the blood soaked through my bones and all I own

Джош никогда не видел, чтобы кто — нибудь плакал вот так. Закипать изнутри, взрываться, разлетаться на тысячи тысяч — и это всё Тайлер, сидящий на полу под камерой хранения и бессильно свесивший голову. — У меня больше нет денег, — слова полуудушливые, вырываются из него без всякого фильтра, — ни цента, ни гроша, блять, и всё это из — за тебя, из — за тебя, слышишь, теперь я не смогу достать свои вещи, а это просто единственное, что осталось у меня от родителей, и, о господи, за что мне всё это, я умру нищим, я умру прямо здесь, от голода или от этой падали под кожей, хватит на меня смотреть, клянусь, я убью тебя, пожалуйста, — Джош никогда не видел, чтобы кто — нибудь плакал вот так. Мокрая шея и мокрые волосы, слёзы даже во рту, они больно кусаются, бьют изнутри прямо в грудь, и у Тайлера зудящее желание тоже ударить, и он тоже хочет. Это желание звенит на мягких, прозрачных костяшках кулака: например, ударить этого кретина, что стоит сейчас перед ним со своим отрешённым и безэмоциональным, или эту чёртову камеру хранения, и, кажется, в недалеком будущем они все будут вынуждены платить даже за воздух, и Тайлер просто кричит. Ему хочется ударить себя. Тайлер смотрит на собственные запястья и слышит злорадный смех.

Давай же, ну же. Ударь и возвращайся в могилу. Умри, пожалуйста.

Запивает истерику бессвязным бормотанием: Тайлер что — то шепчет себе под нос, пока рыдания разрывают его на части, мельтешит руками по мокрому лицу, цепляет волосы и тянет, он запивает истерику бессвязным бормотанием, пока Джош выуживает монеты из кармана заляпанных красным джинс и закидывает их в щёлку одну за одной, одну за одной, одну за одной. Тайлер мягко царапает своё посеревшее лицо, и, в частности, скулы, мягко царапает предплечья и смеётся, пока Джош достаёт его вещи одну за одной, одну за одной, одну за одной. И пока Джош накидывает на свои плечи спортивную, тяжёлую сумку с бесконечными глиняными горшками, цветочными горшками внутри, пока берёт косой торшер в одну руку, мягкий пакет с плачущей гуппи внутри — в другую, Тайлер тихо мерцает в тени. — Пошли, — одно слово, один кивок в сторону метро, один лучезарно улыбающийся Тайлер. Калейдоскоп его эмоций сменяет оттенки, и теперь Тайлер трёт налившиеся краской и улыбкой щёки, что исчерчены еле видными красными полосами, трёт солёные глаза, трёт красный нос и так звонко хохочет, когда берёт остальные пакеты, бесконечные, бесконечные сумки, и почти преданно топает за фигурой в клетчатой рубашке. Кровь плачет под его кожей, кровь плачет в его стеклянных венах. Она не хочет Джоша. Когда они у метро, оба нагруженные старым тряпьём и ненужным барахлом, когда поток безликих и безэмоциональных выходит из вагона, толкая друг друга, шипя друг на друга, Джош встаёт к ним спиной и лицом к сжавшемуся Тайлеру: он прикрывает его собой от лёгких ударов, безболезненных ударов, смертельно опасных для Тайлера ударов и остаётся с отрешённостью на лице, с эмоцией «меня-ничто-не-трогает-в-этом-мире» на лице: торопящиеся на работу люди пинают и толкают его, чтобы подвинулся, чтобы не мешал идти. — В этом городе каждый день — будто под ножом стоишь, — искрящийся голос, невысокий рост и глаза, наполненные благодарностью. — Я знаю, — ни один мускул на его лице не дрогнул, но Тайлер улыбался сейчас за двоих, почти утыкаясь красным носом в клетчатую ткань. : — Будешь спать здесь, — парень не богат, откровенно говоря нищ на слова и эмоции, но Тайлер всё ещё делает это за двоих: почти подпрыгивает на месте и хлопает в ладоши, когда взгляду предстаёт мягкий гамак, подвешенный к смежным стенам мягкими верёвками. — Если я увижу, что ты прикасаешься к вот этим чашкам и тарелкам — я убью тебя, — парень не богат на слова и эмоции, но Тайлер всё ещё делает это за двоих: удивленно вскидывает брови, а следом бесконечно яро кивает, — из красных ты можешь пить, есть, из белых — нет. Не прикасаться. Клянусь, я убью тебя, если увижу, — даже в глазах, что глядят сверху вниз, не плещется ни одна эмоция, и Тайлеру хочется кричать. — Понял я, понял, не тупой, из красных пить и есть, из белых нет, увидишь — убьёшь, клянёшься, что убьёшь, спать в гамаке, это очень мило, спасибо, конечно, а где будешь спать ты, я просто не хотел бы теснить тебя, это так жутко неудобно и неловко, что я не… — Помолчи, — Джош даже не закатывает глаза на этот бессвязный поток слов и букв, он хромает к комоду и лишь взглядом зовёт покрасневшего Тайлера к себе, — тут — деньги. Возьмёшь, если будет нужно. Сколько хочешь. — Как это «сколько хочешь»? — мягкая ладонь у мягкого сердца, — я не понимаю, откуда у тебя столько денег, неужели коллекторы столько зарабатывают, просто поразительно, тут же около десятка тысяч, а почему ты не сделаешь ремонт, а почему не съедешь отсюда, а почему… — Помолчи, — каждая мягкая буква, слетающая с мягкого рта, раскаляет Джоша, и парень хочет, он действительно может прыгнуть под поезд, — твоё молчание — плата за жильё тут. И Тайлер ёжится от ноток этого чёртова холода в голосе. За пыльным окном плещется лето, купается в палящих лучах и брызгает своими солнечными зайчиками на прохожих, сладкая лазурь неба бездонная и мерцающая, но парню холодно даже в осенней куртке. Бесцветный голос и цветные волосы. Тихий смех под кожей Тайлера. : Эта тёмная квартира, теперь венчающая себя пристанищем Тайлера — кладбище окуркам, падающим с его дрожащих рук, с его дрожащих губ, эта тёмная квартира — кладбище света, приют кровавых разводов на стенах и пыли, клубящейся по углам. Скопившаяся в раковине посуда и разбросанные вещи Джоша нашёптывают Тайлеру голосом матери: — Это болезнь королевских кровей, Тайлер, — могильный шёпот, могильный запах, смех в глазах Тайлера и в его венах, — Тайлер. Ты мой Маленький принц. Умри, пожалуйста. Возвращайся в могилу. У Тайлера мягкое сердце, сплетённое из эластичных слов, из плавких касаний, у него чересчур мягкое сердце, поэтому, только парень с цветными волосами и бесцветным голосом уходит на работу, Тайлер распахивает шторы и громко смеётся: в его мягких руках швабра и тряпка, под его мягкими руками пыль в углах сменяется на мягкие, глиняные горшки, под его мягкими руками красные разводы на стенах и выемки от ударов превращаются в цветные, яркие, смеющиеся рисунки. У Тайлера есть вся палитра радуги, заточённая в карандашах и акварели, у Тайлера есть умелые руки и мягкое сердце — он разукрашивает стены цветами, плетёт из слов стихи и мягкие песни, нанося их на обои мягкой рукой. Кровь под его кожей горько, надрывно плачет. Она не хочет Джоша. Она хочет обратно в могилу. : — Мерзость, — говорит Джош, оглядывая пёстрые стены и расставленные по дощатому полу цветочные горшки, глиняные горшки, — такая мерзость, Тайлер. Когда он укладывает в холодильник купленные для Тайлера продукты, когда отдаёт свой мягкий свитер Тайлеру, когда расстилает на гамаке одеяло помягче, кладёт подушку помягче для Тайлера — Джош мягко улыбается пёстрым цветам и расставленным по дощатому полу горшкам. Он улыбается в третий раз за всю свою жизнь. : Карманы его лёгкой куртки отвисли от количества денег, спрятанных в сетчатую ткань, Джош взял пару увесистых пачек из собственных сбережений, и до сих пор не понимая, зачем. Он ныряет в салон автомобиля, раскалённая кожа сиденья никак не действует на оголённую кожу его бёдер: парень в шортах, и ему должно быть больно, ему должно. Но он всё ещё может прыгнуть под поезд. — Что это? — спрашивает напарник, звёзды сияют в его глазах. — Джозеф заплатил наперёд. Вместе с процентами, — купюры множатся в руках напарника, как множатся и звёзды в его глазах, — всё. Он расплатился. Не трогаем его больше. Этим утром, как и другими утрами ранее, Джош оставил Тайлера дома, предварительно убрав за собой все ножи и вилки. Его пустой, ничего не выражающий взгляд скользит с аляпистых цветов на стенах, с цветов на полу, с цветов на его развалившихся кедах, скользит на спящего Тайлера, на его вздёрнутый нос и острые кости ключиц, обтянутые прозрачной кожей, острые кости скул и рёбер, он скользит по увядающему, действительно хрупкому телу и выражает грёбаное ничто. Сжимая в огрубевшей ладони этот «медальон смерти», холодный металл которого он даже не чувствует, Джош улавливает тихий шёпот за своей спиной:

Возвращайся в могилу, противный мальчишка. Умри, умри, умри.

Джош оплачивает все долги Тайлера. Он прячет ножи и вилки. : И снова тряпка, и грязная, мыльная вода в ведре, и снова краски в его мягких руках, они снова капают на пол, и Тайлер снова наступает на них, оставляя синие, жёлтые, зелёные следы, он снова шлёпает от шкафа к шкафу, раскладывая собственные вещи и аккуратно складывая вещи Джоша, с его губ снова слетают рифмованные мелодии, и Тайлер снова находит рентгеновские снимки. Сперва он не предал этому значения, делая уборку днём ранее, но сейчас в его разноцветных руках очередные снимки, целый десяток прозрачных листов, на которых прослеживались неоново — голубые кости. Боязливо опустившись на пол и подобрав под себя ноги, Тайлер разложил их перед собой, а следом разложил сигареты, прикуривая и начиная разглядывать снимки в руках, направив взгляд на стучащее в окно солнце: кости ног, кости рук, рёбра, ключицы, пальцы, бесконечное, бесконечное множество переломанных костей. Сдвинув брови к переносице, Тайлер приблизил последний лист к глазам и мягко провёл пальцем по корявым буквам. Анальгезия. — Анальгезия, — рой мыслей и недовольная кровь под кожей. Тайлер быстро докуривает и захлопывает тем самым ей рот. : Из его носа снова утекает кровь. Кровь утекает из дёсен, капает с тёмного языка. Утонувшая в мраке сумерек комната нашёптывает Тайлеру голосом матери: — Это болезнь королевских кровей, Тайлер, — могильный шёпот, могильный запах, смех в глазах Тайлера и в его венах, — Тайлер. Ты мой Маленький принц. : На нём этот мягкий, растянутый свитер и белые гольфы с красными и синими полосками вокруг голени — Тайлер моет посуду, льёт больше воды, льёт больше чистящего средства, пена стекает по его обнажённым ногам прямо на пол. На нём всегда мягкие вещи, чаще всего мягкие, высокие носки, ведь кровь под его кожей кричит, она гнилая, у неё, как мягко шептала на ухо мама, королевская болезнь. На нём этот мягкий, растянутый свитер и пена даже на кончике носа, когда в соседней комнате парень с цветными, влажными волосами отжимается от пола, когда подтягивается на перекладине, совсем не чувствуя боли, и вдруг в мягких руках Тайлера белые, белые, белые осколки и собственные слёзы, когда в соседней комнате парень с цветными волосами вдруг слышит удушливый плач, пробирающие до костей завывания. И сейчас, отталкиваясь от пола влажными ладонями и следуя на звук, умело лавируя между горшками, Джош приближает гибель Тайлера от собственных рук. Три, два, один. — Ты действительно сделал это, — пустые, отрешённые глаза, глядящие на белые, белые, белые осколки, стоящий в луже пены Тайлер, громко плачущий Тайлер. — Прости меня, пожалуйста, прости ради Бога, я не специально, я не хотел, я не понимаю, как так вышло, просто они были такие пыльные, и я решил просто, о господи, я решил сполоснуть их, вот видишь, какие пыльные, и я помыл почти все, и осталась одна единственная тарелка, но что — то пошло не так, и она разбилась, она разбилась, я виноват, только прости меня, пожалуйста, знаю, нельзя было трогать, только не убивай, прости, прости меня… И следом, без лишних слов — хлопающий входной дверью Джош. Тайлер, бегущий за ним на улицу в одном свитере и этих глупых гольфах. Тайлер, перепрыгивающий разбитое стекло и острые камни. Тайлер, плачущий и истошно кричащий. Тайлер, трущий солёные глаза и пытающийся разглядеть в темноте обнажённую спину, сжатые до хруста кулаки, небо в волосах. Тайлер, тянущий сведённые руки, отчаянно запрыгивающий на парня с бесцветным голосом и цветными волосами, запрыгивающий на его обнажённую спину, хватающий его сжатые до хруста кулаки, целующий небо в волосах. — Не уходи, Джош, прости меня, прости, ты можешь ударить меня, я заслужил, всё будет хорошо, я… — Эти грёбаные тарелки — единственное, что у меня осталось от родителей, — слёзы не обжигают кожу Джоша. Слёзы обжигают кожу Тайлера. — Нет, нет, нет, Джош, послушай меня, умоляю, пожалуйста, я знаю, я такой криворукий, я постоянно разбиваю свои горшки, и у меня есть супер — прочный клей, я всё исправлю, только позволь мне, я клянусь, я всё исправлю, ты можешь меня ненавидеть, только прости, пожалуйста, и не убивай. Не нахмурив брови и не стиснув зубы, лишь обречённо выдохнув, Джош подхватывает Тайлера под коленями и хромает обратно в дом, обнажённой кожей чувствуя его страх и слёзы, смешанные с тихими смешками. Ну, Тайлер — чудик, что поделать. Переступив порог, Джош аккуратно опускает его на пол, цепляя взглядом когда — то белые гольфы, с красными и синими полосками вокруг голени. Ни улыбки, ни упрёка в глазах, бесчувственный и безэмоциональный. Тайлер бесконечно громко топает к своим бесконечным сумкам и пакетам, роясь в них и отыскивая нужную вещь: крошечный тюбик в его мягких руках, он тянет его Джошу и мягко — мягко улыбается. — Она будет как новенькая, — Тайлер мягко улыбается и следит за Джошем, когда раскладывает сигареты вдоль стола с торчащими в разные стороны щепками. Мягкие кольца дыма пружинят с его мягких губ, облаком обволакивая предплечья, Тайлер нещадно трёт глаза, трёт нос и кашляет, выразительно громко и почти театрально, когда поджигает шестую, ведь сегодня у него — очередная профилактика. Тайлер, тихий и почти обнажённый, смотрит и смотрит, не двигаясь с места, но когда Джош начинает приклеивать осколок к осколку — парень не выдерживает и подпрыгивает со стула, почти летя к небу в волосах. — Нет, Джош, постой, это не так делается, дай я сам, — схватив осколок и тюбик клея, Тайлер тянет их, тянет на себя. — Отстань, — Джош лишь мягко отталкивает его и снова приближает осколки к глазам, пытаясь склеить стекло ровно. — Нет, можно я тебе покажу, ты делаешь не так, я знаю, отпусти, — и Тайлер снова хватает клей в свои глупые руки, сжимая тюбик и приближая собственную гибель от рук Джоша. Клей прочный, а Тайлер такой глупый. — Ты специально надо мной издеваешься? — Джош тянет руку и пытается отклеить собственную ладонь от ладони Тайлера, но Тайлер лишь смеётся, Тайлер снова плачет. Его мокрые и грязные гольфы сползают до пяток, и Тайлер плачет ещё громче, — я когда — нибудь убью тебя. Они сидят так весь вечер: попеременно плачущий и смеющийся Тайлер, уставившийся в одну точку Джош. — Я хочу в туалет, — Тайлер поднимает руку, отчего рука Джоша поднимается вслед. Тайлер смеётся сквозь слёзы. Джош только моргает. И он действительно хотел бы успокоить Тайлера, потому что испуг рос в его груди, когда Тайлер, что был буквально прикован к нему все эти часы, и смеялся до слёз, и плакал от смеха. Выкурив всю пачку и поплакав вдоволь, Тайлер попросился спать, уже безвольно падая в гамак. Джош, подтянув свой матрас ближе, устроился на полу и попытался расслабить предплечье — ему всё равно, что всю ночь он проспит с вытянутой кверху рукой. Он ведь может прыгнуть под поезд. И его живот не наполнился бабочками, купидоны не прострелили его сердце насквозь, когда Тайлер, мягко проведя кончиками пальцев по тыльной стороне его ладони, вдруг переплёл их пальцы, крепко сжимая. — Пойдём завтра в больницу, — мягкий шёпот прокрался в сознание Тайлера, и парень лишь мягко улыбнулся, устраивая одеяло между бёдер, — там помогут с этим дерьмом. — Я ненавижу больницы, — утонувшая в ночи комната, два тихих голоса, прочный клей и такой глупый Тайлер, — там ты только умираешь. Больницы забирают все деньги. Они забирают родных. Поэтому я туда не хожу, хотя понимаю, что такими темпами с моей болезнью мне долго не прожить. И молчание. — А ты никогда не смеёшься, никогда не улыбаешься, — Тайлер ну очень любознательный. У него заложило нос. И молчание. — Не в моей привычке растрачивать себя, — бесчувственный и безэмоциональный. — Почему ты не разозлился на меня, когда я разбил тарелку? Она так дорога тебе, почему ты не заплакал там, я не знаю… — самый чувствительный и самый эмоциональный, Тайлер ну очень любознательный. Подушка противно мокрая от слёз. И молчание. — Я не умею плакать. Иногда хочется, наверное. Но я не умею. И молчание. — Знаешь, — Тайлер самый чувствительный, — когда в следующий раз тебе будет плохо и ты захочешь поплакать — скажи мне, хорошо? — Тайлер самый эмоциональный, — я сделаю это за тебя. И молчание. Молчание, плавно перетекающее в спокойный сон Джоша. Сжавший до побеления в костяшках его ладонь Тайлер. Бесценные минуты и погибшая молодость. Он оставляет засосы на собственной, свободной ладони, косо и неумело, а потом и вовсе смеётся до слёз. Кровь умоляет его вернуться в могилу. : В больнице им действительно помогают. Теперь Тайлер ещё больше ненавидит это место. : В больнице он узнаёт, что такое а-наль-ге-зи-я. Ему стоило бы догадаться об этом раньше и сделать определённые выводы, но Тайлер такой глупый. Он — чудик. : В четвёртый раз за всю свою сознательную жизнь Джош улыбнулся тогда, когда Тайлер сидел под его боком, забравшись на стул с ногами. Перед ними пустели коробочки с китайской лапшой, Тайлер то и дело натягивал эти глупые гольфы повыше, пачкая их в соусе и пачкая в соусе всё вокруг, когда, перелезая через Джоша, ногами взбирался на стол и тянулся за сигаретами, когда снова раскладывал их вдоль столешницы и курил одну за одной, одну за одной, одну за одной, когда снова становился острыми коленями на бёдра Джоша, чтобы ухватиться за бутылку с колой. Джош лишь моргал. — Лапша очень острая, на самом деле, мне такую нельзя, — Тайлер тянет свои волосы на затылке и накручивает их на палец, прикуривая последнюю сигарету. Этой ночью кровь утекала из его носа. Джошу пришлось отстирывать наволочку. — Да? Я не чувствую просто, — Джош лишь моргает, — лапшу острую тебе нельзя, значит, но сигареты можно? — Они сгущают кровь, — Тайлер смеётся, кровь в его стеклянных венах плачет. Его мягкие губы, мягкие щёки и мягкий ворот свитера в соусе. Джош лишь моргает, — давно хотел спросить тебя, но знаешь, ты можешь не отвечать, я понимаю, это твоё право, и, мало ли, это слишком личное или то, чем бы ты не хотел делиться, и если… — Спрашивай уже, — палочки в руках Джоша слегка хрустят, когда ладонь быстро накручивает лапшу. — Этот жетон на твоей шее, — Тайлер опирается коленями о бёдра Джоша, и Джош лишь моргает, — расскажи мне о нём, ты служил? — «Медальон смерти». По нему распознают погибших или раненных. Я воевал в Сирии. — А тут написано, что тебя зовут Джон Доу, а не Джош Дан, а почему… — Просто поддельное имя. — И всё? Может ты расскажешь что — нибудь ещё, может… — Тайлер тонет в словах, но Джош гулко сглатывает и прокашливается, дав понять парню, что не расположен к разговорам. — Хорошо, хорошо, — и снова сев прямо, Тайлер закусывает губу и чуть придвигается к Джошу: в его липких пальцах тлеющая сигарета, пепел уже и на бёдрах, и на ткани свитера, Тайлер тянет её к руке Джоша и без промедления тушит об кожу, слегка надавив. Джош лишь моргает, — святое дерьмо. Святое дерьмо, ты и правда не чувствуешь боли. И молчание. И молчание. — Ну и как ты узнал? — Джош лишь моргает. Ни чувств, ни эмоций. — Просто, прости меня, пожалуйста, если сможешь, я делал уборку, ну как всегда, и нашёл твои рентгеновские снимки, и я… Я увидел там непонятное слово, «анальгезия», я запомнил, да — да, я запомнил, так вот, я, как уже говорил, запомнил, и когда мы пошли в больницу, я всё узнал, ты только прости меня, если сможешь, ты ведь простишь меня? Ты правда не чувствуешь боли? А вкус еды? А температуру? Я впервые слышу о такой болезни, и это так волнующе… — Тайлер, — Джош подхватывает полотенце со стола и приближает его к покрасневшим губам Тайлера, — твоя плата за это жильё — молчание. Уяснил? — Уяснил, — ткань мягко стирает соус, и Тайлер мягко — мягко улыбается. В четвёртый раз за всю свою сознательную жизнь Джош улыбнулся тогда, когда Тайлер сидел под его боком, забравшись на стул с ногами: Тайлер неуверенно протянул свою ладошку, мягко касаясь шорт, следом, и мягко поглаживая, переплёл мягкие пальцы с его длинными и огрубевшими, а мягкие волосы Тайлера вдруг коснулись оголённой шеи Джоша, мягкая макушка опустилась на плечо, вызывая у Джоша румянец на почерневших от ссадин щеках. Три, два, один. Все улыбки Джоша можно пересчитать по пальцам одной руки. И их причина плакала сейчас, прикусывая щёки от лучезарной улыбки.