Дом Воспитания.

      Засыпаю я в состоянии молчаливой истерики - слез нет, а на душе такое творится, что и впрямь самое время тянуться за дозой. Кто никогда не принадлежал другому человеку, не познает этой подобной глубины боли. Рвать на себе волосы - смысла нет, это ничего не изменит. Другое не понятно, за что его самого выкидывают из дома? Где здравый смысл в том, что он изгнан за то, чего не совершал, и кому верит Хозяин, раз даже слушать не стал. Неужели появился кто-то, кто может запудрить мозги Фенрира настолько, что не глядя, делает приговор. Понтий-Пилат тоже мне.       Пролежав, не шевелясь, глядя в одну точку всю ночь, я встречаю утро, совершенно без желания что-либо делать с собой. Однако знаю: чем сильнее я позволю себе расклеиться, тем круче будет ускользать ситуация не в мою пользу. В комнате душно, потому я встаю, чтобы открыть окно, и только коснувшись ручки, внезапно понимаю – оно не откроется. Проверяю теорию и оказываюсь прав. Значит, он думает, что я готов сигать с окна, видно понимает, что нанес удар ниже пояса. Ладно, буду готовиться, а что еще мне остается делать. Воля Хозяина - не обсуждается, даже в таких ситуациях. Нарочито медленно перехожу к шкафу, выбираю одежду, черную, как если бы я хоронил кого-то. Черный жилет, с высоким горлом, широкие черные шаровары и алая брошь на уровне сердца. Обувь я подбираю тоже черную - ботинки. Носки намеренно белые. Чем меньше ты имеешь прав на слова, тем более ты изобретателен в намеках и знаках, которые скажут за тебя много больше, чем твой язык. Оказавшись перед зеркалом, заплетаю в волосах всего одну тонкую косичку, и вешаю на неё бело перо, закрепив всё это плавленым воском. Тон лица ровнее и больше ни грамма косметики, ни к чему - не на карнавал собрался. Только успеваю брызнуть на себя травяной одеколон, как дверь отворяется, в комнату входит Господин Виктор. Замираю, разглядывая гостя в серебряном классическом костюме тройка. Ухожен, торжественен, хмур.       - Доброе утро, Лой, - голос подсевший, странно, ощущаю от него разряды повышенного внимания.       - Доброе, Господин Виктор, - киваю, не решаюсь оборачиваться.       - Хорошо выглядишь, - подошел ближе, положил руку на плечо, смотрит на меня с горечью. Можно даже подумать, он понимает, что отправляя нас с седьмым в Черную Пантеру, он ставит на кон самое ценное, что у него было, есть и когда-либо будет. Но только я вижу, на самом деле терзается между тем, чтобы расставаться по хорошему, или же оставить на память пару синяков, или даже шрамов, преимущественно на лице. Виктор, он такой человек, в нем нет лишней жалости, а свою человечность он раскроет только перед животными, людей считает не достойными такого откровения.       - Спасибо, Господин, - опускаю взгляд, не положено мне на него смотреть, особенно в такой момент. Он сжимает моё плечо и разворачивает к двери.       - Мне приказано тебя привести, - сухо сообщает и подталкивает на выход. Я иду, не считая шагов, спокоен и готов к тому, что будет дальше. Идем мы не долго: до зала от моей комнаты всего один коридор. Нас встречают другие рабы, они тоже готовы к церемонии, обнажены и обвязаны в веревки, стоят на коленях в два ряда у массивных дверей. Мы проходим через живой коридор, и я останавливаюсь, пропуская Виктора. На секунду замявшись, он всё же уверенно толкает двери, и нам открывается вид зала. Там царит алый полумрак, в креслах по кругу сидят Господа всего дома, в центре на коленях стоит седьмой с завязанными глазами, на маленьком, круглом, жестком коврике. Меня заводят в зал, дальше я сам уже знаю куда идти, к Хозяину конечно же. Сегодня он хоть и главный, но сидит в кругу остальных. Других рабов сюда не допускают, я всегда был единственным свидетелем именования, или изгнания. Особая честь, знать, как это происходит, сегодня мне разрывает сердце. Я спокойно следую до своего места, сажусь у его ног. Хозяин на меня даже не смотрит. Украдкой кидаю взгляд на седьмого, он в стальном ошейнике, тренировочном, от него тянуться цепи, по одной на Господина, как бы знак их всеобщего владение седьмым. На заднем фоне начинает литься мелодия - какая-то классика, она обволакивает собой тишину и всё выглядит торжественно, интимно. У нас есть правило: всё происходит без слов. Никто речей не произносит, ничего не спрашивает, только в конце, потому что церемония есть ответ на все возможные вопросы. Виктор встает напротив седьмого, некоторое время смотрит на него сверху вниз. Угадать, что сейчас он испытывает, сложно - лицо в тени. После он проходит по кругу и собирает цепи из рук Господ - знак того, что он отбирает обладание. Как только все цепи собраны он подходит к седьмому и показывает собранное, сдвинув с того черную повязку, тот не шевелится и не отвечает – знак признания и согласия. Виктор снимает стальной ошейник с парня, вытащив скрепляющий штырь. Металл падает на пол с лязгом, разрывая тонкую нить покоя, заставив вздрогнуть седьмого. Да, волнующий момент. Отнеся цепи, Виктор встает за спину седьмого и подает жест рукой, как бы погладив воздух. Вот тут нужно просто видеть, что будет происходить дальше. Эту традицию ввел мой Хозяин, еще очень давно, тем не менее она пугает любого, кто стоит в момент этого ритуала на круглом коврике. Господа берут в руки мягкие плети и встают со своих мест, медленно, как тени, начинают движение, вставая рядом с Господином Виктором, мой Хозяин тоже поднимается и подходит ближе. Я закрываю глаза и слушаю. Ритм ударов плетей похож на дробь сердца: каждый наносит удары, ровно столько, сколько считает нужным. Это - знак отпущения ошибок и полного прощения. Никто конечно сильно не старается забивать его, ведь незачем, седьмой - отличный раб, мало кому приходилось его ставить на место или уличать в ошибках. Не смотря на то, что ситуация с анализами имеет место быть, никто не считает себя в праве это излить конкретно в рамках именования. Всё лишнее как бы уходит, остается только суть процесса и его смысл. Вот удары стихают, седьмой продержался без единого звука, это очень похвально. Открываю глаза, все Господа вернулись на свои места и напряженно наблюдают за тем как Виктор достает браслет из черной коробки, самый простой: серебряный, гладкий, который принесли, пока я сидел и слушал. Он защелкивает его на тонком запястье и после этого с силой ударяет седьмого по лицу, открытой ладонью, голова парня метается в сторону, и он открывает глаза - знак силы. Поскольку седьмой, наверняка, уже в трансе, то пощечина несёт еще чисто практический характер - возвращает на землю, по воле Хозяина. Ну вот первая часть окончена, теперь процесс нарекания.       - Прочти своё имя, - приказывает Виктор, скрещивая руки на груди и ожидая, когда седьмой повинуется. Тот не растерялся и посмотрел на браслет, видно там гравировка была выполнена заранее. Имя дают уже подготовленное.       - Хозяин нарекает своего раба именем Ричи, - спокойно и покорно произносит теперь уже хозный раб. В его голосе слышится надлом, такой бывает тогда, когда хочешь плакать, но держишь слезное удушье в себе до последнего. Я знаю - это не радостные слезы, это боль сочится из его сердца наружу. Снова закрываю глаза, их начинает щипать, я всё понимаю, всё чувствую, растерян, потому что не знаю, почему с нами так обходятся. Украдкой смотрю на Хозяина, а он тем временем смотрит на меня, наши взгляды встречаются.       - Взгляд в пол! – Резко обрывает во мне попытку, хотя бы глазами сказать о том, что он делает ошибку, что потом будет жалеть об этом.       - Да, Хозяин, простите, - делаю над собой усилие и перевожу взгляд в центр. Теперь самое сложное осталось: церемония передачи нас в Черную Пантеру. Виктор с Ричи подходят к нам, я стараюсь вообще ослепнуть на это время, но слуха моего касается следующая фраза:       - Документы подготовили неделю назад, они запрашивают проверить будущий товар на пригодность в стенах нашего дома. Не считаю это правомерной просьбой.       - Виктор, - голос Фенрира становиться настолько стальным, - Делайте так, как я сказал. Если они просят - исполняйте просьбы, они - клиенты, любой каприз должен быть удовлетворен. И да, отведите их в зал, во второй. Хозяин толкает меня в спину и уходит, не удостоив меня взглядом. Виктор окаченный холодом со стороны главы дома, не теряется и быстро уводит нас отсюда, молча и торопливо шагая в сторону того злополучного зала, с которого началось всё это представление.