Отравлен тобой

Профессор Бинс что-то тихо и чертовски нудно бубнил про исторические эпохи развития магии в Британии. Все вокруг дремали, спали и даже откровенно похрапывали. Даже Гермиона, честно пытающаяся записывать лекцию, то и дело клевала носом. Шел объединенный со Слизерином урок истории магии. Сна у Гарри не было ни в одном глазу. Как и у Малфоя. Тот сидел с прямой, напряженной спиной и внимательно слушал преподавателя. И даже что-то аккуратно записывал в пергаменте. Гребаный зубрила. Уже прошёл месяц, как Малфой и Гарри не замечали друг друга. Просто тупо игнорировали. Не было больше ни взаимных оскорблений, ни перепалок, ни поддразниваний. Малфой со свитой молча проплывал мимо Гарри, как будто того не существовало. За все предыдущие года обучения, не было случая, чтобы слизеринец так или иначе не отреагировал бы на него. Было даже что-то захватывающее в их перепалках. Теперь же красивое, точеное лицо Малфоя не выражало вообще ничего, когда в зоне его видимости возникал гриф. Ни ненависти, ни презрения, ни даже раздражения. Только равнодушие и арктический холод. Гарри всякий раз внутреннее замирал, с трепетом ожидая хоть какой-то реакции со стороны слизеринца, но ничего так и не происходило. В душе все кипело, руки чесались врезать этому хладнокровному уеб… хм, джентльмену. Но распустить руки или язык, значило уронить себя, показать, что равнодушие Хорька задевает и даже ранит. Глядя на эту холодную, отстраненную маску, слабо верилось, что Хорек мог быть таким страстным и даже нежным. Может все это привиделось во сне? Но нет, на коже до сих пор ощущались его горячие прикосновения. Такое не могло быть просто сном или наваждением. Единственное, что радовало — Хорек не проболтался своим дружкам про их страстное свидание. Гарри это понял сразу. Взгляды, кидаемые на него слизеринцами, были довольно безразличными. Их, наверное, если и интересовало, почему их принц вдруг пустил в игнор Звезду Гриффиндора, то в очень малой степени. Весь месяц Гарри запрещал себе даже смотреть в его сторону. Если даже случайно на глаза попадалась белокурая макушка, сердце прошивала боль. Начинали трястись и потеть руки, к горлу подкатывал комок, а глаза застилала предательская влага. Гарри сам себе казался жалким. Выяснять отношения с Малфоем он бы не стал ни под каким предлогом. Тот и так яснее ясного дал понять, что гриф ему неинтересен. Не будешь же навязываться. Но самым неприятным было то, что навязаться хотелось. Хотелось затолкать свою гордость куда подальше и бегать за Хорьком, преданно заглядывать в дымчатые глаза и жадно ловить надменный взгляд, пусть даже полный презрения. Эти странные желания пугали и злили одновременно. Даже не столько они, сколько их сила. До дрожи хотелось прикоснуться к Малфою, просить, умолять, валяться в ногах, чтобы только позволили, не прогнали. Это выводило. И долготерпение постепенно сходило на нет. Острая боль от неожиданного (или ожидаемого?) предательства постепенно преобразовывалась в глухую злобу. Уже не хотелось прятать глаза и тихо страдать. Предпринимать что-либо гриф не собирался. Слишком много чести. Злость помогала справиться с любовным дурманом и держаться на плаву. Сейчас он просто сидел и тупо пялился в ровную спину слизеринца. Малфой забрал волосы в крошечный хвостик, и теперь на всеобщее обозрение была выставлена изящная шея с трогательными позвонками и маленькой коричневой родинкой за ухом. Залипнув на этом ничего не значащем пятнышке, на нежных белых прядках, выбивающихся из причёски, гриф впал в прострацию. Оторваться от зрелища было нереально. Малфой, видимо почувствовав взгляд, зябко поежился, подернув плечами, и принялся обеспокоенно ерзать. Гарри усмехнулся. Хорек не такой непроницаемый, как хочет казаться. Ему всего лишь смотрят в спину, а он уже весь искрутился, прямо как уж на сковородке. Малфой не выдержал и оглянулся. Их глаза встретились. Что-то неуловимое промелькнуло в серых глазах. Чуть дольше, чем нужно, продлился зрительный контакт, но слизеринец нахмурился и отвернулся. Гарри был рад и этому. Хоть какая-то эмоция. Он решил продолжить свое занятие. Если Хорька это так злит, то почему бы не подразнить его? Малфой резко обернулся и с силой швырнул в него свиток пергамента. О, отлично, змееныш вышел из себя! Гарри развернул пергамент. Хм, зачарованный. Это такое средство связи, как у маглов, когда можно обмениваться сообщениями в реальном времени. На пергаменте стали постепенно проявляться строчки, написанные аккуратным, четким почерком Малфоя: «Поттер, на моей спине вдруг проступили руны? Что ты там пытаешься высмотреть?» Гарри усмехнулся и застрочил ответ: «С чего ты взял, что я смотрю на тебя? Мне это абсолютно неинтересно. Ты достал уже, со своей манией величия. Все должны смотреть только на твою неземную красоту?» «Поттер, не строй из себя идиота! Хотя тебе и стараться не надо. Придурок, он и есть придурок! Не смей отвлекать меня от лекции!» У Гарри сладко сжалось сердце. Малфой снова бесится. И первым пошёл на контакт. Но хрен ты получишь ответ, змееныш. Захлебнись ядом. Гарри отодвинул пергамент и снова уставился на сексуальную родинку слизеринца. Вот он специально её выставил? А эти нежные позвонки? Гарри вылизал и перецеловал бы каждый из них. «Поттер, ты продолжаешь? Забыл, что тебе не светит, идиот? Найди кого-нибудь по себе, наконец, придурок! Мне мерзко от того, как ты на меня глазеешь.» Гарри тупо перечитывал аккуратные строчки. Ему мерзко. Хорошее слово, емкое. И все становится понятно. И надежда, в корчах, испускает последний дух. И он действительно придурок. Придурок, придурок, придурок! Горький комок подкатил к горлу, едва сдерживаемые слезы предательски подступили к глазам. Ещё не хватало разрыдаться. Собрав волю в кулак, Гарри застрочил по пергаменту: «Неужели ты думаешь, что я уже не нашёл кое-кого? Ты со своим несносным самомнением мне омерзителен вдвойне, глупый, заносчивый Хорек! Не смей писать мне больше!» Гарри уставился в учебник. Больше он не взглянет на проклятого слизеринца ни под каким предлогом. По крайней мере, пока не уйдёт эта разъедающая душу боль. * * * Приближался Рождественский бал. Все были в предвкушении праздника. Министерство решило приурочить к празднику награждение Национального Героя и его ближайших соратников. То бишь, Рона, Гермиону и Невилла. — Гарри, вас наградят денежными премиями! — радостно щебетала Джинни. — Я слышала, речь идёт о миллионе галлеонов! Это же целое состояние! Гарри неопределенно пожал плечами: — Мне не нужны эти деньги. Своих полно. Отдам на благотворительность или, лучше, твоим родителям. Они, наконец, построят дом. — Но, Гарри, — девушка заметно покраснела и опустила голову. — Премии Рона вполне хватит, чтобы отстроить Нору заново. Ты должен думать о себе. — У меня никого нет, а думать о себе мне неинтересно, — мотнул головой парень. — Но ведь когда-нибудь да будет? — осторожно спросила Джинни. — Этот «кто-то»? Ведь все мечтают о любви. И ты… — Мне это безразлично, — невозмутимо прервал её гриф. — Наверное, это не для меня. Джинни покраснела еще больше и, как-то затравленно взглянув на Гарри, тихо спросила: — А тебе совсем никто не нравится, Гарри? Он горько усмехнулся. Нравится. Какое невнятное слово. Нравиться могут шоколадные лягушки или квиддич. Ну или зельеварение, на худой конец. Гарри невольно поморщился. Нравится же некоторым всякое… А каким словом назвать эту разрастающуюся дыру в грудной клетке? Эту пульсирующую, острую боль, не желающую никак униматься? Что можно ответить на вопрос малышки Джинни? Лучше ничего определенного. — Это всё не для меня, Джин. Уже прошло почти два месяца с того злосчастного урока, когда Малфой признался в своем отвращении к грифу, но боль ни на йоту не утихала, и только усиливалась, и принимала уже ненормальные масштабы. Ни разу не взглянув на Малфоя, даже случайно, Гарри каким-то шестым чувством улавливал его присутствие. Когда Хорька не было рядом, в душе наступало относительное равновесие. Но стоило ощутить малфоевское присутствие, как мучительная душевная ломка снова принималась терзать Гарри, с яростью голодной мантикоры. Немного помогала ночь. Дождавшись, когда соседи по комнате угомонятся и заснут, Гарри накидывал на свою кровать чары неслышимости и, сжавшись в комок, долго бесслезно выл. Это помогало, но ненадолго. Депрессия потихоньку окутывала его непроницаемой пеленой. Безразличие ко всем сторонам жизни постепенно заполняло вакуум в груди. Было наплевать и на министерство с их миллионами, и на Рождественский бал, и даже на друзей. Ребята видели, что с Гарри происходит что-то не то. И что его как подменили после встречи с Хорьком. И это их взаимное безразличие тоже бросалось в глаза. На все расспросы Гарри лишь отмахивался и делал удивленное лицо. Жизнерадостный и весёлый парень превращался в свое жалкое подобие. Может, Хорек наложил на Гарри какое-нибудь отсроченное проклятье? Гермиона втайне даже накладывала диагностические чары. Когда Гарри забывался беспокойным сном, она прокрадывалась в спальню мальчиков и долго водила палочкой над спящим. Она ради этого перелопатила кучу литературы, даже брала частные уроки у мадам Помфри, но все впустую. Никаких чар наложено не было. — Гарри, — Джинни опустила глаза. — Ты никого не пригласил на бал? Гриф вопросительно взглянул на смущенную девушку. — Можно я пойду с тобой? — выпалила она и закрыла лицо руками. Оно просто полыхало. — Конечно, Джинни, я рад пойти с тобой, — голос Гарри был отнюдь не радостным. Идти ему никуда не хотелось. А сейчас он предпочел бы лежать у себя на Гриммо под злобное ворчание Кричера и вспоминать тот единственный день. Такой счастливый и несчастный одновременно.