antianti.social

Сны, в которых ты сидишь на краю обрыва, свесив босые ступни и наигрывая легкую мелодию на гитаре, пока кусок той земли, на которой ты находишься, плывёт среди облачков по абсолютно голубенькому небу, а позади крутится-крутится мельница, не должны казаться наркоманскими. Чонгуку и не кажутся — он продолжает наигрывать свои аккорды, подставляя лицо тёплому ветерку и не надо смотреть на руки, потому что мелодию выучил наизусть. В облаках, весёлый и прелестный, пляшет ламантин. От одного к другому. Машет и качается, улыбается и резвится. Кое-кого напоминает до ужаса, хочется дотянуться, но под ногами километры до земли, а летать он не умеет. Вертится мельница, плывёт островок земли, и он с гитарой дальше, дальше, всё дальше, до горизонта. Чонгук медленно открывает глаза, потому что чей-то приглушённый и сонный смех совсем рядом доносится, и это точно не плывущий в облаках ламантин. Километры до земли с такой высоты, а до лица Тэхёна сантиметра, может, три. Линеечкой бы высчитать как-нибудь позже. Тэхён не спит, говорит с кем-то по мобильнику, то улыбнется, то засмеётся. Солнечный луч, пробравшись сквозь кружево занавесок, коснулся его щек своим теплом, зажег золотистые волосы и мягкие глаза. Быть может, тот же луч зарумянил лицо Чонгука, зажег и его глаза. Тэхён одними губами показывает ему: «Ма-ма». Почёсывает за ушком, как это делают зверушкам, ждёт чего-то. Чонгук не умеет мурчать (рычать, разве что), потому касается губами там, где ритмично пульсирует лучевая артерия. Вслушивается, наглаживает по чужим бедрам, спрятанным под большим одеялом. — Всё хорошо, правда, — говорит Тэхён в трубку, улыбается. — Очень хорошо. Чонгук слышит голос его матери, когда птицы за окном, наконец, затихают. — Она тебя не обижает, надеюсь?— смеются с той стороны линии; смех очень напоминает тэхёнов. Добрый, лёгкий, не колокольчатый и не громкий. Тэхён, видимо, набирается сил, чтобы сказать так, как есть; выдерживает паузу. Отвечает: — Он не обижает меня, — сам не знает, к чему, но добавляет уверенно. — Он меня любит. Женщина, видимо, тоже пытается набраться сил и стихает на жалкие несколько секунд, но отвечает нежнее и будто бы...Расцвел голос? — Познакомишь нас с ним? В такой момент хочется незамедлительно и поскорей, поэтому: — Да, — жмётся к чужому телу теснее, прячет все свои трапеции у него на груди, горит-горит. У Чонгука не грудь, а аэродром целый: только боинги пускать. И теплее, чем если бы ткнуться в шерсть медвежью. Тэхён лепечет: — Да, да, да. Конечно, я...Привезу его на выходных. Может быть. Он работает, у меня отпуск. Попрошу его...В общем, правда, мам, очень хочу, чтобы вы... Чонгук смеётся в голос. Какое предательство, ведь мама услышит тотчас, всё поймёт. Он просто не смог совладать с собой: этот набор слов, который он генерирует, когда теряется или стесняется...Как описание товаров на Алиэкспресс. Надо бы как-нибудь ему видео запилить, пусть полюбуется на себя со стороны — смешного и растерянного. Мама, похоже, различает чужое присутствие в раннее утро (ой, интересно, что же он там делал, мм?), смеётся сама. — Ждём-с обоих! Тэхён старательно пытается не ударить Чонгука по наглой морде, прощается с мамой и отключается. — Охренел совсем, — подразумевая за этим мол, зачем сдал нас сейчас с потрохами, стыд-позор. Чонгука, кажется, это звание ни капельки не возмущает. Как есть. Обнимает Тэхёна так, чтобы знал, что это вот всё. Больше никуда он его и никогда, как бы не рвался потом. Прикидывает и говорит: — Эй, он не обижает тебя, — трётся медвежьей щёчкой, — он тебя любит. Тэхён ему готов поклоняться был. Это то настоящее пылкое поклонение, столь превозносимое и писателями и простыми смертными, когда влюбленный, сумев наконец сделать металл податливым, получает награду за свои труды и вступает в жизнь счастливую, как звон свадебных колоколов. За каким-то хреном какой-то шкет где-то на этой планете решает, что испортить громким оповещением о сообщении момент проявления самых трепетных чувств — отличная идея. Тэхён забавно корчит лицо, так и говоря: «Неловко вышло, щас я разберусь». Чонгук его спихивает с кровати, приправляет это ударом подушкой, а потом ещё по-скотски ржёт, когда попадает прямо по тыкве. Цель — гол!!! Тот цокает, но подушкой швыряет в ответ, сам улыбается, потому что довольный (довольней будет лишь котик, обожравшийся мятой). Ему не очень нравится то, что отсвечивает на экране айфона. Это электронная почта от человека с каким-то хипстерским ником. Тэхён хмурит брови, уже готовый пометить прочитанное как спам. Чонгук не сразу догоняет в чём дело, но спрашивает чуть погодя, когда замечает стеклянные глаза. — Ты чего? Кто это? На него не реагируют: стоит как парализованный и сверлит взглядом. — Оглох? — выхватывает из рук содержимое. А потом округляет глаза. Бросает чужое имущество на кровать, стараясь нашарить среди брошенных на полу вещей свои. Блять, блять, блять. И набирает со скоростью стрелы единственный всегда доступный для него номер. Юнги слушает его внимательно, а потом говорит, что пришлёт машину за Тэхёном. Наказывает: если хочешь защитить — не подставляйся. Чонгук злобно скалит зубы, чтобы не разораться в ответ. Никто в этом ему не виноват. Не Юнги точно. Он только лучшего хочет, поэтому его надо слушать. Тэхён просит его не волноваться, но трудно заставить другого, когда не можешь перестать сам. Он не за себя боится, за всех. За родителей, которые ждут, там, в совсем другом городе; за Чимина, который тоже ждёт и не дождётся. За Чонгука, у которого в глазах совершенно точно — отчаяние. Тупик, из которого он не понимает, как выбираться так, чтобы не поцарапать об углы одного и не сдохнуть самому. Когда Богом сигналит, они уже стоят на улице и хер там знает, что в таких ситуациях говорить. Тэхёна как будто от него с силой отрывают. Юнги сказал, что другого выхода пока нет. Надо вывезти его аккуратно в участок; там, где точно защитят. Мин прекрасно знал, что Чонгук полезет на рожон, потому-то и предупредил — о них знают и самым тупым решением будет ехать туда вместе. Порознь можно запутать. Плюс он прислал подчиненного, ошибки быть не может. Чонгук было чуть не ляпнул Тэхёну о том, где Намджун и по какой пизде поехало всё, если это в действительности вовсе не он теперь. Значит, больная мразь на свободе и тут грозит опасность. Тэхён не трепетная кукла и в состоянии себя защитить; почему все всегда считали, что он трусишка, которая только и может, что заныкаться где-нибудь у себя в норе. Погода такая же блядская, как и ситуация. Чонгук разворачивает его на полпути, хватает за ворот рубашки и целует так, как будто у него вот-вот заберут его человека и отправят на самолёте в какую-нибудь Новую Зеландию, где тяжело будет потом найти. Тэхён отвечает и не хочет. Вот так вот сейчас уезжать куда-то. У них же должно быть всё по-человечески: совместный душ, завтрак, кофе, а не так. И почему-то совсем не стыдно за себя, за свои руки вокруг его шеи и свои слабости; за то, что это всё на улице, зато натурально, искренне и, — ну, пожалуйста, не отдавай меня никому. Богом сигналит второй раз, чтобы поторапливались, и приходится уступить. Отпустить из своих рук своё же сокровище. Он потом его обязательно зацелует до полусмерти, когда они со всем этим дерьмом разберутся. Наступит покой для всех. А после они уедут к его родителям погостить, как те и просили. Затем ещё куда-нибудь — море, пляж, все это любят. Гитара тоже будет, ламантины, облака. Он ему всё отдаст, только пусть попросит. Когда машина трогается и теряется в только осевшем утреннем тумане, Чонгук понимает, что что-то определённо пошло не так. Ему вспомнился экран ещё не погасшего мобильника Тэхёна, на нём: antianti.social Я продолжу поиски до тех пор, пока не отыщу её. Когда мимо его, заляпанного пятнами от лужи, окна проплывают пару силуэтов, Тэхён задумывается над тем, что вообще происходит. Всё припёрло так циклично, будто бы неизвестный, там, на своём верху, крутил барабан, где выпадали билетики с предстоящим. Он бы хотел весь исход предвидеть, как все те чуваки из «Final Destination», чтобы успеть отследить количество будущих смертей и попытаться встать наперекор судьбе. Но смерть не обманешь — это только отсрочка. Еще издревле люди боялись смерти и той неопределенности, что она несет за собой, и потому пытались отсрочить визит мрачного жнеца на как можно больший период времени. Всевозможные чудодейственные добавки в пищу, пересадка органов или отдых в оздоровительных санаториях этому якобы способствовали, но если ты уже попал к Смерти в список, то оно свое все равно возьмет. Если тебе суждено умереть, но ты чудом избежал смерти, то ты все равно умрешь. И ему как-то между прочим вспомнилась муха. Та самая, офисная, бьющаяся об стекло. Она, может, не хотела. Никогда не хотела помирать так рано, но ей пришло свыше, что она умрёт, допустим, от удара мухобойкой каким-нибудь сотрудником. А ей бы так не хотелось умирать, корчась в агонии и понимая, что её только что долбанули мухобойкой до смерти. Она старалась, но иного пути не нашла. Ей, маленькой и глупой, вспомнился вдруг апоптоз — регулируемый процесс клеточной гибели. Когда самоуничтожаются клеточные дефекты. И зачем ей было ждать этой смерти или бегать от неё, когда она поняла, что тёмный жнец рядом? Вопрос решился по-другому: просто взять и покончить с этим...самой, чтобы никто не сделал это. Тэхён оттряхнул голову, слишком много думал не о том. Зачем ему суицид бедной мухи, если есть где-то Чонгук, ради которого он бы прямо сейчас выскочил из машины, наплевав на приказы Юнги, туманы и холод. Убежать к нему и снова почувствовать себя дома. Там, где однажды открыли ворота, они будут открываться для тебя всегда. По радио играла знакомая песня. Тэхён впервые за всё свое пребывание в машине почувствовал, что хочет улыбаться: мама часто включала её, когда он ещё жил с ними, несмышленый проказник. Странно, но он не слушал её вот уже несколько лет, а она всё ещё крепко ассоциировалась с тем беззаботным детством без всяких убийств, телефонных звонков, офисных заёбов. В её рабочем кабинете стоял патефон, где Американский Квартет играл чуть ли не 24/7, потому что маме до безумия нравилось их творчество, а в особенности именно эта композиция. Песня была одной из самых популярных среди песен 1911 года, уступая разве что «Alexander's Ragtime Band» Ирвинга Берлина. Тэхён, расслабленный и довольный (в машине ещё и тепло), сказал: — Не знал, что по радио её ещё крутят, — обращаясь к водителю, — какой это канал? — Это диск, — ответил Богом, заворачивая по переулкам. — Мой диск. — У тебя отличный вкус, — улыбнулся Тэхён. — Моя мама очень любила эту их композицию. А потом он вдруг вслушался внимательнее в вокал Уолтера Ван Бранта...

When I was a boy my mother often said to me: "Get married, boy, and see how happy you will be" I have looked all over, but no girlie I can find, Who seems to be just like the little girl I have in mind, I will have to look around until the right one I have found.

Может, он строил иллюзии или ударился где-то головой, но его познаний в английском вдруг хватило, чтобы сложить два плюс два, и соединить отдельные бусинки на тоненькой ниточке:

Когда я был маленьким, мама часто говорила мне: «Женись, сынок, и ты поймёшь, как счастлив ты можешь быть». Я искал повсюду, но так и не смог найти ту единственную, которая была бы похожа на девушку, чей образ стоит перед моими глазами. Я продолжу поиски до тех пор, пока не отыщу её.

— Гарри фон Тилзер и Уильям Диллон были гениями, скажи ведь? — отозвался Богом, прерывая чужие мысли, плавно перемещая машину. — Всегда любил Американский Квартет больше, чем Инк Спотс, несмотря на их колоссальный успех в шоубизе. Представляешь, они потом не включали её мне совсем? Заменили на эту долбаную «Ай донт вонт ту сэт зи ворлд он файер». Она не то ведь, понимаешь? Миссис Ким...Миссис Ким...Я так скучал, а она не приехала за мной. Тэхён уже минуту сжимал ткань кресла салона, вонзив пальцы, и боялся шелохнуться. Этого же просто не может быть. — Ты тот мальчик...Мама говорила, что её пациента отняли и перевели в лечебницу. И не договорил: «Потому что они сказали, что ты слишком странно себя ведёшь для десятилетнего мальчика». Богом усмехнулся так, будто собирался вот-вот расплакаться. — Так и думал. Ты ведь даже не знал моего имени...А я ведь так на тебя смотрел. Таким взглядом дети только на конфеты смотрят, а не на других детей. Он сжимает руль, а на фоне играет Американский Квартет. По второму кругу. — Я так надеялся, что ты вспомнишь меня, когда мы встретимся, но ты...Даже не взглянул. Не видел. Смотрел только на этого крысёныша, родственника Юнги. Я...Так тебя ждал, так ждал нашей встречи, но ты повёлся с тоннельной крысой. Господи, Тэхён. Он громко засмеялся, отрывая взгляд от дороги и наблюдая за побледневшим Тэхёном в зеркале. — Зачем ты убил старушку? — не своим голосом спросил тот. — Часть плана, — неожиданно превратившись из истеричного мальчугана в холодного копа, ответил Богом. — Мне надо было запутать следствие и подобраться к тебе. Я предлагал Юнги свою кандидатуру на роль телохранителя, но... Он заскрежетал зубами, набирая скорость от переполняющей злости. — Он поставил Чонгука. Этот ебаный карлик решил, что я уступаю этому напыщенному ублюдку. Я ведь сделал всё, чёрт подери, ВСЁ. Чтобы быть ближе. Даже ловко подставил твоего тупого соседа, который не умеет быть бдительнее, когда по его квартире орудуют копы. Это же чужие люди, как никак. — Намджуна? Где он? — Там, где положено, конечно. В участке. Тэхён хотел закричать во всё горло: «ТЫ СУМАСШЕДШИЙ». Но это могло кончиться ему неизвестно чем. Он видел последствия у мамы на работе. — Куда ты меня везёшь? — спросил он вместо. Богом рассмеялся: — Изначально хотел к себе, если бы...Если бы всё вышло и ты бы...Полюбил меня. Но ты меня расстроил. Расстроил, расстроил, расстроил... Он продолжал повторять это, словно мантру, выезжая на неизвестную улицу. — Я просто убью тебя. Вырву твоё сердце, раз ты не отдал мне его добровольно, тупой мальчишка. А потом его глаза налились злобой, и он застучал об руль, как слетевший с катушек загорланил: — ШЛЮХА, ШЛЮХА, ШЛЮХА! Тэхёну на мгновение даже стало жаль его. Сколько травм пережил этот маленький мальчик, чтобы превратиться в такое неконтролируемое, хитрое чудовище? Сумасшедший, бедный сумасшедший. Мама так горевала из-за него, папа обнимал её, а она всё продолжала плакать и причитать: «Он же ребёнок! Ему ведь можно помочь! Они забрали его у меня!». Мама со своим постоянным желанием спасать всех несчастных так и не смирилась, но вряд ли бы она обрадовалась тому, если бы узнала, во что именно превратился её маленький пациент. Это наследственное — жалеть всех, кто попал под категорию несчастненьких. Место, куда его приволокли было похоже на какую-то заброшенную фабрику, а может это просто чей-то склад. Пыльный, тёмный и холодный. За всё то время, что Тэхён видел его — Богома, — он больше походил на красивого и милого парнишу, которого судьба завела служить закону. Сейчас, пока он перевязывал ему руки скотчем, от прежней нежной красоты не осталось ничего. Взгляд грёбаного маньяка. Раскольников, зарубивший старуху даже не из-за какого-то недопонимания, а просто — «для отвода глаз», как он выразился. Если это был план по завоеванию сердца, то он весьма жесток и не поддаётся логике самого простого человека. Телефон у него конфисковали из кармана брюк. Тэхён не спасовал до того момента, пока его не изъяли. Он внимательно наблюдал за циферками на кирпичных домах, чтобы быстренько напечатать Чонгуку адрес, но не успел. И теперь его никогда и никто не найдёт. Живым. Его отшвырнули, применив грубую силу, в угол к стене. Богом отошёл к чугунному столу, прошёлся руками, изувеченными и не такими красивыми, как его лицо. Прошёлся пальцами по острию ножа, покоившемуся в одной из пыльных банок. Есть у жертвы какое-то безумное удовольствие наблюдать за действиями своего убийцы в немом ужасе. Страх парализует, конечно, но есть ещё кое-что, о чём предпочитают умалчивать психологи: какое-то необъяснимое желание скорейшей кончины. Подсознательное — тянуться к насильнику, не замечая за собой, потом к острию ножа или слабое сопротивление в ответ на руки, сомкнувшиеся на шее. Раз, два, три — мрачного жнеца в гости жди! Где-то совсем рядом с его руками лежали гвозди. Тэхён дотянулся до них кончиками пальцев и оттащил за спину. Решил действовать незамедлительно, но для начала нужно было его отвлечь. Он спросил: — Ты следил за мной всё это время? Богом страшно улыбнулся. — Следил. И даже вёл себя хорошо, чтобы меня отпустили. — Ты врал психиатрам? — Не врал, просто говорил то, чего они ожидали бы услышать от нормального, по их мнению, человека. И мне разрешили учиться. — Но ты никогда не собирался связывать свою жизнь с законом? Богом покрутил нож в руке, взглянул на него отрешенно: — Мне плевать на закон. Я хотел тебя. Тэхён ласково улыбнулся. — Но я принадлежу Чонгуку. — Нет. Люди не принадлежат людям. — Тогда почему ты держишь меня тут? — Потому что я...Люблю тебя? Ты мне нужен? — он отшатнулся и схватился за лицо, которое начало дергаться само по себе, как отдельная от тела вещь. Что за рефлексы? Тэхён отрицательно замотал головой. — Ты не любишь меня, никто не поступает так с любимыми. Лицо Богома вновь преобразилось: показалась полубезумная улыбка. — Ты прав. Я просто хочу причинить Чонгуку боль. — Зачем? Он ничего тебе не сделал. — А что сделал я? — и глаза его напомнили ему мамины. Мамины отчаянные глаза. — Твои руки...Кто с тобой так? — спросил Тэхён. — Человек, которого я называл папой в далеком детстве. Бедный не обласканный ребёнок. Жертва домашнего насилия. Сколько изувечий нанёс тот человек его телу и сколько страданий причинил тому маленькому мальчику, открутив всевозможные винтики в голове? Руки — лишь часть. Как бы ему хотелось вернуться в прошлое и протянуть тому мальчику руку до того, как он превратится в сумасшедшего монстра. Его ведь...Даже обвинить ни в чём нельзя, он ведь даже не понимает того, что делает. Бедный мальчик шепчет: — Я вырву твоё сердце. Тэхён держится изо всех сил, но Богом всё равно замечает, что что-то застилает ему глаза. — Пожалуйста. Дай мне пистолет. Я всё сделаю сам. Это конечный пункт, и его невозможно избежать. Богом нерешительно достаёт из кобуры пистолет и снимает с предохранителя. Протягивает, но застывает на секунду. — Настолько слабак, что даже не пристрелишь меня? Тэхён улыбается. — Я не убийца. Этот парень в форме полицейского...Тэхён не имеет права забирать его жизнь, он до этого никогда не опустится. Жалость, которая его переполняла по отношению к тому, кто нажрался от жизни вдоволь; чувство страха и чёртов паралич перед тем, как выстрелить. Чёрт, да никогда он не сумеет выстрелить в него. Только не себя защищая. Себя незачем. Защищать надо только...Ему вдруг вспомнилось, как они своровали водку в ту ночь. Воспоминания душили горло. Сколько он ещё не успел ему сказать? А как сильно потом будет рыдать мама, когда по новостям объявят? И как он вернёт Сокджину должок за снисходительность? Так и не поедут в город, получается. Так и не заведут кота, так и не снимут квартиру где-нибудь в центре, чтобы вместе и ближе к работе, так и не попробуют готовить завтраки вместе. Очаровательно, он ведь только заставил его раскрыться, что с его человеком станет потом? Когда не станет его самого. Тэхён отворачивается к стене, приставив дуло пистолета к виску, и держит дрожащий палец на курке. Муха бьётся об стекло. Бац-бац-бац-бац. — Я разделаю тебя, как свинью — говорит Богом. — Тебя раньше разделают, — отвечают ему. Возможно, Тэхён выстрелил так быстро, что совсем не почувствовал, и иной мир, розовый и сладкий, оказался ближе, чем он мог предположить. Ему нравилось жмурить глаза и слышать его голос, а потом будто у него ласково отнимали пистолет и прижимали к себе. Ну прямо как девчушку свою. Ему нравился жёлтый, пусть будет в жёлтом платье девчушкой, которую любят и которую обнимают так сильно, как могут только одни единственные сильные руки. Чонгук целует его в закрытые глаза, просит: — Очнись, очнись, придурок, всё хорошо, всё хорошо. Тэхён начинает даже верить своему второму миру. Смерть, спасибо, ты так щедра! А потом-таки...открывает глаза. Почему-то этот Чонгук так похож на Чонгука, который ещё в смертном мире, живой и тёплый. Тэхён трогает его грудь, а там стучит сердце. Дурацкие игры у смерти. Из-за плеча виднеется копошение: повсюду снуют полицейские и орут сирены. Это отрезвляет. Юнги выныривает откуда-то слева с рацией в руках, весь из себя крутой и серьёзный. Спрашивает у Чонгука, кивая: — У него чё, шок? Сзади чего-то кричит Хёсан, а с ним ещё пару копов в синем связывают Богома, прибив к капоту машины. — Я...жив? — медленно, как очнувшийся после долгого сна, спрашивает Тэхён. — Нет, конечно. Я же архангел, не видишь? Щас твои грехи буду записывать, — ржёт Юнги, почёсывая шею заряженным пистолетом. А потом свистит парням, чтобы обшманали здесь каждый грёбаный уголок. Там же и топоры находят, и ещё кучу опасных игрушек для мясников. Улыбается и шагает назад к машинам. И не Раскольников это был вовсе, а самый обыкновенный человек с переёбанной некогда психикой. Тэхён был готов в историю с архангелом поверить, потому что тогда было бы не стыдно впервые делать, что не привык. Тут-то Чонгук...самый настоящий, живой, с бьющимся сердцем. И сам он тоже: живее живых. Он, как и любой человек, умрёт, но не сейчас, нат тудэй. Мухе открыли окно, она расправила крылышки свои, взлетела и вылетела на волю. Тэхён позорник, но зато самый живой, и слёзы у него абсолютно реальные — ревёт в широкую грудь. Чонгук нежно поглаживает, прижимает к себе живее некуда, целует в макушку, облегченно причитает: — Всё хорошо, всё хорошо, теперь всё будет хорошо...