Марихуана

Джиён видит Сынхёна и чувствует прилив какой-то почти что материнской любви и заботы, позволяя себе крепко обнять его. Нет ничего лучше объятий с утра. И утренних поцелуев, - подсказывает мозг, на который тут же шикает здравый рассудок. Джиёну, вообще-то, страшно. "К сожалению, я проснулся" - это настроение Сынхёна волнует его, как не волновало ничего раньше. - Как ты? - шепчет Джиён ему в шею, на что Чхве кладет подбородок на его плечо, прижимаясь щекой к его горящему от волнения уху. В этом жесте Джиёну видится что-то странное, необычное, чересчур интимное, но он тут же приходит к мысли, что десять лет дружбы стирают границы тактильного контакта между ними, ведь они часто обнимают друг друга (не Сынхён и Джиён, а и все остальные их близкие), и старается не замечать горячего дыхания на своей шее. - Все в порядке, - тихо басит Чхве, и Джиён ощущает вибрацию его голоса в груди своей грудью. Господи, как же это- - Джиён? Квон старается как можно спокойнее отстраниться от Сынхёна, поворачиваясь к менеджеру, который показывает на часы на руке. - Да, да, я иду, - покорно говорит Квон, судорожно сглатывая, и, кажется, это услышали все, - от этого становится совсем неловко. Кинув на Сынхёна ободряющий взгляд, он выходит из его гримерки и направляется к своей, где его уже ждет визажист и парикмахер. Девушки колдуют над лицом и головой Джиёна около часа, и от домашнего, простого паренька не остается и следа: зачесанные назад с высокого лба волосы магическим образом становятся на двадцать сантиметров длиннее и спадают по спине прямыми локонами, надпись "DOG", словно клеймо, проходит по бритому виску, кожа светится от тональной основы со светоотражающими частицами - специально для работы с камерами, - глаза стали больше, более вытянутые и выразительные. Джиён особо не рассматривает себя, копаясь в телефоне, а когда стилисты заканчивают, лишь наклоняется к зеркалу, оценивающе смотрит, немного вертясь, и качает головой, вежливо благодаря девушек за работу. Выглядеть идеально уже вошло в привычку. Первый костюм незамысловатый, состоящий из голого торса и низких штанов. Все просто и лаконично; Джиён специально решил добавить в концепт много обнаженки, пусть ему и было неловко выставлять напоказ свое худое, костлявое тело, но эта индустрия всегда подталкивает к риску, к разрушению своих комплексов и страхов, и Джиён в очередной раз бросил вызов, в первую очередь, себе. Потом уже - миру. Он представить не может, какая реакция будет у людей на его откровение, но это не волнует его так сильно, как раньше. Новый альбом в любом случае будет разрушающей все чарты бомбой - это Джиён знает точно, не из-за чувства собственного величия (хотя, может, и из-за этого, только чуть-чуть), а из-за осознания своей неопровержимой уникальности многолетней выдержки. К тому же, проблема Сынхёна кажется ему куда более важной и большой, чем собственные переживания. Увидев Сынхёна, появившегося на горизонте, как гребаный темный принц из сёдзе-манги, которого помотала жизнь и он стал главой мафии, Джиён немного театрально поднимает бровь в неподдельным изумлении и показывает ему большой палец. Что бы на Чхве ни надели - он обязательно будет выглядеть как принц, это Джиён понял еще давно. Уже отросшие волосы Сынхёна стильно и мужественно уложены, вопреки образу сексуального босяка; плечи и острые ключицы выпирают из-за черной борцовки (боже, как они уговорили его?), поверх которой планируется накинуть красно-черный пиджак, висящий на левой руке Чхве; черные широкие штаны держит на бедрах красный ремень с серебряной бляхой, гармонирующей с двумя серебряными кольцами на обоих руках, и звеняще-белые кроссовки. Он как всегда великолепен. Съемки заканчиваются через пять часов. Желудок ноет от количества выпитого растворимого кофе, и хочется умять какой-нибудь огромный бургер с курочкой, поэтому, пока они с Сынхёном снимают свои последние наряды, Джиён посылает появившегося менеджера в кафе за двумя большими порциями картошки, кофе и бургерами. Они почти не разговаривают, садясь в машину, которая везет их в агенство; Джиён запихивается картошкой и исподтишка смотрит, как Сынхён разворачивает бургер и достаточно умело и натренированно откусывает большой кусок, широко открывая рот. Когда на его щеке образовывается бугорок, Джиён резко прекращает свое сталкерство и смущенно смотрит в окно. Как можно об этом думать, Джиён, фу. - Ну как все прошло? - непринужденно спрашивает Чхве с набитым ртом; хоть он и был рядом, но никогда не знаешь, что о работе думает лидер Квон Джиён, как бы он во время нее ни выглядел. - Все отлично, ты молодец, как всегда, - улыбается Джиён, поворачиваясь к нему. Сынхён, щурясь, улыбается, как довольный кот, и Джиён протягивает ему несколько картофелин, засовывая их ему прямо в рот и сглатывая, когда тот подается вперед, засасывая их как пылесос и ненароком касаясь влажными губами чужих пальцев. Как на свидании. - У нас еще пара часов, может, пойдем куда-нибудь выпить? - внезапно для самого себя говорит Джиён и почти бьет себя по губам за это, потому что Сынхён соглашается. И приглашает Джиёна к себе. Квон судорожно предлагает пригласить одногруппников, но все трое по волшебному стечению обстоятельств оказываются заняты, и ему становится не по себе, когда он представляет предстоящие неловкие паузы между ними. И когда только их дружба превратилась в это?.. В квартире у Сынхёна тихо, спокойно и чинно, как в музее. Джиён десятки раз бывал тут, но именно сейчас задумался о том, что дом Чхве - его душа. Хрупкая, тонкая, многогранная, пропитанная искусством. И Джиён снова и снова находит это невероятным. Обходя знакомые комнаты в неподдельном интересе, Джиён боится лишний раз вдохнуть или задеть что-нибудь, - от этого он чувствует себя не очень уютно, но мягонькие белые ковры из овечки возле диванов и кресел компенсируют недостаток интерьерного тепла. По-домашнему рассевшись на мягком диване в гостиной, Джиён улыбается вошедшему в комнату Сынхёну с бутылкой красного вина. - Там есть какая-то еда, я пытался готовить... - Я знаю, что у тебя это получается, - перебивает Джиён, подтягивая к себе бокал за тонкую ножку. - Это, конечно, не чокопай из микроволновки, но всё же... Джиён заливается почти беззвучным смехом, запрокидывая голову назад, и прикрывает рот рукой. - Боги, ты настолько ужасен... Сынхён тихо улыбается в ответ и вкручивает спиральку штопора в пробку; Джиёну становится не до смеха, как только он видит выступающие на его напряженной руке вены и сухожилия; его улыбка притупляется под весом нехорошего чувства неправильности. А он сильный. Ему бы ничего не стоило управлять моим телом. Джиён сглатывает, и остатки его улыбки скатываются к уголкам губ. - Ян скоро сошлет нас в Россию, если мы еще пару раз приедем к нему нетрезвые, - бормочет он, поднося бокал к губам, но не пьет, а втягивает носом пряный и теплый аромат вина, маленьким бордовым торнадо в бокале размыв его по стеклянным стенкам. Сынхён, сев в кресло напротив, хмыкает и, в отличие от Джиёна, сразу залпом выпивает половину своего бокала. Вино крепкое, Джиён сразу отмечает, когда через пятнадцать минут все его тело теплеет и превращается в какое-то растёкшееся по дивану желе, голос становится более напористым, характер - решительным. Джиён отстаивает свою точку зрения относительно хранения вина в дубовых бочках - казалось бы, ерунда, но на трезвую голову кто-то вряд ли бы полез спорить с Чхве о вине. - Джи, - Сынхён оказывается умнее и предотвращает будущее их спора, - может, в карты? - он достает из стола коробочку карт и заманчиво вертит ее в руке. - Ай, давай, - улыбается Джиён, - На что играем? На желания? Уже поздно что-то думать, потому что мозг это подумал, а язык это произнес вне зависимости от здравомыслия; Джиён ругает свое тело и рассудок за такую несговорчивость и стыдливо покашливает. - Отлично, - Сынхён начинает мешать карты и приподнимает широкую бровь, - очко? - Дурак? - переспрашивает Квон, опуская глаза к пачке сигарет на столе, и закуривает, чтобы занять себя хоть чем-то, пока Сынхён мешает колоду. - Давай дурак, - хрипло басит тот, с жадностью смотря на то, как губы Джиёна обхватывают фильтр для глубокой затяжки. Потому что ему тоже хочется, но руки пока заняты; у него определенно никотиновая зависимость. Но Джиён обжигается об этот двухсекундный взгляд на свои губы и покусывает мягкий горьковатый фильтр зубами, подперев рукой голову. Если бы он мог просто так смотреть на мои губы этим взглядом. Джиён убирает сигарету изо рта, чтобы стряхнуть пепел в хрустальную пепельницу, и берет свои карты. Если бы Сынхён был сейчас голый, как в Тацца... - Ты разденешься, - произносит Джиён и на секунду заминается от своей решительности, - если я выиграю, - и максимально по-дружески улыбается, чтобы не выглядеть как гей-маньяк. Сынхён, улыбаясь уголками губ, изучающе смотрит на него, придумывая наказание, достойное такой дерзости. - А ты выйдешь на балкон и закричишь "Квон Джиён дурак". Я запишу это на видео и выложу в Инстаграм. Джиён смеется в кулак и кивает; перспектива выиграть теперь кажется еще более волнующей и заманчивой, разве что, Квон боится самого себя. Лишь бы его не изнасиловать. На пятой минуте игры они допивают остатки теплого вина, Сынхён остановлен на половине пути за второй бутылкой поспешными аргументами Джиёна типа "нам же надо быть хоть чуть-чуть трезвыми" и "пока ты будешь идти, я посмотрю твои карты и поменяю свои на козыри"; срабатывает отлично - Чхве садится обратно и закуривает. Может, Джиёну хочется позволить себе не отпускать Сынхёна от себя, потому что он достаточно пьян, чтобы не контролировать свои желания, но недостаточно пьян, чтобы поддаться им полностью. Когда партия подходит к совсем неясному концу, ведь козырный туз еще ни разу не попался Джиёну на глаза, а в колоде отсталость около пяти карт, Джиён, покачивая головой, начинает читать второй куплет Zutter. - Пытаешься отвлечь меня? - Сынхён экспрессивно вскидывает бровь и опирается руками на стол, перебирая пальцами свои карты, но его актерских навыков хватает ненадолго; когда Джиён произносит одну фразу настолько дурацкой интонацией, что это за одну секунду превращается в чистый гротеск, Сынхён начинает смеяться, закрывая глаза ладонью. - Я серьезно настолько ужасно читаю?! - сквозь слезы спрашивает он, и Джиён, давясь смехом, кивает. - Ты отвлекся, - широко улыбаясь, говорит Квон, когда снова приходит в состояние шевелить языком. Сынхён грозит ему пальцем, возвращаясь к картам. - Балкон ждет тебя, - заранее победно говорит он, кидая на стол козырную червовую даму, но Джиён тут же бьет её королем, заставив цокнуть языком, - бита. Ладонь Джиёна тянется к колоде, но тут же замирает. - Бери, - говорит Квон, вспомнив правило, которым они, на самом деле, много раз пренебрегали. Сынхён вытягивает карту и поджимает губы; шутки кончились, он уже готовится устраивать стриптиз. Джиёну слишком везло с самого начала. - Ходи, - ответно приказывает он Джиёну, рассматривая пепельницу с двумя окурками. Взяв недостающую карту, Джиён усердно думает пару секунд, прежде чем кинуть ее на стол перед Сынхёном. Тот облегченно вздыхает и бьется, но ему тут же прилетает еще две. - Бля, - тихо шипит он и отбивает самыми большими козырями. Туза у него нет, и это совсем не воодушевляет; он всеми силами пытается придумать стратегию, хотя понимает, что все тщетно. - Бита, - улыбается Джиён, немного нервно, но Сынхён не замечает этого, снова облегченно выдыхая. У них осталось всего по две карты, и Сынхён начинает молиться, чтобы вышла ничья. Джиён отбивается, и Сынхёну нечего подкинуть. Он напряженно втягивает воздух ртом, сжимая пальцами последнюю карту. У Джиёна козырный туз. Сынхён точно знает. - Давай покончим с этим, - басит Чхве, - у тебя козырный туз, я ненавижу тебя. В глазах Джиёна проскальзывает очень натуральное удивление. - Козырный туз? Я думал, он у тебя?.. - Чт... На стол с хлопком приземляется последняя судьбоносная карта, и Джиён тихо смеется. - Айщ, - Сынхён закатывает глаза. - Ты бы видел свое лицо, - смеется Квон, откидываясь на спинку дивана, словно физически утомившись после напряженной схватки в карты, - давай, сделай это для меня красиво. Сынхён ерзает и теребит пальцами край толстовки. - Да ладно, не чужие же, - тихо говорит Джиён, и Сынхён хмурится ему. - Тебе легко об этом говорить, так что заткнись! Квон понимающе улыбается. - Если ты считаешь себя каким-то не таким, не соответствующим своим идеалам, это не значит, что окружающие тоже считают тебя некрасивым или не идеальным. Когда ты уже перестанешь считать себя некрасивым? Миллионы женщин хотят тебя, а тысячи мужчин хотят быть похожими на тебя. Сынхён жует губу, а потом резко стягивает толстовку через голову, оголяя худой живот, плоскую грудь и торчащие ребра. Джиёну нехорошо. Пальцы Сынхёна одним движением расстегивают молнию на джинсах, которые оказываются на полу, и скользят на резинку трусов, оттягивая их вниз. Джиён так громко и судорожно вздыхает, что ему становится неловко. - Стой! - почти кричит он и пытается отдышаться, - стой. Он уже увидел темные волосы именно там, и его фантазию не остановить. Это крах. Определенно, он придумал такое желание, чтобы убить самого себя. Пожав плечами, Чхве скрещивает руки на груди и смотрит на покрасневшие щеки Джиёна. - Хочешь снять их сам? - язвит он, на что Джиён уже не скрытно закусывает губу. - Ты правда настолько пьян? - Насколько? - Настолько, насколько надо. - Надо? Кому? - Мне. Джиён становится серьезным. Он проболтался, чёрт возьми. - Десять лет дружбы, и ты вдруг меня раздеваешь, - говорит Сынхён расслабленно разводя ноги, то ли специально, то ли нет, и Джиён всеми силами отгоняет от себя чувство вины и неправильности, но Чхве делает это за него, - как хорошо, что у меня была своя гримерка все это время. Джиён коротко улыбается. - Хочешь, я тоже разденусь? Что? Джиён, с ума сошел? - Мне всё равно, я не маньяк, - с кошачьей улыбкой басит Сынхён. Поднявшись с дивана, Джиён расстегивает ремень на широких брюках, которые сразу без усилий падают на пол, срывает с себя цветастую майку, ерошит волосы рукой и садится обратно. Он уже не может вспомнить, как они с Сынхёном оказались голые в пустой квартире. - На тебе трусы, - говорит Чхве, смотря на черные боксеры Джиёна, на что тот отвечает тем же. С минуту они сидят молча, пытаясь не смотреть друг на друга. Вот и та самая неловкая пауза. - Чем займемся? - наконец, говорит Сынхён, вызывая у Квона нервный смех. - Какие есть варианты? Можем еще выпить. Сынхён согласно кивает. - Теперь осталось выбрать, кто будет ходить голый по дому. И это точно буду не я. Джиён фыркает. - Я не знаю, где твои залежи вина, и какое лучше брать, так что давай. Чхве нехотя поднимается, и Джиён смотрит на его невероятную задницу до того момента, пока она не скрывается за дверью. - Я все видел, - слышит он голос Сынхёна и снова смеется. - Ничего личного, хён, я завидую, - громко тянет он сквозь смех. Долгая минута давит на Джиёна со страшной силой, заставляя думать о том, что Сынхён придет сейчас к нему, голый, с вином, и что Джиёну так хочется сделать что-то ужасное, необратимое, запретное... - Покрепче, - говорит Чхве, садясь обратно с красивой (как будто у него есть другие) бутылкой, и быстро открывает ее, наливая в бокалы бордовое, вязкое вино. - У тебя встал, - замечает Сынхён и поднимает глаза на покрасневшего Джиёна, который глотает слюни и пытается героически смотреть в его глаза. - Ничего не знаю. И ты тоже. - Понял. Чхве берет бокал и поднимает его. - За крепкую мужскую дружбу. Джиён в который раз заливается смехом и чокается с ним. Вино оказывается крепче, чем Джиён мог себе предположить. Через десять минут он уже видит, как срывает с Сынхёна трусы и начинает отсасывать ему, как Чхве стонет и зарывается в его волосы пальцами... - ...и я тогда уже вернулся с выставки с картиной за миллион вон, недорого конечно, я считаю, она должна стоить дороже, кстати, вон она, в углу висит, можешь потом посмотреть... - Сынхён прерывается, когда замечает на себе абсолютно застывший взгляд, - Джи? Джиён моргает, с трудом прерывая собственный голос в голове, стонущий "глубже!", "оо да, быстрее!", "да, Сынхён, да!" - Да, Сынхён, да... Прости... Задумался. - О том, как снимаешь с меня трусы? - усмехается Чхве, - Так иди и сними, я не буду сопротивляться. Джиён цокает. - Хватит твоих шуток, а. А то правда сниму. Сынхён широко улыбается, и на его щеках появляются эти самые ямочки. - Детский сад, - тихо говорит он. Джиён резко подрывается и кидается к Чхве, от чего тот дергается в сторону. - Испугался же, - игриво смеется Квон, падая на колени перед Сынхёном, - боишься, что кто-то может увидеть твою ужасную, целлюлитную голую задницу. Сынхён смотрит на него как на идиота пару секунд, но он в той же степени пьяности, что и Джиён, чтобы осуждать его. - Да нет, - говорит он и разводит руки, - я же проиграл. Джиён кладет голову на его колено и ведет пальцами по щиколотке. Еще пара мгновений, и он переступает эту черту между "мы хорошие друзья" и "все десять лет я прятал от тебя свои чувства" коротким мокрым поцелуем в коленку. Сынхён напрягается. - Ты поцеловал меня в колено. Джиён дергается. - Что? Я?.. Сынхён обеспокоено смотрит на него, покрасневшего, немного пьяного, в однозначно оттопыренных трусах, с лохматыми волосами. Это совсем не тот Джиён, с которым он познакомился много лет назад. То был амбициозный мальчишка, а это - мужчина, который не знает, что делать со своей жизнью. И сейчас это читается на его лице как нельзя лучше. Джиён резко выдыхает и облизывает сухие губы. - Прости... Я... Резко поднявшись, он быстро уходит из гостиной. - Джиён, - зовет Чхве, все еще чувствуя его прикосновения к своей ноге, и встает с кресла, выходя в коридор, - Джиён, все нормально... Он идет по коридору, заглядывая во все открытые двери, пока не понимает, что Джиён в ванной. Подойдя к двери, Сынхён утыкается в нее лбом и слушает прерывистое дыхание Джиёна в паре сантиметров от себя. Он плачет? У Сынхёна замирает сердце. - Нгх... Сынхён... Чёрт возьми... Почему... Ах... - быстро шепчет Квон и тихо стонет. Чхве как завороженный слушает все эти пошлые звуки, не в состоянии пошевелить пальцем или открыть глаза. Голый Джиён дрочит на него в его же ванной. Что произошло с их жизнью?.. К своему ужасу, Сынхён ловит каждый болезненный вдох, каждый тяжелый выдох, каждый жалобный стон и боится пошевелиться, нарушив тем самым момент уединения Джиёна со своими фантазиями, на который он попал, словно за кулисы театра. Он не должен, это слишком личное... Но Сынхён вжимается ладонями и бедрами в дверь, почти ощущая жар тела Джиёна с другой стороны. Он не может уйти. Одно дело, если бы Джиён смотрел порнуху или думал о бывшей, другое - когда он думает о Чхве, чувствует его запах, его кожу под собственными пальцами. Голос Квона дрожит, когда он стонет чуть более напряженно и протяжно. Сынхён понимает, что Джиён думает о нем, что ему хорошо в этих мыслях, и почему-то испытывает за это ужасный стыд. Он никогда не мог представить себя с Джиёном, но, видимо, пора. Он изо всех сил пытается, и у него выходит. Чхве слушает стоны Джиёна и представляет, что это он его ласкает, - размеренно, мощно, чувственно. Его большой палец трет натянутую как струна на скрипке уздечку, ладонь сдавливает член со всех сторон, ощущая, как он дергается от напряжения и как на головке выступают прозрачные капли смазки... - Да, - шепчет Джиён, и Сынхён беззвучно повторяет за ним, касаясь двери губами, - да, да... Бля... Джиён всхлипывает и, на несколько секунд задержав дыхание, шумно выдыхает. Слышится шум воды и возня, но Сынхён продолжает стоять в прежней позе; лишь когда дверь открывается, он делает шаг назад и смотрит на выдохшегося Квона на пороге, который мутными глазами смотрит на него в ужасе. - Давно ты тут? - заплетающимся языком говорит Джиён; его голос сел и стал глубоким, сиплым. Сынхён только кивает в ответ, и Джиён, на ходу влетая в свои безразмерные вещи, выметается из квартиры со скоростью света. Сынхён падает на диван и долго смотрит на козырный туз, развалившийся в гордом одиночестве в середине стола.