Над вымыслом слезами обольюсь

А со следующего началась новая жизнь. Она началась с треньканья синичек за окном, с первой февральской капели и солнца. И Анна почувствовала, что вдруг ушла тяжесть с души, которая давила невыносимым гнетом все это время. Тяжесть, от которой хотелось неподвижно лежать отвернувшись ото всех к стенке, которая начиналась, когда ты еще не проснулась, но уже знала, что случилось что-то плохое, что оно ждет тебя, что стоит только открыть глаза, и ты осознаешь, что больше жить незачем, что жизнь кончилась или сломалась, но все равно никогда уже не будет прежней. А в той прежней, уже ничего не изменить и не поправить. «Вот он, локоток, а не укусишь», - как любила говорить Прасковья, когда ей не удавалось что-то из выпечки. А тут вдруг засмеялась мама, и Анна поняла, что все эти недели она не слышала ни папиного, ни маминого смеха, а они так любили смеяться между собой: запрутся в папином кабинете и что уж у них там происходит? Только смех журчит сквозь двери. По малолетству Аня подбегала, просила пустить, но Прасковья, тогда еще няня, быстренько уводила девочку или на улицу голубей кормить, или в детскую книжки читать. Затопотала тетя Липа со своими вечными кулинарными рецептами, загрохотали кастрюли у Прасковьи. Словно весь дом встрепенулся и вспомнил, что он – Дом, что у него есть свои привычки и правила поведения людей, его населяющих, что он живой, и люди в нем тоже живые. *** В приемном покое доктора Милца, слава Богу, никого не оказалось, и Анна, все же немного смущаясь шагнула к нему в кабинет. Доктор чуть стул не опрокинул, как рванулся ей руки пожимать: - Анна Викторовна, какими судьбами, как я рад вас видеть… Анна, чтобы не ходить вокруг да около, сразу прервала его излияния: - Здравствуйте! Я жду ребенка. И меня тошнит по вечерам. Какие у вас будут для меня рекомендации? Доктор от неожиданности остолбенел, выпучил глаза, потом стал покрываться багровым румянцем. Анна стояла и смотрела, как в полной тишине багровая краска медленно поднималась от шеи, залила щеки, когда она уже достигла лба, доктор грохнулся на стул. Она постояла еще несколько секунд. Повернулась, чтобы уходить, когда он, наконец, сумел выдавить из себя: - Присядьте, дайте вашу руку. - Гадать будете? Но тот от изумления даже не заметил сарказма. - Пульс пощупаю… - и продолжил, пощупав пульс, - теперь посмотрю глаза, нет ли желтухи… Все хорошо. - Значит, вы подтверждаете мое полное здоровье? А то мама за дверью волнуется. Доктор снял очки, протер в них стекла, снова водрузил себе на переносицу. Эти привычные действия вернули, по-видимому, ему душевное равновесие. - Анна Викторовна, вы абсолютно здоровы и, если так пойдет и дальше, то родите здорового малыша. - А тошнота? - Моцион по вечерам перед сном, и больше ничего. - Спасибо, доктор! Я тогда пошла? – она встала и направилась к двери. - Подождите, Анна Викторовна… Я вам сейчас одну важную, на мой взгляд, вещь скажу, а вы уж сама решайте, как к ней относиться. Захотите - забудете, как причуду глупого старика, захотите - задумаетесь и сделаете выводы. Анна снова присела на предложенный ей стул. - Я вот что...- доктор явно собирался с мыслями. – Я вам как медик скажу. Зачем мудрая природа разбила все высшие существа на два пола. Вот низшие: амебы там, простейшие, червяки – они обоеполые. А все высшие существа имеют мужскую и женскую особь. Отчего это? И сам ответил: - Мужские особи созданы природой, чтобы все время открывать что-то новое, завоевывать, стремиться вперед и вширь: придумывать новые виды деятельности, завоевывать или открывать новые пространства. А женские доводят все эти вещи до совершенства. Вот вязание придумали мужчины, а женщины достигли в этом профессиональных высот. Женщины обживают эти открытые мужчинами или завоеванные ими пространства. Увидев тени несогласия на ее лице, остановил возражения, протянув руку: – Подождите спорить, я про другое. Это мать-природа заботится о сохранении вида. Потому что, если для вида, для популяции наступят тяжелые времена, именно мужские особи возьмут на себя смелось вести всех на новые земли. Или, если вдруг резко поменяется климат, станет холоднее, например, то женские особи начнут накапливать подкожный жир, то есть реагировать пассивно, так сказать, на катаклизм, а мужская особь придумает шубу. Вот потому-то в семейной жизни женщине надо всегда стараться создавать для мужчины условия, чтобы он все время должен быть озабочен созданием чего-то вроде шубы. Тогда в семье будет мир и благоденствие… Не знаю, понятно ли я выразился? Я старик, но мне так хочется, чтобы у вас все было хорошо. Вы ведь верите, что он жив? Анна, у которой в течение этой короткой, в сущности, речи эмоции переливались от недовольства, даже раздражения - к осмыслению, а потом и сердечной благодарности, только коротко кивнула: - Верю! Спасибо вам! - Это вам, Анечка, спасибо! У меня так сердце болело за Якова. Будьте здоровы за троих! Анна уже растроганно шмыгала носом: - А кто третий? Вы думаете у меня двойня? - О, - доктор рассмеялся, - это был бы идеальный вариант! Нет, я имел в виду: за вас, за дитя и за Якова Платоновича. Анна молча подошла, обняла доктора и поцеловала в его все еще слегка красную от смущения щеку. А потом сделала легкий пируэт, развернулась и весело помахала доктору рукой около двери: - До скорых встреч. Я думаю, что мы не раз еще увидимся! - О, я был бы только рад и счастлив, - раздалось уже за дверью. - Мамочка, я совершенно здорова. Рекомендации доктора: побольше гулять, особенно, когда тошнит. Поэтому мы завтра достаем папину карту и разрабатываем план действий и схему поисков. А сейчас я должна узнать, что там нового в полицейском управлении. Давно я не видела Антона Андреевича. Мария Тимофеевна недовольно сжала губы, но перечить не стала, на самом деле радуясь, что дочь вышла из своей депрессии и так счастливо возвращается к своему обычному деятельному образу жизни. Вспомнив еще совсем недавнее ее страшное безучастное лежание на кровати отвернувшись от всего и всех, она сразу счастливо улыбнулась: - Конечно, сходи, Аня! Антон Андреевич забегал пару раз, но ты была такая… Какая была ее дочь, она охарактеризовать не успела, во-первых, потому что та уже развернулась и энергичной походкой удалялась в сторону полицейского управления, а, во-вторых, потому что ей стало страшно от воспоминаний, от одной только мысли, что этот леденящий душу кошмар может вернуться. На всю жизнь запомнила Мария Тимофеевна тот зимний предрождественский вечер, когда ее дочка, ее ненаглядное единственное дитя, приползла домой, замерзшая, измученная, полумертвая, с потухшим взглядом, то ли бредя, то ли повторяя заклинанием какие слова. А потом легла и, практически, не вставала с постели больше месяца, не желая ни есть, ни пить, а, если и делая это, то делая машинально, как механическая кукла. «Господи, пусть будет все что угодно: Антон Андреевич, расследования, убийства, мертвецы и морги – только не допусти больше этого опустошающего леденящего душевного безразличия. Тем более теперь, когда она ждет ребенка». Это вспоминание о ребенке вдруг наполнило ее сердце такой теплой радостью, что, незаметно для себя самой, она поправила свое обращение к небесам: «Когда мы все ждем ребенка… Господи, какое же счастье, что ты послал нам всем этого ребенка!» И пошла к дому, озабоченная хозяйственными мыслями, диетами и прочими радостями матери семейства и хозяйки большого дома. *** Анна влетела в полицейский участок, как обычно, стремительной походкой. Потрогала землю в кадке у пальмы. Обернулась к городовым, которые вытаращили на нее в изумлении глаза: - Ульяшин, Евграшин, чье сегодня дежурство по пальме? Засохнет растение, господин полицмейстер огорчится. И Яков Платонович заметит непорядок. Ульяшин забормотал: - Так кто его знае… Так Яков Платонович-то того… Но был остановлен энергичным толчком в бок Евграшина, который громогласно отрапортовал: - Рады стараться, щас исполним! Польем, выльем и обольем! Но Анна уже обращалась к Антону Андреевичу, который тоже строил какие-то непонятные глаза Ульяшину, вместо того, чтобы приветствовать ее: - Антон Андреевич, какие новости в городе? Как криминальная обстановка? Преступность? Кражи и разбои? И увидев, что ничего интересного явно не произошло, добавила просительно: - Может, кто умер, а? Коробейников оправился от неожиданности и стал подозрительно внимателен и галантен: - Анна Викторовна, как рад видеть вас снова в добром здравии… Докладываю обстановку: есть одно подозрительное дельце – смерть прачки из заведения маман. - А как умерла эта прачка? - Обварилась кипятком. Вот третьего дня померла от сильных ожогов. - Антон Андреевич, смерть от ожогов не быстрая, хотя и мучительная. Сама прачка, что говорит? - Говорила, пока говорить-то еще могла... - Да что говорила? - Что поставила кипятить белье. Белье закипело. А тут черт-то ее попутал: наклонилась за чем-то к полу, а тут бадья с бельем на нее и вылейся. - А что девушки из заведения маман говорят, что сама маман сообщает полиции? - Все спали. Они же работают ночью, а спят до середины дня. Проснулись от жутких криков. Анна Викторовна, не для вас это дело. Тем более, что сама маман говорит, что прачка пьяница горькая была, допилась до чертиков. Так что никакого криминала нет. - Антон Андреевич, пойдемте, вы мне место покажите... Ну, пожалуйста! - Хорошо, Анна Викторовна, хотя мне еще отчет писать… - А отчет вы потом напишите, пожалуйста. - Я так рад вас видеть Анна Викторовна, словно все опять по-прежнему и вот-вот в дверь войдет Я… Пойдемте, Анна Викторовна, я вам все детально покажу. Они вышли из участка, завернули за знакомый угол, и тут Анна увидела ее. У дверей заведения собственной персоной расположился призрак молодой бабы, словно давно ждал, когда его увидят, и поманил ее во внутренний дворик заведения, в который выходили двери хозяйственных служб: кухни, истопницкой, прачечной. Во внутреннем дворе Анна остановилась, оглядываясь. - Антон Андреевич, - обратилась она к запыхавшемуся провожатому, - как звали нашу прачку? - Катерина Синицына, Анна Викторовна. Анна присела на скамеечку, которую кто-то вынес во двор и прислонил к стене дома, чтобы по утрам греться на солнышке, и зашептала: «Дух Катерины Синицыной приди! Дух Катерины, я слушаю тебя, что произошло до того момента, как тебя облили кипятком! Покажи мне!» Завертелись темные видения, из которых стали проступать тени, они двигались и метались, а потом она услышала женскую перебранку… Из транса ее вывел голос Коробейникова: - Анна Викторовна, что с вами? Анна Викторовна очнитесь! И тут пришло озарение: - Антон Андреевич, значит, он жив! Он жив, Антон Андреевич! - Кто жив, Анна Викторовна? - Яков, Яков Платонович! Я думала, что потеряла свой дар и поэтому он мне не является, а теперь вижу, что все осталось в силе. Я только верила своему сердцу, уверяя всех, что он жив, а теперь я знаю это точно! - Яков Платонович, Анна Викторовна? Он умер, он похоронен. - Кто умер, кто похоронен? - А, это я так! Вы про Штольмана? А я-то думал, возчик здесь на днях умер, тоже Яковом Платоновичем завали! А что вы увидели, произошло с Катериной? - С Катериной? А с Катериной! Поссорилась она с одной из женщин, с высокой такой, рыжей. - Машкой, значит. - Деньги она ее запрятанные нашла, когда постель перестилала. И стала требовать часть этих денег, угрожая рассказать все маман. - Шантаж, значит. - Ну, а та деньги-то, запрошенные на пол бросила, а когда Катерина бросилась их подбирать, в сердцах на нее бадью-то с бельем и опрокинула! - А чего прачка боялась рассказать нам правду? - Да сначала не думала, что умрет, а потом уже все от боли забыла… А какая разница, Антон Андреевич, Якова Платоновича искать надо, может ему моя помощь требуется. - Не надо его искать, Анна Викторовна! - Это почему это? - Я так думаю, что не надо. Мы еще немного подождем, и он сам найдется, вот увидите. - И слушать вас не хочу, Антон Андреевич! Вот еще, что придумали: сам найдется! Я домой, а вы, как хотите. До свидания! Вот еще глупости! Сам найдется! Она быстро пошла к выходу и, слава богу, не слышала, как Коробейников прошептал, глядя ей в след: - Правильно люди говорят, а я все не верил: что в семействе Мироновых не все ладно. Вот и Анна Викторовна вроде как заговариваться стала после исчезновения Якова Платоновича… А ведь самую страшную новость она еще не знает… И уткнулся снова в свои бумаги, все же время от времени огорченно покачивая головой.