Над вымыслом слезами обольюсь

Ах, да, одним поздним вечером, когда тревоги и эмоции, связанные с венчанием и родами уже улеглись и даже где-то забылись, Анечка маленькая благополучно спала в своей кроватке, а у ее счастливых родителей, бабушек и дедушки выдался небольшой отрезок свободного времени, они собрались за столом и потребовали от своего вновь приобретенного мужа и зятя полноценного рассказа, что же все-таки произошло в городе Затонске перед всеми известными событиями. Чтобы уже знать наверняка, не строить догадки да предположения. Вернее даже, дело было так. Яков Платонович сказал, что завтра он едет в Москву, искать квартиру для семьи, потому как они с Анной и дочерью вскорости покинут хоть и гостеприимный, но все же дом ее родителей. Мироновы очень огорчились, и только Олимпиада Тимофеевна почему-то забеспокоилась. И вот после вечернего чая она и завела этот разговор: - Яков Платонович, раз уж вы уезжаете, и мы не знаю, когда теперь увидимся, не поведаете ли вы нам, что все же приключилось с вами перед самыми святками, за что вас эти злодеи держали в застенке? Штольман с видимым трудом оторвался от поглаживания пальцев некоей особы, которая сидела с ним рядом и называлась супругой, и недоуменно воззрился на тетку своей жены: - Простите, что вы сказали? А супруга объяснила: - Тетушка не едет домой исключительно из любопытства, пока ты не расскажешь, что же все-таки произошло с тобой перед Рождеством, и почему ты оказался в той бане в Торжке? Он еще раз взглянул ей в глаза, увидел смешливые морщинки на переносице, словно она с трудом сдерживает хохот: - А тебе самой не интересно? Ты же меня ни о чем так и не спросила с тех самых пор? - Для меня важно, что ты здесь, рядом, живой и здоровый. Словно, если я начну спрашивать, то могу беду накликать, и опять вернутся эти страшные дни неизвестности. Поэтому для меня то прошлое закрыто, как стеной. - Что, и даже слушать не будешь? - Изволите смеяться, Яков Платонович, да? Да я же, как и тетя Липа, умираю от любопытства и праведного негодования по поводу злодейства Увакова и Элис. Олимпиада Тимофеевна сделала «страшные глаза», но на ее ужимки никто не смотрел, все не сводили заинтересованного взгляда с рассказчика, даже боясь вздохнуть, чтобы не пропустить нужного слова. Яков Платонович продолжал: - Только вы мне сначала скажите, нашлись миллионы князя? Анна махнула рукой: - Не миллионы, а около одного. Где-то треть все же унес Лассаль… Да, Антон Андреевич устроил засаду в доме князя и поймал Жана, который вернулся за деньгами. Он лучше всех знал дом и, в конце-концов, вычислил тайник, в который спрятал деньги лакей… - Да, - не утерпела и вступила в разговор Олимпиада Тимофеевна, - весь город потом судачил, что князь в кадке вместо пальмы решил деньги выращивать. - Это как? - Не понял Штольман. - А так, - усмехнулась Анна, - лакей спрятал деньги в кадку с пальмой, землей сверху присыпал, поэтому Лассаль не сразу догадался… Хотя, может это горничная ему подсказала: зарыть деньги, это женская хитрость. Ну давай рассказывай про Элис! - Как оказалось, Элис - никакая ни Элис, а племянница Курочкиной. - Не может быть! Я ходила в ее дом, училась у нее и не была знакома ни с какой племянницей. И потом же сама видела ее маленькой девочкой… Хотя, да, то, что Элис, став мадам Красногородской, сразу резко улучшила свой русский язык, вызвало и у меня подозрения… А где же настоящая Элис? - Умерла или убили… Про то мнимая Элис не признается. Зачем ей вешать на себя пособничество или недонесение об убийстве? Только жили в Петербурге в соседних домах рядом две девочки: похожие, с одинаковыми интересами, дружили, играли. Общались, в основном, по-английски. Тетка русской была гувернанткой англичанки, она и устроила это знакомство. Это всем нравилось: одна не забывала родной язык, а вторая учила таким образом иностранный. Вдруг отца Элис убивают. Элис приютила эта уже ей знакомая семья, знакомый дом. Все было бы хорошо, если бы взяли из доброты и милости, а не с дальним прицелом найти деньги, которые спрятал отец. Олимпиада Тимофеевна все же не выдержала: - Кто же знал о деньгах? Яков Платонович пожал плечами: - Вспоминая ту самую синюю тетрадь, я думаю, что Элис сама сказала что-то своей гувернантке. Может ей отец объяснял использование в своей работе ее дара сочинять стихи тем, что эти записи являются основой их благосостояния. Ну, в детском восприятии это преломилось в «богатство». Вот и говорила она о синей тетради, что там зашифровано их богатство. Ну а дальше, когда приехали в Затонск, поселились в доме, и полковника Лоуренса убили, Курочкина так и считала, что эта тетрадь - ключ к богатству. К золоту, драгоценностям… Странные люди, жила рядом, все видела, а такие наивные мечты! Сначала сама пробовала разгадать, потом подключила племянницу. - Да, вот, пожалуйста, объясни, как Уваков-то обо всем узнал? Меня очень удивило, когда я встретила их вдвоем в Торжке. И Нежинской ничего не сказал! – не утерпела и перебила рассказ Анна. - Ну, про Нежинскую все ясно: у них с Разумовским были свои отношения. Непростые для Нины Аркадьевны и чрезвычайно зависимые. А вот Илья Петрович Уваков – фигура самостоятельная и никому, кроме непосредственного начальства, не подчиненная… Он вел дело полковника Лоуренса, знал и про Курочкину, и про ее племянницу, и про причастность к английской шпионской сети князя Разумовского. Какие-то сведения использовал в своих интересах, если ему это было выгодно, какие-то вообще изъял из дела, считая, что если возникнут вопросы, то объяснит, что посчитал их неважными для расследования. К таким «неважным» относились и родственные связи Курочкиной. Какое в то время кому было дело до маленькой девочки, ее племянницы. Хотя, кстати, она была постарше дочери полковника. Меня все время настораживало, что девушка в судьбе которой ты, мой ангел, принимаешь такое живейшее участие, явно не выглядит на пятнадцать – шестнадцать лет, как ей должно было быть по материалам дела. - Да, ты прав… Поэтому-то я и видела ее призрак… Умерла она. А я все верить не хотела… Хорошо, рассказывай дальше. Кто убил Надежду Дмитриевну. - Судя по характеру нанесенной раны и способу убийства, идентичному убийству князя – убил Жиляев. Мне видится так, что Уваков держал под контролем все эти годы семью, так или иначе связанную с князем, как часть шпионской сети Лоуренса. Мало ли какие новые возникнут обстоятельства или объявятся новости. Вот они и объявились, когда Курочкина вызвала племянницу, написав, что кажется догадалась, как можно выжать деньги из синей тетради, раз уж так и не удается найти богатства. Она просила племянницу быть посредницей между ней и князем, которого она собиралась шантажировать… Здесь уж Уваков не зевал: очаровал племянницу, наобещал ей что-то очень ценное, возможно даже замуж за себя взять, как только разбогатеют, когда она выполнит задание, и послал в Затонск с Жиляевым, чтобы тетрадь никоем образом не попала к князю. Прибыв в Затонск те увидели, что князь уже там вместе со своим подручным Лассалем. Жиляев покрутился в городе, переодевшись в подмастерье, зашел к князю с каким-то поручением от Увакова, понял, что действовать надо стремительно, иначе вот-вот князь получит свою тетрадь… Племянница пустила Жиляева в дом, чтобы он ночью забрал тетрадь и поискал деньги Лоуренса. А тут, на их беду, прискакала Анна Викторовна. Пришлось срочно заставить старушку замолчать… - Яков Платонович, что вы такое говорите! – зазвучали возмущенные голоса его слушателей. - Но ведь, действительно, вся их четко спланированная операция стала рассыпаться на глазах: Анна нашла и забрала тетрадь, показала мне, мы передали ее на расшифровку, а у криптографа, который тоже решил заработать на секретах, отнял эту тетрадь уже Лассаль. Получается только зря укокошили старушку! - Яков, ты рассуждаешь безбожно! - Шучу я, шучу! В общем, пришлось им начинать все сначала. Придумали, что воспользуются твоими, Аня, поисками этой Элис и выдадут подставную фигуру, которая будет якобы Элис, и таким образом продолжат пугать князя разоблачениями, потому что эта якобы Элис все свои стихи помнит наизусть… Хотя, чего там помнить, все секреты за эти годы сто раз устарели! Знали бы они, что Варфоломеев мне выдал как наипервейшее задание - ни в коем случае не допустить, чтобы имя князя Разумовского, близкого приятеля дяди царя, было замарано хоть какими-то слухами, связанными с грязными, а уж тем более, шпионскими делишками! Анна задумчиво произнесла: - Да, Курочкина была дама с двойным или даже тройным дном. Никогда нельзя было понять ее настоящие чувства или мысли. Я объясняла эту черту ее английской сдержанностью… Так ты хочешь сказать, что Курочкину убили из-за подтверждения самого факта причастности к шпионской деятельности князя Разумовского? А я-то думала: из-за денег полковника Лоуренса... Яков Платонович с восхищением посмотрел на жену: - Умница, моя школа! Я тоже был не совсем уверен, поэтому всем заинтересованным лицам выдавал как крючок либо одну, либо другую версию. Одним говорил, что я нашел сведения, другим, что деньги. - Так ты нашел что-нибудь? - Нет, не нашел. Первым на меня вышел князь, решивший, что убив меня, он и концы свои шпионские в воду отправит. А вот Увакову с лже-Элис нужен был я живой, чтобы я выдал им несуществующие богатства Лоуренса. Поэтому они меня и похитили в поезде, в котором я, раненый, направлялся в Петербург. - Мне в видениях было, как тебя тащат по гостиничному коридору раненого. - Не столько раненого, как оглушенного… Лассаль постарался. Но повез меня в дом князя, надеясь там подержать. А тут сиделка - тайный агент Варфоломеева - сориентировалась и потихоньку меня довезла до железнодорожной станции, посадила на поезд в Петербург, а сама осталась, чтобы присмотреть за Брауном. - А кто был тем самым Кромвелем, ты догадался? - Конечно, как только ты нарисовала портрет курьера там у магистра. Это же был помощник Ильи Петровича. Я вообще Увакова сразу стал подозревать, так как знал его очень давно, и все его приемы по расследованию дел изучил еще в Петербурге. Он всегда любой допрос начинал с тех вопросов, ответы на которые знал отлично сам. Таким образом, он проверял, насколько правдивые и искренние ответы дает ему подозреваемый. Поэтому, если он меня спрашивал, где Элис и не английская ли она шпионка, мне было сразу ясно, что он отлично знает, где она, кто она такая, и что к Англии она никакого отношения не имеет. - Или почему, когда он застал нас вместе с Элис на твоей тайной квартире, он вместо того, чтобы обрадоваться, что нашел наконец ее, велел почему-то обыскивать меня, а Элис будто и не видел, хотя она явно что-то искала в этой квартире. Меня это еще тогда очень удивило и насторожило… Кстати, эта лже-Элис мне сказала, что это ты ей назвал адрес на Столярной… - Зачем мне рассказывать о тайной квартире всем встречным? Про квартиру знали только филеры. Ну, может быть, еще Уваков своими собственными путями узнал. - Значит, ей Уваков назвал адрес или Жиляев… А я подумала: «Даже мне не сказал, а Элис знает…» - Или вот еще вопрос мне Увакова, кто убил князя, и не на дуэли ли я это совершил… Что за глупость про дуэль! И время дуэли! Такая рань, что еще совсем темно. Кто стреляется в темноте? А вот для тайного свидания и убийства – самое подходящее. И по его вопросу я понял, что он сам отлично уже знает исполнителя. Не его ли собственный подручный? - Жиляев? - Да, скорее всего, он. Я уже говорил, что и твою Надежду Дмитриевну он приложил кирпичом к виску похожим способом. - Но зачем им убивать князя Разумовского? – Виктор Иванович задал возникший у всех присутствующих вопрос. Яков Платонович пожал плечами: - Когда идет такая серьезная игра не на жизнь, а на смерть, то начинают, как у нас выражаются профессионально, «зачищать хвосты». Возможно, князь что-то знал из прошлого Увакова или Жиляева, или еще чем-то помешал… Может, и это скорее всего так, поступил приказ на его устранение - вообще из Петербурга, я же говорил, что там были обеспокоены его шпионскими делишками. Я думаю, что князя вызвала на встречу Элис, написав письмо, как ее попросил Жиляев. Князь, в свою очередь, сам тоже хотел ее убить, понимая, что игра заканчивается, и поскольку Нина добыла уже результаты исследований Гордона Брауна, ему Элис с ее шпионскими разоблачениями уже не страшна. Поэтому взял пистолеты, мечтая потом свалить убийство на меня… - Вот тут-то ему и пригодился бы в оправдание якобы черновик вызова тебя на дуэль! - Анна как всегда, когда интенсивно о чем-то думала, накручивала локон на палец, а тут в озарении дернула рукой и чуть не вырвала у себя прядку. – Ой, как больно! Муж нежно взял ее руку в свои ладони и продолжил: - А уж как я у Жиляева в бане оказался, в которой меня держали несколько месяцев и истязали, как могли, практически доведя до смерти, я даже не помню. Видимо, стукнул Жиляев меня, как князя. Как голову не проломил, как и ему, удивляюсь! Голова у меня потом еще долгое время болела… Иной раз и сейчас мучают сильные боли. Если бы не ты, мой ангел, не знаю, сколько бы я еще протянул. Они уже потеряли надежду, что я им что-нибудь скажу, и просто ждали, когда сам умру, чтобы труп был не криминальный, если меня все-таки опознают… Не плачь, драгоценная моя, я твоими стараниями живой и здоровый… Яков Платонович крепко сжал обеими ладонями пальчики жены и запечатлел на них поцелуй, а потом осторожно смахнул слезинки с любимого лица… А все слушатели потихоньку вышли из комнаты, хотя двое из участников этой сцены, кажется, этого даже не заметили… Уже потом, в пустой столовой, Анна, сбрасывая с себя очарование глаз своего мужа, спросила: - Раз уж сегодня вечер воспоминаний и разъяснений, помнишь наш разговор на тропинке в самом начале знакомства, когда нашли труп кулачного бойца? - Кажется, да. Ты тогда была такая забавная, руки расставляла, на склад не пускала, заботилась… - А ты все сердился, говорил, что себя в обиду не дашь, что не привык к заботе, потому что живешь один … Я тебя тогда спросила, имея в виду Нину Аркадьевну, а что, она о вас не заботилась? А ты ответил, что все миновало, и не хочешь говорить… Ты тогда ведь не о Нине Аркадьевне говорил? - Нет… - А о ком? Теперь, когда я уже хорошо знаю тебя и ее, понимаю, что никакой заботы от нее вообще никому не было никогда… О ком, Яков? Кто о тебе сначала заботился, а потом обидел так, что и вспоминать не хотел? - Был в моей жизни человек… Заботился, любил… а потом исчез… - А ты? Ты любил? - Понимаешь… Это трудно объяснить так сразу… Ей нужна была защита от людей, от невзгод, нужен был дом… - Яков, я про любовь… - Ты знаешь, когда ты чувствуешь любовь, заботу другого человека, то не впустить этого человека в свою жизнь, продолжать оставаться равнодушным, неблагодарным невозможно, даже жестоко… А потом она исчезла… - Как исчезла? - И попросила её не искать… Тогда я дал себе слово об этом не вспоминать и больше никогда не допускать такой ситуации, чтобы кто-то обо мне заботился… - Я поняла… Поняла, это… больно. Муж поцеловал ее руку, которую продолжал держать. - Я даже не предполагал, что в моей жизни появится такое чудо на колесиках, не знал, что встречу тебя… - А ведь та папка, что ты велел мне хранить, все еще лежит спрятанная… - Тихо! Не вспоминай. Хорошо спрятанная? - Очень хорошо. - Вот и отлично! Пусть себе лежит. Авось никому никогда не понадобится. И никто о ней не вспомнит. Ты в нее не заглядывала? - Ты же не велел. - Боже мой, какая у меня послушная жена! - А у тебя были сомнения? - Никаких! Пойдем в спальню? - Слушаю и повинуюсь, мой повелитель! - Шахерезада моя! Ах да, а теперь о Якове Платоновиче Штольмане - сером и с шикарным хвостом. Анна правильно в самый первый момент заметила, глаза у обоих Яковов Платоновичей были одинаковые. Да и характер… похожий. Собственники - и тот и другой. Серому, конечно, пришлось уступить перед человеком. Но позиции он свои сдавал медленно: обижался, отказывался от еды, уходил из дома, заставляя Анну бегать по улицам, искать, звать по имени. Первое время городским кумушкам было, о чем посудачить, глядя, как барышня Миронова, вернее, теперь госпожа Штольман носилась по всем закоулкам и переулкам, забегая в каждую подворотню, заглядывая в каждый подвал, громко выкрикивая: «Яшенька, где ты, иди ко мне! Яков Платонович, Яшенька, домой, домой! Яков Платонович, сюда!» «Вот, - кивали сплетницы друг другу, - не успели обвенчаться, а уже… гуляет где-то, никак опять сбежал…» Сам Штольман, услышав от тети Липы эти слухи, хохотал так, что тетушка испугалась за его рассудок. И потом еще долго подначивал жену, когда та собиралась в очередной раз разыскивать кота по подворотням, что она «порочит его доброе имя отца и супруга». Хотя и эта история достаточно скоро закончилась, когда Яков Платонович Штольман окотилась двумя серенькими пушистыми голубоглазо-зеленоглазыми котятами. И стала Яниной Платоновной Штольман. И отзываться на Яночку. И полюбила хозяина до такой степени, что самые заветные, самые сладкие кусочки, которые ей перепадали с хозяйского стола, прятала только у него. Первое время Анна невероятно удивлялась, откуда появляются под мужниной подушкой то рыбьи кости, то кусок колбасы. Провести масштабное расследование ее заставила селедочная голова, которая провоняла всю постель. Оказалось, кухарка, а дело уже происходило в Москве, наградила Яночку за пойманную крысу большим куском селедки, венчавшейся роскошной головой. Селедку проказница съела, а уж самое сладкое – голову – могла доверить на хранение только любимому хозяину: уж он-то не обидит кошечку и не съест лакомство сам потихоньку... Все так, как когда-то говорил кое-кто знакомый нам не понаслышке: «Очень часто в жизни все совсем не так, как кажется вначале…» «Ну это уж, как водится» - продолжим мы.