пройти сквозь твои врата, пусти меня в свое царство, и ты познаешь все, чего тебе не хватало. Гарольд вдруг на секунду ощутил себя не богом, но беспомощным человеком, вокруг которого струится Змей, противостоять соблазну которого нет сил. Он знал, что если не остановится сейчас, не остановится никогда. Потому бросил неубранные вещи и, предоставив Клэр вместо себя похолодевший пустой воздух, твердыми шагами вышел. В гостиной были только два его брата. Гарольд кивнул им, заправил в карманы руки и отправился на долгую, многочасовую прогулку, внутренне уповая, что светлые теперь не в том раскладе, чтобы охотиться на него. Да и покровительство Дьявола делает слежку за ведьмами занятием, требующим основательных интеллектуальных вложений. К тому же, у него есть Освященный Клинок, подобранный из-под ног Хейвуда, почти машинально, о котором он даже забыл на время. Будет приятно всадить его в какого-нибудь светлокрылого… Я ищу себе смерти, подумал Гарольд. Признался себе поздно, когда уже шел по безлюдному парку. Но тут же поправил: не смерти, но чего-то, способного заглушить разверзшуюся внутри воронку. Когда он в самолете вгляделся в Клэр, окружающий мир начал терять свой цвет, осыпался на фоне ее лица, как старая штукатурка. Словно жизнь и самый смысл сосредоточились на ней одной. Сколько было в нем добродетелей, сколько было великодушия, способности жертвовать, сколько дисциплины и порядка, хотя бы даже простого, незатейливого чувства братской любви, всего того что могло бы служить, могло бы воплощаться, если бы только его свобода длилась чуть долее нескольких часов, что он провел без Ошейника, пока не стал заложником другого живого существа. От нее пахло чем-то непостижимым, новым, как от летнего луга пахнет горячими цветами, некуда было убежать от этого запаха. Он пытался отворачиваться, пытался рассудительно действовать и принимать решения от головы, не от сердца, но идти против сердца, против того, что его открывало и превращало в самого себя — было больше невыносимо. Как он вернется, спустя три, пять, десять часов, куда он придет, в какую жизнь? Невозможность обладать тем, чем он хочет обладать, уничтожала его, ибо страсть его и желание были безудержны, как у любого бога… Что говорила Клэр? Неужто ему и правда нужно испытать то же, но с другой стороны? До сих пор никакой потребности в чужой любви он не испытывал, никогда даже не приходило ему в голову этой мысли… Как же так выходило, что он не давал, забирая? Ведь столько в нем было потока, раздирающего его, столько было в этом последнем прикосновении к чужой душе жажды, необъяснимого благословения, и насыщения… Откровение происходило в нем, как мог он не любить того, кто был тому причиной и инструментом? Как мог он не созидать… и какая она тогда, настоящая любовь, спасающая от смерти? Что же это за сила, превосходящая его собственную, когда и его сила уже почти что убивает его, расщепляет на атомы, выносить ее — что выносить взрыв водородной бомбы в себе… Нет, подумал он хорошо, ничего он не созидает в это мгновение, только подставляет себя несущейся на него волне, и принимает ее с властным, покровительственным вожделением, весь талант его в том только и состоит, что он умеет до самой последней крупицы впитать это в себя, прочувствовать. И на самом пике своем — единение, что происходит с его жертвой, как бы обрывается уже на своем пороге… Внезапно ледяной холод сразил его, Гарольд зашатался и приостановился у стены, ища опоры. Что, если его последнее, разливающееся по телу ослепительное чувство — не любовь вовсе, но ощущение невозможности любви, ощущение неконтакта вместо контакта, острое осознание неспособности, неудачи, рокового бесконечного ускольжения, потери. Как вода, льющаяся в рот изможденного путника, который не может ее глотнуть. Поэтому все и проходило так быстро, поэтому не оставляло в нем ничего, кроме боли, кроме жалкого ощущения преобладания, владычества своего над жизнью, над другими. Боли и крови хотел он, и не мог ими напиться, и жаждал все пущих, как проклятый голодный на пиру. Ничего кроме этого больше не существовало в его жизни. Остальное — лишь суета и тщета. Если он не способен достичь того, незачем продолжать пытаться, пребывая в этой нескончаемой муке. Что еще мог он сделать? Теперь у него в кармане Клинок, могущий убить его, теперь в его собственной руке есть выбор. Сладкое, бесконечное освобождение, долгожданное Ничто и покой. Какое странное, нескладное существо… Кем сделал он себя? До чего выгранил? До каких нечеловеческих высот, до какого сознания? Где-то внутри него была тайна, но разгадывать ее теперь не было никакой нужды, все, все вокруг и внутри него суета, и только в Клэр зиждется единственный огонь, глоток жизни, до которого он не в силах достать. Ах, если бы он мог… даже с Освященным Клинком он бы не смог пережить это с ней — нельзя убить того, кого любишь, или кто любит тебя. Клэр любила его так же, как своих матросиков, как всех остальных… Он сойдет с ума, пытаясь задушить ее руками, заскулит, взвоет и сойдет с ума, жалкий, несуразный, не принадлежащий этому миру! Гарольд вынул треугольное лезвие, вдохнул и приставил к шее, дико поведя глазами. Пот тек с его висков. Радость вдруг охватила его, пламенная, вспыхнувшая в груди, даже дышать стало легче. Он посмотрел на звезды и втянул носом августовский ночной воздух, как же хорошо было вокруг… как же легко дышится в ожидании освобождения… Весь он был прекрасен и божественно светел в этот миг, в миг, когда взошел на самую свою вершину, в этой воле, чувственной и искренней, в своей непритворной страсти и упоении жизнью, Гарольд чувствовал горлом прохладное острие и, плавно закрывая глаза, как на руках у матери засыпающий младенец, вдавил клинок во влажную кожу. В эту секунду Орландо ощутил что-то неясно тревожное, почувствовал Гарольда и предстал пред ним за миг до того, как первая капля крови успела высочиться, производя свой ритуал. Дьявол вобрал артефакт в свою власть и видел, как рука, направляющая его, потерявши опору, сжимается в кулак. Орландо знал, что Гарольд — особое дело, но такого лица не видел ни у кого, не знал, что человеческое существо или ему подобное способно выражать столько чувства, при безупречном достоинстве черт. По спине его пробежал холод. — Не сейчас, Гарольд. Может быть, скоро, но не сейчас. Мне надо все обдумать. Орландо исчез в клубе пепла, сбежал, не знал, как вынести, что предпринять. У каждого есть его личное дело, Гарольду нужно разобраться со своим. Он оставит теперь его одного. Гарольд остался один, в темноте переулка, тяжело дышащий, и, как схваченный волк, не мог больше, не знал, как, не понимал, зачем. Через четверть часа он оказался на пороге дома мадам Бланшар, почти не осознавая себя, не имея ни одной отчетливой мысли в голове, ни даже одного слова. Прислонился лбом к двери и тяжело стукнул один, другой раз. Он слышал, как торопливо сбежали с лестницы, дверь открылась, и он качнулся вперед. Гарольд ввалился в комнату, в ее руки, оба они опустились на пол. Перед глазами стоял туман, мука, одна только мука ждет его здесь, зачем он пришел сюда. Ее ладони гладили его лицо и тыкались в него, как слепые, маленькие котята, такие слабые у нее руки, такая она маленькая, даже с места его не сдвинет… — Знаю, они были тебе до предела близки, но был ли ты хоть раз близок им? Он не мог понять ни слова, поднял голову, умоляюще и безумно посмотрел в ее лицо, как приговоренный, как висельник. Клэр взяла в руки его голову и прокричала ему: — Познавал ты хоть одну иначе, чем задушив ее? Как-то иначе? Как это делают люди, а не потусторонние князи! Есть путь, который приводит к тебе любовь, как реку по руслу, она потечет сама, нужно только направить. Я затем и дана тебе, чтобы направить. Войди в эту реку со мной, Гарольд, и она понесет тебя… Ни слова не понимал он, только чувствовал, как она хочет помочь, ах если бы она знала, как обречен он, как больше ничего не осталось… Благодарный за эту бессмысленную доброту, он прислонил голову к ее груди, как смертельно больные прислоняют лоб к священнику, отпускающему им грехи. Клэр ласково забрала с его лица волосы, провела по голове, по его плечам, поймала руку Гарольда, как бессознательную трепещущую птицу и, занявшись чем-то ненадолго, довела ее до своей груди и накрыла сверху, прижимая. Ее мягкость и прохлада наполнили ладонь. Гарольд, все еще будто во сне, отозвался на новое ощущение, приподнял голову и увидел под расстегнутой блузкой белую кожу Клэр, нежную под его рукой, яркую, внезапно перед ним явившуюся, как колдовство. В первый миг он даже испугался, так внезапно это самое обычное стало для него таким неожиданным. В ладони наливалось чем-то неясным, вязким и манящим, он захотел продлить это ощущение и сжал пальцы, провел по гладкой, чистой коже, накрыл розовый сосок и, в попытке постичь происходящее с ним, крепко сжал, что смог ухватить в руке. Голое тело будто сверкало из блузки, из-под привычной одежды, казалось чужим в его мире, пугало своей обнаженной, близкой реальностью. Что-то происходило с Гарольдом, что-то вливалось в него, какая-то опасная магия плавно пробиралась внутрь и превращала знакомый мир в незнакомый, он был мальчиком в неведомом королевстве, в котором что-то так сладко цвело, что невозможно было не сделать первый шаг… Гарольд провел ладонью вверх, к плечу, откинул с него ткань и вжался носом в теплую плоть. Он почувствовал, как пальцы Клэр забираются в его волосы, как ее руки сходятся за его затылком. Поднялся с пола и, потерявший равновесие в объятиях, повалил ее легкое тело на стол. От ее кожи пахло непреодолимым, непознаваемым, он освободил ее от блузки и крепко обнял, вмял в себя до стона. Знакомое ощущение обладания пришло к нему, и Гарольд, поддавшись, не задумываясь выразил его в глубоком поцелуе. Его блуждающие по гладкому телу руки пристали к подбородку, крепко обхватывая его, и он на время потерял разум, погружаясь в теплый, влажный, отвечающий ему рот, покуда хватало языка. Это было так дурманяще, что хотелось еще, и в своей новой жадности ладони его скользнули ниже и привычно обжали тонкую шею, ощущая плеск жизни прямо здесь, досягаемо и сочно. Она подумала, что умрет, совсем машинально, безрассудный страх обуял ее, и явившийся на зов Орландо вырос за спиной Гарольда. Тяжелый металл Ошейника с лязгом опустился на его шею. Гектор в помутившемся ужасе пошатнулся и молочным взглядом уставился в пространство. Клэр взвилась и вцепилась в руку Дьявола. — Нет, нет, отпусти его, ты не знаешь, что делаешь! Гектор шагнул ватными ногами в сторону, как умалишенный, переводя бессмысленный взгляд с предмета на предмет. Ему нужно найти способ убить себя. Больше он не сможет. Он не сможет даже пяти минут. — Пусти его! — закричала Клэр, и Орландо, изумившись, отступил. Он взглянул еще раз на нее, полураздетую, опрокинутую на столе, на побелевшего Гектора, и каким-то подспудным велением, тяготением своего сердца, решился выполнить ее просьбу. Он заново ухватил толстый шип — шея Гектора подчинилась мановению его руки, заставив безвольно ступить назад, — и разомкнул Ошейник. — Убирайся теперь! — взревела мадам Бланшар. Орландо оторопело вгляделся в нее, понимая, что должно произойти нечто неотвратимое, и увидел, как она принимает все, что грядет, будь то кара или благословение. Веки Дьявола потяжелели, он мрачно замер, будто в последний раз ее запоминая, повторил себе, что она сама избирает свою волю, и растворился. Гарольд в своем бреду чувствовал лишь одно — снова проклятье едва не легло на него. Теперь, пока он свободен, — на сколько еще? На час? На миг? — пока он свободен, он выпьет этот миг до предельного его конца, ибо больше ничто не останется ему во веки. Он бросился к столу, на котором застыла мадам Бланшар, навалился на нее и едва не переломил шейный позвонок, сдавливая горло могучими ладонями. Клэр хотела отвести их, велеть ему прекратить, но не могла ни уцепиться за железные пальцы, ни произвести звука. Тогда она протянула руку и сжала брюки между его ног. Это движение вынуло Гарольда ненадолго из его одержимого сна, он разомкнул ладони. Воспользовавшись короткой свободой, Клэр высвободила ремень и спустила с его бедер. — Люби меня не так, как ты привык… — она притянула снова его лицо, и Гарольда накрыла вторая волна бессознательного помешательства. Оно сходило на него, как небо сходит на землю — окутывало и оглушало, и Гарольд ничего не знал, только делал то, что велели ему инстинкты. Податливое тело раскрывалось перед ним, принадлежало ему целиком, и он хотел властвовать. Хотел прикоснуться к ней, достать до нее, как только умел. Он чувствовал, что Клэр пытается, обнимая, препятствовать движению его рук, но иного движения они не знали, поэтому снова нашли ее теплое, прогоняющее кровь горло и сжали его, навалились на него, пока пульсирующая артерия не стала метрономом, затухающим и щелкающим с все большим опозданием. Он почувствовал, как, направляемый ее рукой, вошел в горячее и влажное, продвинулся и замер. Ладони удивленно ослабили хватку, Клэр выгнула спину и снова прижала ее к столешнице, упираясь в него. Это движение обняло его по-новому, Гарольд почувствовал неизведанное прежде предвкушение тайного, открывающегося ему, но пока еще темного пути, в котором сверкал манящий огонь. Его мерцание было неуловимым, и чтобы поймать его, Гарольд повторил движение, вызвавшее его. Повторил еще, и выдохнул громко, когда к нему пролилось дуновение свежего потока, как будто в темной его, затхлой камере вдруг отворили окно. Клэр потянула к себе его тело, уронила его на себя и обняла всем, чем смогла обнять, она плавно показывала, как происходит этот поток, и Гарольд двигался с ней, как на волне. Руки соскользнули с ее горла и уперлись в столешницу, позволяя движению быть не скованным. Раскачиваясь, он погружал себя в Клэр, видел, как она принимает его, с каждым этапом словно очищая его вымученный, грязный, тысячелетний образ от приставшей опавшей листвы, выброшенных на берег водорослей и паутины, которые он собирал все эти годы в слепом скитании по темноте. Клэр очищала его и вынимала на поверхность из его омута. Он восходил из глубины и видел пробивающийся сквозь толщу свет. В нем проснулась надежда, а с нею — сила. Гарольд двигался, летел навстречу этому свету, ведомый ею, соединенный с ней, как со своим единственным проводником и мессией, крепко держал ее за плечи и входил в нее, с каждым ударом словно превознося, опуская на ее алтарь дары, проникал в нее по влажному, заключающему его, ведущему внутрь ходу, пока эти врата не вжимались в него самого, но даже тогда Гарольд старался проникнуть дальше, чтобы она имела так много от него, как только было возможно. Возьми от меня, билось в его голове, как будто он заклинал, отдаваясь ей весь до остатка, заклинал как заклинают бога, спасителя, самую святую на земле силу, в чью власть себя предают, как предают воде. Возьми от меня, возьми — и он сдавливал хрупкие плечи и толкал ее на себя, его царицу, пока его не наполнило невыразимое, невыносимое сияние, которое невозможно было в себе держать, и он закричал поднимающимся из глубины ревом, сваливаясь на нее без сил. Мадам Бланшар гладила его лицо и ждала, когда он поверит, что не умер, что все еще находится здесь. Она заговорила, когда его дыхание постепенно выровнялось, Гарольд открыл глаза и нашел ее взглядом, полным и новой, неуязвимой своей силы, и страха. — Какая бы разница ни была между тобой и Богом, в сотворении жизни тебе нет равных.