antianti.social

he steals a kiss, a fond embrace, while evening breezes sigh

Намджун небезосновательно полагал, что лучше, чем обнимать сонного и помятого Джина, присосавшись к уродливым красно-жёлто-оранжево-синим отметинам на его шее, щедро оставленным им же в подарок (надо также полагать, что даже это уродство никак не сбавляет уровень восхитительности), пока тот умело заправляет сковородками на плите и, м-м-м-м, это блинчики с добавлением ванилина, — лучше может быть только его этот дурацкий утиный смех; губка, которую наяривают об стекло. Господи, Ким Сокджин — его личный сорт наркотика. Он так и нашёптывает ему на ушко, отчего Джинни хихикает уже не так по-дурацки, но ржать всё равно хочется с него, и спрашивает: «Это, блять, что? Сумерки?». Намджун с лыбой заявляет, теряя руки в складках своей же рубашки на чужом плечистом теле: — Я твой Эдвард Каллен, детка. Джин бьёт каштановой башкой его в грудь (это случайно вышло, просто не выдержал). — Боже, не-е-е-ет, изба-а-а-вь. А деревянная лопаточка в его кривущих и всё равно в ой каких прекрасных, пальцах жёстко напоминает: она может не только блины переворачивать, но и захерачить неплохо. За что ему такое вот на кухне? В своей же рубашечке белой, она ему идёт, так идёт — Намджун бы ему весь свой гардероб отдал. Или лучше так, когда на нём только рубашечка, чтобы удобнее было потом расстегивать. Намджуну батя говорил, когда у того юношеский максимализм пёр со всех щелей и школьниц своих таскал безбожно в кроватку: повстречает ещё охренительную блондиночку, а на ней рубашки твои, которые как на неё шили, снимать не захочешь, хоть в этом и трахай. Намджун свои прыщи перерос, гормоны перестали бушевать, а батя прав был про рубашки. Только Джинни его не блондинка (но его всегда можно попросить поэкспериментировать) и пола не женского (не то, чтобы Намджуну девочки не нравились — нравились), хотя принцесса из него просто охренительная. Эта его любовь необъяснимая к розовому и повадки заботливой мамаши, как будто Намджун, блять, не его парень, а сынуля. Порнхаб какой-то, честное слово; не-не, он приличный гражданин своей страны и нет у него всяких мерзких наклонностей. Иногда правда, совсем так малясь, он мечтательно раздевает Сокджина прямо на кухне, оставляя только...грёбаный фартук. Не больной ублюдок, просто «у меня специфические вкусы». Раздражают свои собственные грязные мыслишки, их бы только заряжать давними треками Энрике Иглесиаса. Шиз э дёрти, дёрти дэнсер... Оглушительные звонки в дверь в разгар охренительного обеда, после которого Сокджин обещал ему десерт, и, разумеется, этот десерт, о котором не говорят за столом своим детям родители, похабно переглядываясь. Звонки эти тоже раздражают. ...И когда Юнги застёгивает на его запястьях наручники, он тоже раздражается, но не сопротивляется. Это же Юнги, хилый злобный гном может и заехать за неподчинение. Джинни, всё ещё разнеженный лаской, появляется в коридоре, не стесняясь (да забыл он просто, что в одной рубашке). И лицо у него такое напуганное, перепуганное, полное недопонимание и стоит он, будто вот-вот кинется то ли к Намджуну, то ли к полицейскому, который его Намджуна скрутил — пиздить. У принцесски удар мощный, Намджун по себе знает. — Что всё это значит? — тоном грозного начальника спрашивает Сокджин. Юнги, видимо, только сейчас заметил маячащую позади в светлом коридоре фигурку прекрасного. Улыбнулся этой своей бесячей сучьей улыбкой, отсалютовал. — Привет, цыпа! Не ожидал встретить тебя здесь, — потом обращаясь уже к сотруднику и шлёпая по плечу. — Богом, веди в машину. — Бля, какого хрена происходит, Юнги? — пыхтит Сокджин и уже злой не на шутку. — Мужика твоего...пиздец, когда вы? А, ладно, не рассказывай, мне плевать, — ржёт, как скотина. — Задерживаю, короче. — По подозрению в чём? Юнги становится серьёзней, когда Намджуна уже уводят, перестаёт корчить рожицы свои. — По подозрению в убийстве. Сокджина, кажется, начинает трясти прямо там. Юнги не хотел, чтобы так. Он вообще его не ожидал увидеть. В смысле, догадывался, конечно, что принцесса не по девочкам, и даже дело бы не в любви к розовому. Просто...Намджун? Если у них всё так серьёзно, то ему жаль. Правда. Не Намджуна, конечно. Его он хочет поскорее засудить и заставить понести наказание за всё, что натворил и не. Сокджин, конечно, пафосная курица, но в жизни никому ничего плохого не делал. Это даже не потому что так сказала Джису, хотя ей он вот был склонен верить процентов на девяносто, оставив последние десять для полицейской души, которой нельзя всем и во всем доверять, а потому что Тэхён разрешил в этом убедиться. Хоть бы раз при всей своей сучьей натуре он чудику выговор сделал, лишил премии, зарплаты. Юнги так и говорит глазами, почти по-дружески сжимая его широкое плечо и сминая намджуновскую рубашку: п-р-о-с-т-и. И удаляется. Чонгук за последнюю неделю не делал почти ничего, кроме того, что шароебился по участку полицейскому, потом возвращался к себе домой, в затхлую и унылую квартиру, нажирался чем покрепче у телевизора, перебирая документы и чьи-то досье, там же и засыпал. И старался ни о чём (ни о ком, ни о кое-ком) не думать. Забыли, проехали, не возвращаемся, но иногда странно косился на дверь, надеясь, что к нему залетит кто-нибудь. Полтергейст, например. Асоциальной душе даже стало как-то скучно без компании (дурака с русыми волосами, его трапециевидной улыбки, длинных пальцев, всех кусочков, как же просто хотелось всего е г о). Мобильник заорал мелодией из Звёздных войн, он такую только на одного человека ставил. Юнги. — Подъезжай к участку. Кажется, я его нашёл. Чонгук сорвался пулей самой быстрой. Чуть не врезался на поворотах, чуть не переехал чью-то собаку на пешеходе, сигналил, как умалишенный. С тачкой бы поосторожнее только, она рабочая, потом за неё выплачивать. Залетел этой же пулей в отдел, едва ли не путаясь в собственных ногах и несясь по коридору, чтобы, наконец, посмотреть этой твари в глаза и выпотрошить из него всё, что выпотрошится. Сука, сука, сука. На допросе, прикованный сидел апатичный Намджун, скребя ногтями по поверхности стола. Сука. Чонгук мотает головой и не знает, куда и на кого смотреть. Останавливается-таки на худенькой фигуре Юнги, курящем и, видимо, озабоченным не меньше. — Это что за херня? — спрашивает он, оглядывая то своего недо-батю, то Намджуна. — Это Намджун, — отвечает Юнги, играя с бычками. — Вижу. Какого лешего он здесь? — Задержан. Я столько дней копал на него информацию, сейчас и поговорим. Намджун устало опирается о спинку стула. — Ты больной, Юнги. Не того взял. — А ты докажи, — огрызается низкий полицейский. — Каким образом? Поклясться на Библии, Коране, Трипитаке? Я могу, ты только принеси. Чонгук присаживается рядом и старается дышать ровнее. Если это реально Намджун, то он размажет его прямо тут, наплюет на приказы и правила. — Скажи, — начал Юнги, листая любопытную папку, — почему ты не сказал, что подружка кассира из музыкального магазина - твоя родная сестра? — Не знал, что тебе так интересна личная жизнь Лалисы, — усмехается Намджун. Мин посмотрел так, будто собирался порешать его за неудовлетворительные ответы, поэтому тот напрягся заметно и спокойно продолжил: — Ты не спрашивал лично у меня, да и с ней успел пообщаться. И это совершенно никак не относилось к делу. В общем-то, и да, и нет — решил про себя Чонгук, стуча пальцами в ожидании дальнейшего. Игра слишком затянулась. — Но это та самая тонкая связующая нить, ты же сам понимаешь. — Да, но это не доказательство. — Тогда вот ещё. Твоя квартира...Убитая жила прямо над тобой, у вас балконы с одной стороны выходят. Следов в её квартире не обнаружили, а камеры в коридоре никого не засекли. — Разумеется, я полез на балкон выше, грохнул её и вернулся домой. Потом вымыл руки с мылом, спрятал топор и вышел покурить, пока ждал вас. Юнги раздражается, чуть ли не швыряя окурки тому в лицо. — Я, блять, с тобой тут не собираюсь церемониться, урод. Слишком много совпадений. И чайные пакетики на дереве под окном Тэхёна, конечно же, вовсе не ты оставлял? — А похоже? — Намджунов сарказм стух под натиском грозных взглядов маленьких глаз напротив, он продолжил. — Серьёзно, зачем мне это? — Это у тебя надо спросить. — Я ничего не имел против той бабки, мы хорошо общались. И Тэхён...С ним тоже. — Признайся. Просто. Признайся. Намджун замолк. И смотрел такими...спокойными глазами, какими не смотрят, когда ты напуган и боишься, что тебя могут осудить за то, чего никогда даже в мыслях не появлялась совершать. Внимательный взгляд и его абсолютное безэмоциональное лицо не понравились Чонгуку, который было решил, что Юнги и его команда занимаются полнейшей хуйней, а Намджун тут просто случайно оказался. Он бы не стал убивать, не та ведь порода. Потом вглядываешься в это лицо, таинственное, как какое-нибудь безбрежное и неизвестное море. Начинаешь верить, что в шотландском озере Лох-Несс действительно обитает какое-то чудовище: не плезиозавр, так огромная змея. Змеёныш, чёртов змеёныш. А Юнги смотрит на него так внимательно и теми глазами, за которыми не понимаешь, чего ожидать. Юнги достаёт что-то из-за пазухи. В пакетике запечатанном. Швыряет на стол прямо под нос Намджуну. У Чонгука округляются глаза. И это нихрена не катит за чёртову явь. — Я тебя недооценил, Ким Намджун. Ты действительно умнее и мог бы стать полицейским. В пакете лежали пару тонких светлых волос. — И не сразу нашли. Мои перепроверили всё заново. В её квартире твои волосы, — он почти смотрел сквозь, не мог прямо. — Мне так мерзко от тебя, что даже ублюдком называть отказывается желание. А потом добавляет ко всему прочему: — Её золото у тебя в ящиках. Куча фотографий Ким Тэхёна на твоём ноуте. Я пока не знаю, как и когда ты умудрялся ему звонить и есть ли у тебя сообщники, и совсем ли ты потерял грёбаный рассудок, но выясню. У Чонгука пересыхает во рту. Да быть не может, блять... Юнги кивает кому-то из своих. — Уведи его. И обреченно падает лицом в сложенные ладони. Намджун провожает взглядом. Чонгук не знает, как его интерпретировать, но хочет казаться твёрже, потому что теряется во всём этом сумасшествии. Волосы? Почему сейчас, откуда? Каким образом? Зачем? Это всё ещё предстояло выпытывать, но главный козырь вытянули из колоды. Намджун шёл с удивительным послушанием и расслабленным взглядом. Чонгук бы списал это всё с удовольствием на его по натуре характер буддистского монаха, но было кое-что, отчего не списывалось. Глаза...маньяка? Юнги достал кое-что ещё из кармана. Все напряглись, но того не стоило — обычные сигареты. Затравленный зверёк, пойманный в клеточку собственных мыслей. В коридоре на своих двух подбежал Сокджин. Охренеть, а он что тут сейчас забыл? Сокджину всё равно, у него из глаз струится. Прорвало не на шутку. Удивительно, но на нём нет ничего розового, и лицо он старательно сначала пытался спрятать под козырьком чёрной кепки. Видимо, увидел Намджуна в наручниках и не смог совладать с собой. Чонгуку его даже жалко стало. Если бы его любимого человека вели в наручниках как убийцу-маньяка, он бы тоже, возможно, разрыдался посреди коридора, в котором слонялись копы с кофейком в руках. Намджун смотрит на него тоже жалобно, но ничего не может сказать, потом как-то одними губами умудряется показать: «Тш-ш-ш, не плачь, не плачь». А тот, естественно, уже не сдерживает свою дамбу совсем и как прорывает: всхлипы-всхлипы-всхлипы, а потом плечи трясутся и руки, как у пожилого с тремором, зубы стучат от ужаса друг о друга и лицо красное-красное от слёз, которые он этими дрожащими руками размазывает. У него на джинсовке с задней стороны вышито белым: WHERE IS MY MIND? Чонгуку тоже интересно — WHERE. Юнги заводит высоченного ревущего тихо Джина к себе в кабинет, кивая остальным головой: «Свободны». В миг преображается из плохого полицейского в доброго старого деду. Гладит утешающим жестом того по спине, проезжая пальцами по белому шрифту на джинсовой куртке, и ничего. Ничего не может сказать. Ни что всё будет хорошо, ни что он справится и когда-нибудь смирится с тем, что тот, кого он, возможно, сильно-сильно любит не тот, кем казался. У него ещё не зажили синяки на теле. И тупой скопившийся ностальгический мусор счастья ещё не скоро вынесут. Подождать до тех времён, когда отступит и утихомирится, а слёзы перестанут застилать глаза. Не сегодня, не завтра. Возможно, вообще никогда. Несчастная Изабелла Свон со своим возлюбленным-кровососом. Запахло горьким миндалем, по Маркесу — наводило о несчастной любви. Чонгук возвращается домой поздно, всё ещё опьяненный тем, что наблюдал днём и не верящий. В смысле, звонки прекратились, улики даже обнаружили, за которые, если ещё покопаться, а Намджун добровольно поделится подробностями, то и посадить можно за решётку надолго. Самое главное, что дух покойной бабки с проломленным черепом сможет, наконец, спокойно отсыпаться в могиле и не приходить во снах. И ничего не угрожает его человеку. Чонгук, конечно, даже не предполагает, кто его надоумил решить, что это его человек: плачущий ли Джин в коридоре полицейского участка; Юнги, у которого Джису теперь в телефоне меченная как «Чичупикачу» (и откуда такая убогая фантазия, ебать, хён?), а может соседка снизу, которая недавно вышла замуж или святое провидение. Ему чертовски нравились эти руки, эти пальцы, сжимающие его бедра на диване, и весь он, до жути уютный, компактный и завёрнутый в своё одеяло, взъерошенный, горящий, бешеный. И целовать его было как взрыв грёбаных фейерверков, которые они с Юнги пускали каждое Рождество. И держать его в своих руках — неугомонного мальчишку. И слушать его бесконечные разговоры, трещалка чёртов, fm радио, просто наказание божье. И тем не менее, подарок судьбы интроверту. Завести своего одного человека вместо сотни ненужных. Он было подорвался к выходу в одной чёртовой футболке, с тупой улыбкой, которую не получалось сдержать, когда думаешь о той — трапецевидной и ещё более тупой, потому что всегда лыбится и трещит, как дятел. Долбодятел. Открывает дверь, а там — ну пиздец совершенный и виноватый — этот самый долбодятел с легким рюкзаком за спиной и взглядом Хатико, который ждал, пока хозяин дверь откроет. Он мнётся на пороге, дёргая нервно ремешок рюкзачка. — Я хотел постучать, — потом, видимо, решает, что лучше дополнить. — Четыре раза, а потом позвонить, но вдруг передумал и уже было собирался уйти. Нет-нет, правда, если я буду мешать твоей работе, а я не хочу мешать, серьёзно, но мне было так одиноко там одному и Намджуна нет. И потом звонил Чимин, он волнуется и спрашивает, чего к нему заезжал полицейский, а я соврал, что это просто так, потому что это...Ха-ха, мой парень? Он волнуется и всё такое, но на самом деле, я бы не стал, ты же знаешь. То есть, я не считаю Юнги не классным, но как-то странно бы да, аха-ха? Мой парень...Юнги и я...Не мог же я сказать, что уже совс... — Господи, заткнись, — ржёт Чонгук. Ржёт так счастливо, что сердце вместе со смехом вот-вот готово вылететь через рот. А потом хватает и тащит внутрь. Легче сердцу не становится. Ему радостно от того, как Тэхён ест в его квартире, чуть ли не виляет хвостиком, когда жует бутерброд и рассказывает, что съездил к маме на выходные. Чонгук там где-то в прострации между его разговорами и глазами. Сияют, как вымытые только фужеры, фосфоресцируют и беснуются звёздочками. Как он мог смотреть на него так поверхностно в их первую встречу? Разглядывать, но не замечать. Отключил мозг, не захотел принимать ни одного человека и подпускать тоже не решался. Тэхён как настырный облезлый уличный кот — сам напросился и сам заставил к себе привязаться. Он почти безостановочно рассказывает о делах папы, маминых закусках и о том, как ему пиздецки хорошо, когда не звонят всякие пранкеры со своими приколами. И он хочет познакомить его с Чимином? Потому что Чимин — это его самый лучший друг на свете, и Тэхёну хочется познакомить этого самого лучшего друга на свете с. Другим другом? Друзья моих друзей — мои друзья? Чонгук почему-то так и спрашивает, тупо хлопая глазами и ожидая чего-то, чего сам не знает хотел бы ожидать от. Тэхён становится молчаливым и задумчивым, переваривая, а может просто смотрит на то, какая у Чонгука белоснежно чистая футболка или глаза красивые? Да фиг знает — что у него там в голове вертится. Никогда не поймёшь, пока он сам не скажет. Чудик чудиком, но ему не хочется чудить тогда, когда всё самое важное было собрано, а последние пачки печенья с оригинальным солёным вкусом он тоже впихнул в рюкзак и великодушно разложил по кухонным шкафам чужой квартиры. Тэхён подходит ближе, мотает головой, тянет пальцы, руки вокруг шеи. — Не хочу дружить с тобой. Может, если бы Чонгук не сжал его футболку на спине, он бы замолчал. — Хочу быть вместо журнала Плейбой. И как-то тянет соплями, когда Чонгук приглушенно отвечает: — Будешь лучше. Тэхён почему-то сам отвёл его в спальню и начал раздевать без ложного стыда, предварительно потушив свет. Принялся стягивать с себя всё, что должно было полететь нахрен ещё тогда — в его чёртовой квартире в ту ночь, когда он подписался на «Дом восковых фигур», а сам шутил и цитировал «Сумерки», как последний долбоёб, не желая мириться с реальностью и тем, что давно перестал смотреть на него, как на простого полицейского. Ирония, но это было взаимно. Чонгук лежал навзничь и пытался взять себя в руки, снова не зная, куда брызгать счастьем, которым удостоили. Тэхён сказал: «Не смотри». Тот спросил, почему, не отрывая глаз от потолка. — Потому что тебе не понравится, — ответил он. И тогда Чонгук посмотрел на него, обнажённого до пят, и увидел таким, каким и представлял. Опавшие плечи, смуглая кожа, без всяких шрамов и царапин, как идеально выглаженный и только что выпущённый. Новехонький экземпляр Плейтэхёна. Расписался и получил. Бока тёплые, как у кота. И губы тоже. Чонгуку вскружило голову, раздробило на маленькие части и захотелось завести кота. Тэхёну хотелось большего: максимально впрыснуть в себя дозу этого сумасшествия и удавиться этим. Врубить на фоне композицию Tokio Hotel и ждать, пока Чонгук разложит его. На молекулы. Замучает до протонов и превратив в жалкую атомную пыль. Фи-и-ил ит о-о-о-л-л-л, донт лук бэк, джаст лет ит гоу... Это до жути неловко, когда полностью голые, прижимаетесь кожей к коже и не можете перевести дыхание, пока феерично целуетесь; это до покалывания в каждой части тела охренительно. Этот микс пугает, радует, разрывает, хочется ещё. Чонгук будто слышит это мысленное "ещё-ё-ё-ё", сжимает с такой силой кожу на боках, спускается ниже, давит-таки из паршивца ахи. Тот хнычет, потому что нравится и не хочет скорейшей кульминации. Ему нужны эти эпизоды на кассетах, дисках. Дикость, пьянство без алкоголя. Это, наверное, лишнее, но Чонгуку хочется, чтобы хныкающий знал: — Больно не будет, ты у меня не первый, — и дышит загнанно, пошло. Тэхён облизывается. Оборжаться, конечно, но самый социальный из них говорит: — А ты у меня первый, — снова присосавшись губами к чужим. Да клал он на всех девчонок Чонгука, которые побывали в его постели. Они никогда не были в его мыслях, глазах и не открывали антисоциальных ворот. Это его антисоциальный человек. Ему позволено куда больше. Постель — лишь часть договора. Просто подарок, сюрприз, вишенка на торте доверия. Это не зайти далеко, это просто быть великодушным и отдаваться там, где не стыдно. Когда всё другое уже открыто, а остальное остаётся просто на изучение. Сходи, посмотри, может понравится? Я всё равно уже твой, а ты уже мой. Фил ит олл. Чонгуку хочется его разложить. Он взял Тэхёна за руку и положил себе на грудь: тот почувствовал, как почти под кожей молодое неуемное сердце колотится с такой же силой и безудержной резвостью, как у подростка. Улыбнулся и позволил себя разложить на кровати, прибить кисти и растерзать. Зайчик сам медведю поддался. Или лемур. Он не так давно посмотрел третью часть Мадагаскара и нашёл себя в короле Джулиане, а в цирковой медведице Соне — Чонгука. Почти заржал от поразительного сходства, но вовремя отвлёкся. Вспомнил, пока ему целовали шею, с ума сходила там сонная артерия, жалобно пытался указать на рюкзак в углу: там всё, что нужно, он в интернете вычитал про то, как это между мужиками бывает. Подготовился, в аптеке краснел, как девчушка, пойманная за просмотром порнушки, но зато нашёл в себе смелость. Чонгук даже не посмеялся, когда достал необходимое. Выливал столько, сколько потребуется на ладонь и не отводил взгляд. Тэхён отвернулся сам. Это же пиздец, за кого он его принимает. В детстве это не имело значения. Он обещал маме, что не свяжет жизнь с плохой девочкой, а сегодня так и не рассказал, что был только вчера не уверен в правильности своего решения, но сегодня, стоя на пороге, намерен — очень хочет связать с одним молодым человеком. Не плохим, он ведь за закон. Мама бы поняла, наверняка. Не то, чтобы он проявлял какие-то чувства к мальчикам прежде, но это был не мальчик? Это был Чонгук. Какой-то внезапно подувший ветер, к которому привык. Скачок давления, разболевшаяся голова, а потом, полное и необходимое, привыкание. У Тэхёна в горле застревает не то стон, не то крик, не то просто обыкновенное желание проораться от новых ощущений. Чонгук вёл себя так, будто делает это каждый день. Не боялся. Прижался, а там — стучащее чокнутое сердце. Тэхён заёрзал пятками по простыне, заскользил коленками по линиям чужой талии, пока не сомкнул ноги за спиной. Понял — кому-то из них надо было не бояться, чтобы защитить другого. Всхлипнул — это от того, какой он хороший с ним всегда был и сейчас; какой нежный, но больно всё равно, чуть-чуть неприятно, потому что какой-то пиздец. Застонал — потому что хорошо, потому что его целуют в губы, нос, подбородок, испепеляют всё лицо и делятся теплом. Так вообще никогда тепло ночью не бывало, даже в самые жаркие июльские дни. Чонгук ему свой календарь и свой месяц подарил безвозвратно. Пошли невнятности, кое-что Тэхён вычленил из бесконечного потока слов — Тэхёнтэхёнтэхёнтэхён. Это не то, когда тебя по имени объявляют в микрофон победителем лотереи. Это — много лучше. Тэхён и его стоны — акустически громче. Чонгук от него такого задыхается. И двигается, двигается, двигается...

I drove the keys I drove the keys In the seas of your priority