Над вымыслом слезами обольюсь

И ведь как в воду глядела: так оно и вышло. Прибежал как-то вечером Митяй весь запыленный, усталый, но улыбающийся во весь свой щербатый рот (у мальчишки выпали молочные зубы, а постоянные еще не вылезли). - Тетя Аня, нашел я их. И теперь знаю, куда они ездят. Анна как была, только платок накинула, вскочила: - Веди скорее. Хорошо, тетя Липа ушла к Дарье Никитичне на другую половину посудачить, удерживать ее было некому. Так они и помчались - сначала к реке, потом по тропинке, ведущей по высокому ее берегу: впереди вихрастый мальчишка, а следом за ним вперевалочку, как уточка, но все равно споро и ловко, женщина в положении. По дороге Митяй еще успевал рассказывать: - Сижу я на крылечке пристани, подходит как всегда пароход. Публика питерская на нем, дачники и просто отдыхающие. Я уж и глядеть перестал, уходить собрался. И вдруг самыми последними сходят наши господа. И сами на себя не похожи, если бы я их раньше хорошо не разглядел, нипочем не узнал. Анна хоть и задыхалась, но спросила: - А что в них такого необычного, непохожего на прежних. - Ну, господин, как и был, такой же. А вот дама раньше была вся как серенькая мышка: скромная, незаметная. А теперь на ней шляпа во… - Митяй раздвинул свои руки в стороны, - перо на ней во. Какое на шляпе перо он показать не успел, потому что споткнулся и кубарем покатился вниз по склону высокого берега реки. Анна испуганно рванула за ним и тоже не удержалась и покатилась вниз. Задержалась она уже у самой воды. Митяй в ужасе смотрел на нее, боясь даже приблизиться, потому что не ожидал от этого падения своей беременной спутницы ничего хорошего. А Анна как представила, как она колобком или, скорее, мячиком, катилась под горку, и давай хохотать. Тут уж Митяй и полностью уверился, что тетя Аня совсем ума лишилась. Сел на корточки и стал горестно смотреть на эту картину, сокрушенно покачивая головой. Анна отсмеявшись, поднялась на ноги, вытерла слезы, и как ни в чем ни бывало обратилась к своему спутнику: - Ну что ты тяжело вздыхаешь? Нам с тобой еще бежать и бежать. Давай, помоги мне снова на кручу взобраться. Здесь по берегу реки тяжело идти, ноги в песке вязнут. Мальчишка радостно гигикнул и в пару минут, то толкая ее перед собой, то за руку за собой, втащил Анну на высокий берег, и они уже чуть медленнее, но все равно споро поспешили дальше. Совсем-совсем за городом, когда кончились уже и городские огороды, и начались какие-то бани и хозяйственные постройки, Митяй сделал предупреждающий жест: - Тетя Аня, посидите здесь, а я осмотрюсь всюду, а то сейчас прямо не помню, в какое строение они заходили. - Ты что же, никак не приметил? – рассердилась Анна. - Приметить-то я приметил, но сейчас идем с другой стороны, и мне все вроде незнакомо. Посидите, отдохните, а я побегаю, посмотрю. Анна села прямо на завалинку то ли домика, то ли баньки, прислонила голову к теплому нагретому солнцем дереву и закрыла глаза. Мерно жужжали осенние уже мухи, взлетая и садясь снова на теплое дерево. И вдруг сквозь накатившуюся дремоту она явно различила человеческий стон. Сон как рукой сняло. Откуда он мог раздаться? Анна огляделась. Звук более не повторялся, но она была твердо уверена, что это был стон, и человек был рядом. Сходила за один угол баньки, за другой, подняла голову и увидела под самой крышей узкую щель вроде окошка. Может, оттуда доносился этот звук? Она обошла сараюшку вокруг. Несмотря на внешнюю ветхость у той оказалась довольно крепкая дверь, закрытая на большой амбарный замок. Анна подергала замок, постучала в дверь, но за дверью молчали. Может, все-таки ошиблась? И тут вдруг звук повторился. И Митяй вырос как из-под земли. Зашептал: - Сами нашли? Как вы узнали? Анна толкала и дергала тяжелую дверь, но та стояла как вкопанная. Мальчик с деревенской сметкой сразу догадался: притащил откуда-то лопату, старый весь ржавый и разбитый топор, и они вдвоем попеременно стали бить по висячему замку, не обращая уже никакого внимания на создаваемый шум. Когда замок, наконец, слетел, и Анна, рывком открыв тяжелую дверь, вошла в избу, то сначала из-за темноты вообще ничего не увидела, потом на грубо сколоченном топчане из вороха темного тряпья стала вырисовываться фигура бородатого мужчины. Из-за этой широкой бороды и висящих вокруг растрепанных пасм волос, она приняла его за пьяного мужика и хотела уже выйти, как вдруг в нее взглянули такие знакомые, такие яркие, словно льдинки, такие родные глаза, что сердце у нее выпрыгнуло из груди и забилось где-то на уровне подбородка. А мужчина задергался на топчане, и тут Анна увидела, что крепкие веревки переплели его ступни и руки, привязав к ножкам топчана, а разрез рта перетягивает крепкий жгут... - Яков Платонович, - выдохом произнесла она, выплескивая радость обретения и ужас от вида его состояния. Заливая веревки слезами, сдирая ногти, они с Митяем принялись распутывать узлы. Штольман порывался что-то сказать, чем-то помочь, но из его горла вырывался только хрип. - Молчите, молчите, Яков Платонович, потом все объясните и расскажите… Господи, как хорошо, что я вас нашла, какое это счастье, - повторяла и повторяла Анна. - Что эти изверги с вами сделали, что с вами сделали! … Митяй, быстро беги за извозчиком, видишь, Якова Платоновича ноги не держат. И, действительно, Штольман попробовал было встать на ноги, но здесь же повалился снова на топчан. Только опершись на аннино плечо и помогая себе черенком от сломанной в сражении с дверью лопатой, он смог сделать те несколько шагов, которые отделяли его от косяка двери. Когда возница экипажа увидел, что в дверях появился страшный, худущий, заросший длинными волосами и бородой мужик, бережно поддерживаемый щуплой женщиной, то с испуга собрался было стегануть свою лошаденку и дать деру. Но строгий окрик: - Помогите мне, рубль дам на водку, - остановил замах на излете, и он тут же проворно слетел с козел, подставив с другой стороны вместо черенка свое немаленькое сильное плечо, а потом и просто руками водрузил еле-еле двигавшегося Штольмана на пассажирское место. Рядом с ним, крепко обняв его за плечи, села женщина, а мальчишка пристроился на облучке. *** Олимпиада Тимофеевна и Дарья Никитична стояли у ворот и от любопытства нетерпения аж подпрыгивали, не зная, куда подевались Анна с Митяем. Поэтому извозчика они заприметили сразу. И Анну с Митяем разглядели, только вот не могли взять в толк, что за страшный дикий мужик с ними едет. А когда Митяй за несколько шагов спрыгнул с пролетки и уже бегом припустился к матери с криком: «Нашли! Нашли!» - Олимпиада Тимофеевна дар речи потеряла, не желая верить своим глазам: уж очень этот субъект рядом с Нюшей не походил на того Штольмана, которого она видела в Затонске. Она даже пробормотала: «Господи, никак ошиблась Нюшечка! Какого-то голодранца прохвоста в дом тащит!» Тетушка в ступоре изумления наблюдала, как племянница бережно помогает этому голодранцу спуститься с высокой ступеньки пролетки, а возница на руках заносит его во двор. Из замешательства ее вывело деловое замечание: «Тетя, баню бы для Якова Платоновича». Хотя оно было на самом деле лишним, потому что по двору уже носился вихрем Митяй с дровами для растопки, бритвенными принадлежностями, чистым бельем - только рыжие вихры мелькали. Баню-то мальчишка растопил быстро, но самым сложным для него оказалось подобрать одежду для этого найденыша тети Ани. Вот тут уж Митяй умаялся носиться в галантерейную лавку и к портному. Откуда было взяться на тихой окраине уездного городишки штиблетам да гамашам, брюкам со штрипками и прочим городским выкрутасам? Поэтому к чайному столу Яков Платонович вышел из бани хоть и выбритый, но в сапогах, рубахе навыпуск, подпоясанной каким-то ремешком. Вымытые волосы были собраны в хвостик и завязаны тонким кожаным шнурком. Чай попили в смущенном молчании. Женщины боялись и спросить что, а Анна даже и не думала что-либо спрашивать, наслаждаясь просто присутствием своего новообретенного суженного. Молчание вдруг прервал сам Штольман, который хриплым голосом, совсем не похожим на прежний, обратился к хозяйке: - Дарья Никитична, мальчик у вас растет умный и бойкий, учиться ему надо. Дарья Никитична согласно кивнула головой: - Да уж, батюшка записал его в церковно-приходскую школу. - Да нет, что ему может дать эта школа? Дмитрий мечтает о военной карьере. Та даже не поняла сначала: - Какой такой Дмитрий? - Ваш сын, Дмитрий. Я с ним поговорил, поэкзаменовал, может быть, отдадим его в прогимназию при кадетском корпусе? Хозяйка даже руками замахала: - Так где ж денег таких взять, отец мой? - Мы с Анной Викторовной возьмем на себя все расходы. Правда, Анна Викторовна? Анна задумчиво погладила по голове Митяя, приглаживая непослушные вихры, и первый раз произнесла за столом: - Конечно, правда. А потом встала и вышла в свою комнату. Штольман сразу тоже поднялся и пошел за ней. Дверь прикрыл за собой плотно. Подошел, взял ее руки в свои. Откашлялся, все еще не совсем хорошо владея своим голосом: - Анна Викторовна, я должен немедленно доложить в полицию об участии в моем похищении господина Увакова с его сообщницей, чтобы их задержали, пока они не скрылись. Мне безотлагательно надо съездить в Петербург, подать заявление начальству об отставке, потому как участвовать далее в неблаговидных делах я не намерен. Она немигающим взглядом смотрела на него и, все еще продолжая молчать, словно ожидая дальнейшего объяснения, кивнула. На самом же деле она так любила его в этот момент, так рада была, что спасла, наконец, его, что ни о каких объяснениях, оправданиях или еще каких-либо разговорах и не помышляла. Только бы смотреть, как сел, встал, пошел, сказал что-то. Вот он сейчас перед ней живой, хотя и не вполне здоровый, но с каждой минутой все более и более набирающийся сил. И больше ничего не надо. Только бы наслаждаться его присутствием, его видом, просто его существованием. Она даже не очень слушала, что он там говорит. Только чувствовала, что в этом разговоре его что-то тревожит, что-то ему трудно дается, что-то он хочет выразить, но не находит слов. Хотя ей давно уже не нужны были никакие слова. Все она считывала какими-то внутренними невидимыми волнами, идущими между ними. Штольман между там продолжал: - На это потребуется день-два. А вас я попрошу завтра более здесь не оставаться, а отправиться к родителям. Я не скажу к свадьбе готовиться, но все же сделать необходимые распоряжения. Потому что через дней пять, максимум через неделю я собираюсь вернуться в Затонск, чтобы с вами обвенчаться. Потом лицо его дрогнуло. - Простите меня, но я действительно вынужден оставить вас, дело не терпит отлагательств. И после венчания, я думаю, мы поедем жить в Москву, там мне не раз предлагали место, но все не складывалось. Вот теперь час настал. А теперь уж поздно, позвольте откланяться, не буду стеснять вашу хозяйку, поеду ночевать в гостиницу. Замолчал и собрался уж было открыть дверь и выйти из комнаты. Анна чувствовала, как мысли и чувства мечутся внутри него, зажатые броней сдержанности. Знала, он видит ее новое состояние и хочет сказать, что счастлив, что любит, но не знает, как выразить, боится обидеть, страдает, что оставил ее так надолго одну, хоть и не по своей вине. Даже тот факт, что это именно она его теперь была его спасительницей, хотя раньше было наоборот… Дядя, когда-то давно употребил слово «ревнует», а теперь к ревности еще добавились страдания… И тогда она глубоко вздохнула и решилась ему помочь. Как? Сказать, назвать то самое главное, что уже было между ними, что тревожило его и которому он пока никак не мог подобрать слов. Поэтому она тихо-тихо, как бы про себя, прошептала: - Яков Платонович, подождите. Я хочу вам сказать… Вернее попросить… Я понимаю, что это выглядит, может быть, на ваш взгляд, несвоевременно, глупо и по-детски, особенно в моем теперешнем положении, но я все же должна сказать и от вас услышать… Яков Платонович, я люблю вас, и хочу выйти за вас замуж... Штольман при этих словах рухнул перед ней на колени, лицо его передернулось мучительной гримасой, а слова рванулись из горла словно поток, который долго-долго сдерживался, но вот теперь плотина исчезла, и мысли, чувства набегали и захлестывали друг на друга как волны: - Моя дорогая, драгоценная Анна Викторовна, я люблю вас, люблю больше жизни и умоляю стать моей женой. Я люблю вас уже давно, страстно, мучительно. Как я боролся с этой любовью, как не признавался самому себе, как гнал от себя, знает только Бог! Я чувствовал, что я вам не пара, что вы - молодая, светлая, чистая, зачем вам такой измученный и опустошённый жизнью человек, как я. Но вы наполнили мою жизнь такой радостью, таким светом, таким смыслом, что противиться этому чувству не было никаких сил… И я буду счастливейшим человеком на земле, когда назову вас своей женой. И перед богом и людьми назову себя отцом нашего ребенка. Ответьте мне, вы согласны составить мое счастье? Вы выйдите за меня замуж? Анна удовлетворённо засмеялась и якобы в шутку обхватила руками живот: - Пожалуй, да, мы согласны… составить ваше счастье. А потом продолжила, вспомнив давнее пророчество: - Любовь никогда не перестает… И вдруг Штольман, поднимаясь, подхватил: - А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь, но любовь из них больше… Кто бы мне сказал тому, прежнему, что находясь в смертельной опасности я буду верить и уповать на спасение, надеясь на две вещи, существование которых никогда не признавал раньше: на любовь и общение с потусторонним миром… Анна задумчиво произнесла: - А какая вторая? Яков удивленно на нее взглянул, улыбнулся и продолжил, указывая на открытку, которая лежала на видном месте на комоде: - Хорошая работа нашей почты.