Над вымыслом слезами обольюсь

Дома у Мироновых, действительно, все стояли у окон, дожидаясь полуночниц: Мария Тимофеевна у окна столовой, Виктор Иванович покуривал в кабинете, открыв форточку, Прасковья маячила у дверей. Олимпиада Тимофеевна с племянницей не успели взойти по ступенькам крыльца, как в прихожей собрались все домочадцы. Их встревоженные, осунувшиеся лица никак не вязались с радостным возбуждением вновь прибывших. - Жив, жив, Яков Платонович, - вывалила сразу с порога новость Олимпиада Тимофеевна. Виктор Иванович шумно выдохнул, а Мария Тимофеевна бросилась снимать с дочери шубку, потому что у той от холода уже пальцы не слушались. Прасковья взяла на себя боты. Когда мать освободила Анну от верхней одежды и взяла ее пальцы в свои, чтобы согреть ладони, дочь обратила на нее взгляд и повторила: - Мамочка, он меня любит, - потом подняла глаза на отца, - папочка, Яков жив. Родители улыбались, видя ее счастливое лицо, и даже не думали сказать слова упрека за столь позднее появление, за свои страхи об ее здоровье и прочее и тому подобное. Счастье, которым так и светилась практически совсем недавно таявшая на их глазах от горя дочь, искупало все и вся для них на этом свете. А Анна все поглаживала пальцами написанные строки, словно это увиденное тетей послание делало ее и ближе к Штольману, и придавало ей дополнительные силы на его поиски. Это послание, написанное лично ей, специально и только для нее, показывало, что она не ошиблась со своим выбором. Что железный трудяга, который, кажется, никогда не сворачивал от поставленной цели, и видел себя только в работе, когда надо было подумать о ней, становился нежным, заботливым и предусмотрительным. Что ее интересы, ее безопасность были для него на наипервейшем месте даже по сравнению со служебным долгом и обязанностями. Поставила открытку на буфетную полку. Мысленно попрощалась как с живым дорогим человеком: - До завтра, мой дорогой! Подожди до завтра, завтра мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Мы найдем тебя, под землей разыщем, вот увидишь! Только ты дождись меня… И пошла в свою комнату, усталая, но полная надежд на будущее счастье. На следующий день утро началось с большого семейного совещания за обеденным столом. Только вот открытка куда-то пропала. Анна хотела было сказать ей «доброе утро», но не увидела на прошлом месте. Надо бы было поискать, но все домашние уже собрались, расселись по своим обычным местам и глядели на Анну преданными любящими глазами. «Только скажи…» - было написано на их лицах. Анна вздохнула. - Мама, начнем с тебя. Дядя всегда удивлялся твоему чутью. Что тебе подсказывает твой внутренний голос? Мария Тимофеевна задумалась на мгновение, словно покопалась в своих ощущениях, а потом удрученно ответила: - Мой внутренний голос и чутье работают только внутри моей собственной семьи и моего дома. Здесь мне нет равных. Но на все происшествия за границами этого узкого круга я раньше даже не обращала никогда внимания и ничего в них не понимала. Я помогу тебе во всем, что ты скажешь, но сориентировать тебя в поисках пока не могу никак. - Папа, что скажешь ты? Как тебе кажется, где нам искать Якова? Виктор Иванович ринулся на ситуацию, как на врага: - Я все время говорил, что надо объехать окрестности города, прошерстить деревни близлежащие и далеко расположенные. Но ночь размышлений привела меня к тому, что поиски надо начать с разговора с полковником из Петербурга, как его звали? Который приехал в город сразу после исчезновения Штольмана. Полковник Варфоломеев, кажется? - Папа, давай завтра, не откладывая в долгий ящик, сядем на поезд и отправимся в Петербург? - Нет, детка, завтра не получится. Завтра мы должны будем сходить в полицию, уточнить у полицмейстера, кто такой этот Варфоломеев, узнать где, в каком отделе, департаменте полиции Петербурга он служит, может быть, даже удастся запастись рекомендательными письмами. А то прямо с улицы нас никто к нему не пропустит. - Папочка, как долго… Может, к вечеру тогда поедем? Олимпиада Тимофеевна, которая весь разговор сидела как на иголках, наконец, не вытерпела: - Нюшенька, а ты не хочешь спросить меня, что я придумала по розыскам твоего Якова Платоновича? И, не дожидаясь вопросов, выложила на стол ту самую открытку, которую забрала в полицейском управлении. Анна здесь же протянула к ней руку и пододвинула к себе поближе. - А я все думала, куда она исчезла, переживала, что потеряла, а это ты ее забрала. - Так, я Нюшечка, тоже все на нее глядела и думала. И вот что увидела. Вот посмотрите, что вы видите на ней изображено? Все пододвинулись ближе и стали разглядывать. Анна ответила: - Девушка… вышивает что-то. Олимпиада Тимофеевна торжествующе продолжала спрашивать: - А как она одета эта вышивальщица? - Народное на ней что-то. Вышитая рубаха, сарафан. - Вот-вот, что - «что-то»? Не «что-то», а вышивка, по которой мы сможем определить откуда, из какой точно местности происходит эта девушка. Виктор Иванович недоверчиво поинтересовался: - И как эта местность может быть связана с местом пребывания Штольмана? Олимпиада Тимофеевна недовольно поджала губы, но все же ответила: - На почтовых отделениях маленьких мест продаются открытки, связанные сюжетами с теми местами, иначе их никто покупать не будет. Вот я и думаю, что по узору на рубахе мы сможем определить хотя бы примерное место, откуда эта открытка была отослана. Виктор Иванович все же покачал головой: - А по штемпелю нельзя ничего определить? Они перевернули открытку. Но этот кусочек картона побывал в таком количестве рук, что чернила почтового штемпеля смылись на нем окончательно. Сам текст был еще читаем, но и то достаточно неразборчиво. Анна бережно забрала из рук тети картинку. - Знаешь, тетя, давай мы эту открытку оставим здесь, на буфете. И никто никуда ее уносить не будет. Мне так спокойнее. Свои розыски по узору ты все же проведи, может они дадут дополнительную ниточку. Но завтра мы с папой все же пойдем узнавать про полковника Варфоломеева и поедем к нему в Петербург. Правда, папа? Мария Тимофеевна хотела уже вставить и свое упреждающее всякие ужасы, напасти и страхи слово, но сдержалась, понимая, что ее все равно никто не послушает, а спорить с дочерью и мужем… «Я же только что пообещала свою посильную помощь во всем, так пусть мое молчание и будет им моим содействием», - подумала она и только покрепче сжала пальцы лежащих на столе ладоней. *** Утром следующего дня Виктор Иванович с дочерью имели честь посетить полицейский участок и имели довольно продолжительную беседу с господином полицмейстером Трегубовым. Николай Васильевич встретил посетителей с большим радушием: - Анна Викторовна, Антон Андреевич сообщил мне, как вы ему подсказали обстоятельства убийства в заведении маман. Несомненный криминалистический талант в вас пропадает, моя милая. Жаль, что женщин на службу в полицию не принимают, а то я бы зачислил вас в штатные сыщики. Виктор Иванович хотел было остановить эти излияния восторга, но дочь тихонько толкнула его локтем, подавая знак, чтобы не перебивал. Когда господин полицмейстер выговорился, Анна с приятной улыбкой спросила: - Николай Васильевич, мы с папой к вам просителями. - Все что угодно, Анна Викторовна, все что угодно! - Перед самым несчастьем, которое произошло с Яковом Платоновичем, наш город посетил… - Полковник Варфоломеев, вы хотите сказать? - Да, полковник Варфоломеев. Мы с папой хотели бы съездить к нему в Петербург, выяснить, не приходили ли к нему какие-нибудь сведения об обстоятельствах… Она запнулась, но Трегубов уже все понял и сам продолжил: - Смерти Якова Платоновича? Конечно, Анна Викторовна, конечно поезжайте. Правда, полковник не был нашему ведомству непосредственным начальником. Он ведь из дворцовой полиции, которая занимается только вопросами охраны императорской фамилии, а Штольман, как начальник сыскного отдела, да и мы все относимся к Министерству внутренних дел. - Почему же ему была у нас такая честь оказана? - Ну, милая моя, Анна Викторовна, правильнее сказать не честь, а особое внимание. Мы все обязаны по долгу службы оказывать всемерное содействие в работе подразделения дворцовой полиции. Да и начальник ее, полковник Ширинкин, имеет прямой и постоянный доступ к государю императору, а это, знаете ли, дорогого стоит. - Николай Васильевич, если Яков Платонович не был в непосредственном подчинении у полковника Варфоломеева, то почему тот мог решать все вопросы, связанные с его деятельностью, давать ему поручения и ожидать их неуклонного выполнения? - Ну, Анна Викторовна, если кто-нибудь из отделения дворцовой полиции даст мне какое-либо поручение, я тоже побегу его выполнять, как последний филер. Это все вопросы безопасности государя, что равнозначно безопасности государства. И никому об этом поручении рассказать не смогу: ни сослуживцу, ни начальнику, ни даже моему ненаглядному ангелу - жене. Безопасность государства, знаете ли! Гости согласно закивали и поднялись: - Спасибо за разъяснения, - проговорил Виктор Иванович. - И за содействие, - добавила его дочь. - Помилуйте, какое содействие, так слегка ввел в курс дела, а дальше уж вы сами. В Петербург. Скажите полковнику, что все наше управление очень сокрушается о Штольмане Якове Платоновиче. Когда они выходили, Анна по дороге завернула-таки в знакомую дверь, где за своим столом, как всегда сидел Антон Андреевич, а на стуле Штольмана, распустив шикарный хвост, расположился красивый серенький котенок. - Вот, познакомьтесь, Анна Викторовна, какой помощник у нас появился, - Коробейников, несмотря на любезный тон, был почему-то не очень рад помощнику. – На днях появился, выбрал себе это место и теперь никуда с него уходить не собирается. Его уж и прогоняли, и дверь закрывали, а он снова тут как тут. Самостоятельный такой. Котик открыл один глаз и на Анну блеснул такой знакомый серо-зеленый огонек, что у нее прямо сердце заколотилось. А Коробейников, между тем, продолжал: - Только вот кличку никак ему не подберем подходящую. Вернее, он как-то сам ни на какие не отзывается… Котик открыл уже оба глаза, поднялся на лапки, спрыгнул со стула и подошел к Анне. Он не мурлыкал, не урчал, не терся об ноги, а стоял и не мигая смотрел на нее, словно транслировал что-то свое или слушал, что о нем говорят. Антон Андреевич обрадовался: - Вот, видите, признал вас… Анна Викторовна, заберите вы его к себе. Я уж думал сам взять, но у меня квартирная хозяйка строгая, у нее у самой кошка. А котик чистый, воспитанный, ничего не рвет и не портит. Но все равно, не порядок в присутственном месте животное держать. Люди к нам разные приходят, могут не понять, и осудить. Возьмете? Анна уже и сама хотела предложить забрать животное, так что вопрос был решен сразу и окончательно. Она заглянула в такие знакомые и любимые глаза и протянула руки: - Ну, иди ко мне, будешь у нас Яковом Платоновичем, поехали домой. Котик, будто бы все понял, прыгнул на руки, лизнул ее в щеку и удобно устроился на плече. - Поцеловал вас, Анна Викторовна, - восхитился Коробейников, - надо же поблагодарил! Я же говорю, все понимает! Чудо, а не кот! Когда она вышла на улицу, где уже рядом с извозчиком дожидался отец, Виктор Иванович отреагировал мгновенно: - Аня, откуда у тебя такой зверь? Анна погладила бархатную шерстку: - Почему зверь? Нас Яковом Платоновичем зовут. Виктор Иванович покачал головой: - За какие такие заслуги он заслужил столь громкое имя? Анна уселась в коляску, положила кота на колени и закрыла от ветра полой шубки: - За хорошее поведение… Отец устроился радом на сиденье коляски и с сомнением добавил: - Посмотрим-посмотрим на его хорошее поведение… А то быстренько переименуем в Барсика. Но котик, действительно, оправдывая лестную характеристику, данную ему в полицейском управлении, и громкое имя, оказался чудо как умен и, действительно, со своим собственным достаточно непреклонным характером. В хозяйки он сразу и безоговорочно выбрал себе Анну, только ей одной разрешая сажать себя на колени, гладить брюшко и за ушком. Но не больше. И только у нее отзывался на уменьшительное «Яшенька». Все остальные члены семьи должны были звать его «Яковом Платоновичем», и только под этим именем он выполнял ожидаемые от себя действия: сходить поесть, выйти из комнаты или чего-нибудь еще. Никакого панибратства, никаких «кис-кис» – не существовало! Прасковья, какие бы деликатесы ему не предлагала, вообще должна была звать его «господин Штольман». Было невероятно забавно наблюдать, как та ходила с миской вокруг кота, который даже не открывал глаз на ее передвижения. И только тогда, когда она произносила: «Господин Штольман, пойдемте обедать,» - глаза открывались, кот в пружинистом прыжке оказывался впереди нее и в кухню входил как император, сопровождаемый слугами и приспешниками. Но самые невероятные события начались, когда пришла пора мартовских боев с окрестными котами. Яков Платонович, как истинный Штольман, должен был быть в любой драке победителем, яростно защищая свой дом и близлежащую территорию от всех и всяческих претендентов на нее. Иной раз после особо трудного боя он приползал весь окровавленный, иногда даже с висящими клоками шерсти, но притрагиваться к себе разрешал только Анне. Его дорогая хозяйка забирала его к себе в комнату и там уже мазала зеленкой раны, накладывала повязки, уговаривала поберечь себя. А он с благодарностью лизал ее руки и тихо скрипел от боли. День-два проходили в зализывании ран и тишине домашнего уюта. А потом снова бой, новые раны, новые победы и поражения…