When I close my eyes...

Несколько месяцев спустя – осень 2012 Казалось, еще совсем недавно белое полотно покрывало всю землю. Голые ветви деревьев покорно прогибались под тяжестью снега, а многочисленные птицы чуть ли не с дракой отвоевывали друг у дружки оставшиеся на ветках ягодки. Весна и лето вспоминались как сон. Как люди, месяцами прятавшие лица в шарфах и воротниках, постепенно открывали кожу навстречу добреющему с каждым днем солнцу. Как снимали слой за слоем плотные одежды и тянулись к теплу. Оживала земля, расцветали серые, уставшие от зимы лица. Лето промелькнуло как один из многочисленных эпизодов, что, бывает, делят сновидения на части. Зной, прояснившееся хмурое небо, теплые ливни... Это было похоже на вдох. Жадный, глубокий, приносящий не только удовлетворение, но и удовольствие. Люди спешили по делам. Заболевали, отходили, поднимались. Встречали, любили, расставались. Продолжали жить дальше. А небо все так же молча смотрело на них сверху, время от времени меняя облачение и подражая им, словно зацепившись взглядом за ту счастливую девичью улыбку или за то нахмуренное лицо мужчины. Лондон Лили Сочная зелень крон начинала пестреть новыми цветами. Вплетался оранжевый, красный, желтый... постепенно перехватывая инициативу и заполняя собою все. Разноцветное месиво постоянно трепал недовольный, порывистый ветер, пока оно не стало редеть, теряя все своего богатство. Листва осыпалась на землю, и, гонимая порывами дальше, улетала от своего дома за многие километры. Высохшие листочки издавали легкий скребущий звук, скользя по асфальту, будто не желая снова подниматься в воздух. Безразличный ветер добавлял силы, и они все равно закручивались в вихрь и взмывали вверх, по его воле следуя новому курсу. Тяжелые свинцовые тучи закрыли солнце, робко раздающее последние теплые лучики. Сразу потемнело, и ветер стал казаться более холодным и сильным. Он словно гнал людей прочь с улицы. Терзал полы плащей и пальто; распутывал прически, освобождая волосы и заставляя те исполнять невообразимые танцы ему во славу. Так и норовил вырвать и рук зонты, предусмотрительно вытащенные некоторыми прохожими. Словно почувствовав эту недоброжелательность природы, висевшую в воздухе, люди заторопились домой или же поспешили найти укрытие в ближайшей кофейне или магазинчике, пока стихия не сменит гнев на милость. Улицы постепенно опустели; лишь редкие храбрецы, не сомневающиеся в своих силах противостоять надвигающейся буре, упорно прокладывали свой путь. Один из этих немногочисленных людей и вовсе остановился, встав как вкопанный у яркой витрины. Внутри магазина наверняка было тепло. Пестрые обложки дисков и винила манили зайти, пройтись по ровным стопкам взглядом. Найти что-то свое, что скрасит вечер, когда дверь дома закроется, отсекая уютный и спокойный мирок квартиры от разгулявшейся погоды. Но незнакомка не спешила переступать порог. Ее взор был прикован к постеру, приклеенному с другой стороны стекла. Лаконичный заголовок гласил – Изгнание. Черный фон, суровые выверенные линии одежд и силуэтов. Двое мужчин застыли, чуть ли не с вызовом взирая на мир. Будто бы он не принял их в прошлый раз, будто не ждал с распростертыми объятиями их новых мыслей, сконцентрированных в музыке. Подбородки задраны, на лицах безразличие. Но девушке чудилось, что в них сквозит столько эмоций... Как и полный отказ от любых подачек. Они поднялись на ноги сами, сами и продолжат свой путь, гордые и независимые. Без чьей либо помощи. Фотография была обработана, тень сделали еще гуще. Глаз почти не было видно. У одной из фигур, которая особенно притягивала взгляд девушки, и вовсе на месте глазниц было два темных пятна пустоты. Хотя она знала, что там должна быть лазурь радужки... это покоробило. Ветер дергал ее из стороны в сторону, будто докучливый посторонний, желающий понять, почему она встала. Почему не может отвести глаз от стеклянной глади витрины. А девушка равнодушно терпела эти нападки, напоминающие, что пора идти; нужно двигаться, чтобы не попасть под проливной дождь. Что ее ждут. - Лил! Ты где там застряла? – мужской голос, который заставил незнакомку, наконец, отвлечься от созерцания постера. Высокий, статный мужчина приближался к ней, пытаясь укрыться от ветра и мелких брызг уже накрапывающего дождя широким черным зонтом. Ткань между спицами прогнулась под силой ветра; было видно, что мужчина прилагает усилия, чтобы удержать его под нужным углом. - Опаздываем! – прокричал он, подходя вплотную к девушке, отставшей от него. – Все только нас и ждут! Та моргнула, сбрасывая неугодные мысли, и поспешила юркнуть в укрытие зонта, беря своего спутника под руку. Вдвоем, прижавшись друг к другу, они продолжили свою дорогу, сопротивляясь напору ветра. Небо окончательно заволокло темно-сиреневыми плотными тучами. Где-то уже бурчал недовольством гром, посверкивая молнией вдалеке. Через некоторое время, набрав достаточно сил, хлынул дождь, забрызгивая и размывая контуры двух силуэтов, спрятавшихся за стеклом. Гётеборг, Швеция Адам Во время путешествия в дорожной сумке постоянно аккумулируется всякий мусор. Сколько не перетряхивай вещи, каждый раз найдешь что-то на выброс. Пластинки лекарств с опустевшими ячейками, фантики от леденцов, смятые чеки, одиночные банкноты и билеты. Скрутившиеся в невообразимый узел сломанные наушники, испорченные или уже не нужные диски. Время от времени Адам сортировал этот беспорядок, ненадолго спасаясь в нем от работы, поглотившей все его существо. Он наслаждался процессом записи нового альбома, но это все равно выкачивало силы. Усталость была глубокой, всепоглощающей. Как если бы он каждый день отдавал всего себя, до дна. А восстановившись, через некоторое время, снова расставался с этой тончайшей, драгоценнейшей эссенцией души. Это приносило моральное удовлетворение, даже ощущение некоего очищения. Застарелые чувства вытаскивались из самых дальних углов. Безжалостный свет проливался на уродливые шрамы. То, чему было положено начало меньше года назад, шло полным ходом. Чистка шла не только в вещах, но и в мыслях, и душе. Мусорное ведро быстро наполнилось всякой шелухой – обертками и свежими выписками с карт. Адам вглядывался в каждую бумаженцию, раскладывая все на две стопки. Одна на выброс, вторая для переноса на лэптоп. Кипа сложенных листов, скрепленных скрепкой, заставила его притормозить. Дорогая плотная бумага, печати и… моментальное осознание, что это такое. Отчет и предписания врача, которые он на автомате забрал в свою последнюю встречу с ним и забыл. Хоть ему и не влетело от Тео за побег, но расплачиваться, все же, пришлось. Хатчкрафт учится на своих ошибках – в следующий раз, договорившись о приеме у врача, он не только довез друга до клиники, но и проводил до кабинета, сдав на руки медперсоналу. Как малого ребенка. Адам больше не сопротивлялся. Чувствовал, что больше нет сил. Да и желания, после того, как он поступил с Тео. Адам недолюбливал своего врача. Хоть это была и не его вина. В этом человеке как будто сосредоточилось все отчаяние музыканта и беспомощность перед лицом приступов. Он не сделал для него ничего, не смог помочь... Ни одна из надежд, возложенных на него, не оправдалась. Он лишь констатировал то, что происходило с его пациентом, не в силах вытянуть его из беды. Даже Лили в свое время сделала для него больше, гораздо больше. Наконец положила начало выздоровлению. Пусть только первый шаг на долгом пути, где ему еще придется столько работать над собой... но это было бесценно. Так что то, что Адам наконец позволил этому случиться, было исключительно ради Тео. Для него же тот визит не значил ровным счетом ничего. Друг продолжал верить в медицину, хотел знать о состоянии напарника от опытного врача. Если это ему важно, то так уж и быть. И впервые, без всячески пререканий и споров, Андерсон поехал на обследование. Данные в анализах почти не изменились, тело все так же не выдавало того, что творилось с Адамом. Ничто и не могло показать этого. - Вы помните, что то, что происходит с вами – психосоматическое, - врач пролистывал бумаги, просматривая колонки цифр и переводя их для Адама на доступный язык - Сердце и легкие в порядке. Боль, которую вы испытываете, провоцирует психотравмирующая ситуация... Боль возникает в результате изменения функционального состояния нервной системы. Это происходит под воздействием стрессогенных факторов, которые, влияя на нервную систему, изменяют состояние и функции органов и систем организма. Изменяется тонус сосудов, ритм сердечной деятельности и дыхания... А напряженность вашего графика, как и стресс, и ваше эмоциональное состояние только усиливают болевые ощущения. Аппаратура не видит этого. Зафиксировать неладное она смогла бы только за несколько минут до и после приступа. Так все, что с ним происходит, облекалось в язык медицины. Все, от катастрофы, травмировавшей не только плоть, но и сознание, до галлюцинаций, сводивших его с ума. Не бессмысленно ли тогда все это? Сканирования, анализы, обследование в целом – если аппаратура все равно не видит?? – думал Адам, с тщательно скрываемой неприязнью следя за движениями мужчины. Ни одна эмоция, бурлящая внутри, не проскользнула на его лицо. Андерсон сосредоточился на том, как невидимые границы тормозят его истинные чувства. Он уж все это знает, все это слышал... и очень устал. - Какова периодичность приступов и когда был последний? – врач продолжал отрабатывать каждый пенни своего гонорара, хоть и чувствовал недовольство своего пациента. - Последний серьезный был в прошлом году, в декабре. С тех пор мне удавалось купировать их в самом начале и гасить, не доходя до крайней точки, - Это была чистейшая правда. Приступ, случившийся с ним в ночь, когда заявилась Кэтрин, а Лили уехала, был одним из самых сильных, но и последним в своем роде. После этого что-то изменилось, словно Адам впервые обрел рычаг воздействия. Мужчина напротив в потрясении поднял глаза от своих бумаг - А периодичность? - Снизилась в два раза, - Адам расслабился и откинулся в кресле, наконец почувствовав себя лучше. Скорее всего от реакции, которую он наблюдал. - Вы наконец последовали моему совету и обратились к специалисту, которого я вам рекомендовал? – врач хмурился, пытаясь найти объяснения такому внезапному прогрессу. - Нет, - холодно проговорил Адам. Психотерапевта, лезшего к нему в душу и изучавшего брак его родителей, обстановку в семье, отношения с братом – все по косточкам с самого начала - он бросил почти сразу. Как и транквилизаторы, которыми тот начал его пичкать. Первый бутылек, что довел его до одного из самых страшных приступов, стал последним. Адам припомнил, как лежал на полу, мечтая умереть. Боль была невыносима, он едва мог лежать и дышать. Третьи сутки без сна, тот заменили уродливые и истощающие галлюцинации, дающие не отдых, а еще худшую боль; накручивающие его еще больше, дергающие помертвевшие от усталости мышцы. Чудилось, что за стенкой гремит своими вещами Кэтрин; чудились ее шаги и голос. Когда Адам в очередной раз открыл мутные глаза, то даже не удивился, увидев ее рядом, лежащую с ним на полу. Она его ждала. На столе лежал карандаш, конец которого высовывался за край, и был виден с пола. Адам не мог оторвать от него глаз; не мог помешать своему сознанию с каким-то особым, сладостным мазохизмом представлять, как он дотягивается до него, хватает дрожащими ослабевшими пальцами... и вонзает в вены запястья, прекращая эту пытку. Он действительно желал умереть. Он был готов. Позже его нашел Тео, отволок в ванную, вызвал скорую. Когда остатки препарата вывелись из организма, Адам довольно быстро вернул контроль над телом и сознанием. Но не забыл, не смог забыть того ужаса. И помнил по сей день, каждой клеткой, каждой фиброй, так же ярко, как если бы это было вчера. Это навсегда выжглось в памяти. Хоть врачи и уверяли музыканта, что доза была выбрана неудачно, что при ее коррекции все пойдет на лад... Нет, больше никогда, - твердил себе Адам - вспоминая видения грифельного острия, погружающегося в плоть. С тех пор Тео больше не смел просить его идти этим путем лечения и даже больше Адама тревожился из-за прописываемых лекарств. Тогда он чуть его не потерял. - Но как...? - Мое время не резиновое, мы закончили? – Адам бесцеремонно перебил своего врача, даже не собираясь посвящать того в тайну сероглазой девушки в мужской футболке, шортах и забавных носках. Именно такой она жила в его мыслях. Андерсон встал, мужчина поднялся за ним следом, все еще ошарашенный задачкой, к которой он пока не мог подобрать ключика. - У меня скоро вылет, я не могу опаздывать, - сухо пояснив свою спешку, музыкант ясно дал понять, что прием окончен. – Все бумаги уже готовы? - Да, - пробормотал мужчина, собирая по своему столу листочки с анализами и предписаниями, - Я бы порекомендовал вам... - Я помню, - снова перебил Адам, забирая тоненькую кипу из его рук. Ему было плевать на эти бумажонки; он отдаст их Тео, если уж они ему нужны. Сложенные вдвое листки легли отдельно от двух стопок. Позже он отдаст их Хатчкрафту. Поспешные сборы и вылет в Швецию совсем вытеснили это из головы. Адам тогда запихал бумаги в одно из внутренних отделений и забыл про них. Желание наводить порядок испарилось вместе с этой неприятной находкой, воскресившей столько воспоминаний. Однако Андерсон заставил себя продолжить, и хотя бы проверить оставшиеся тайные отделения внутри сумки. Может и там что-то завалялось? Он редко ими пользовался, но все же... Два из трех пустовали, даже молнии на них с трудом открывались. А в оставшемся что-то было на дне. Адам выгреб все; находки уместились в его ладонь. Чек, бумажка с кодом от одной из кредиток и... кольцо. То самое, которому было суждено очутиться на безымянном пальчике Кэтрин много лет назад. Но оно так и не обрело счастливой хозяйки. Кружочек металла, не сохранивший ни капли своей былой красоты, будто бы потемневший вместе с будущим его нареченной. Каким-то образом, оно сохранилось после катастрофы, в которую он попал. И после, прошло с ним через время, как и тень Кэтрин за его плечом. Может, отчасти, оно и повинно в том, что ее образ держался рядом так долго? Адам всматривался в него, не испытывая ничего, кроме горечи и сожалений. Полную противоположность того, что чувствовал пять лет назад. Сжав кулак с бумажками и колечком, мужчина замер, прислушиваясь к себе, а потом выбросил руку вперед, раскрывая ладонь над мусорной корзиной. Бумага опустилась неслышно, метал брякнул, достигнув дна. Лондон Главное управление полиции Кабинет, годами обживаемый тобой, в сознании становится уже чем-то неотделимым от тебя. Второй дом, который, по сути, и заменял основной, ведь львиная доля времени проводилась на работе. Стены повидали и ранние вызовы и поздние посиделки над бумагами. Знали в лицо всех родных и близких – по фотографиям усеявшим их. Да и видели чаще чем сам обитатель. Такова была цена. Только такая жертва уравновесила десятки, если даже уже не сотни пойманных преступников. Слезы облегчения жертв и тех, кто был отомщен правосудием. Заглянула секретарша, впервые без стука. Вряд ли она хотела проявить неуважение, скорее боялась, что ее отошлют, если она даст выбор своим стуком. Или разволновалась и не подумала. - Я могу еще что-нибудь для вас сделать? Чарльз не глядя сгреб остатки вещей в коробку и снял с кресла пиджак. Вот и все. Конец целой эпохи. Что уж тут поделаешь. Бросил последний взгляд на папки с делами, которые ему, конечно же, было предписано сдать. Сверху лежало последнее дело, о похищении - закрытое. Комиссару казалось, что он держит все под контролем. Он терпеливо распутал клубок событий; те сильно отличались от версии, которую твердили все участники действа. Что жертва, что так называемые свидетели – на деле же похитители. Действовать нужно было с невероятной осторожностью – ведь дело касалось родни начальства, пусть и будущей. Чего он не мог предвидеть, так это того, что охотник превратится в дичь. Кто бы мог подумать, что старого лиса можно обхитрить. Может он потерял нюх? Может и вправду, это знак, что пора уходить. Если обыкновенная влюбленная девчонка обвела его вокруг пальца, а он даже не предугадал ее действий. Бэннинг хмыкнул, рассматривая личико девушки, подшитое к делу. Недооценил. Очнувшись от своих мыслей, Чарльз поднял коробку с личными вещами и напоролся на тревожный взгляд секретарши. - Заезжай на чай, Мэри. Марта будет рада видеть тебя. Женщина прикусила губу, явно расстроенная и подавленная. Комиссар, приобнял ее свободной рукой, выводя из враз опустевшего помещения. - Эти несколько недель ничего не решают. Мне все равно пришлось бы уйти. Не грусти., - он отечески потрепал женское плечико и добавил, - Моему преемнику с тобой повезло.