Дом Воспитания.

      - В этом мире нет ничего святого.       Раздается голос сбоку. Я даже представления не имею теперь, что вообще происходит вокруг. Как говорится, работа шла втемную. Меня продолжают бить, тыкать иглами и по-разному извращаться. На мне вырезаны знаки разного рода, но, со слов маньяков, смысл у них очень даже обличающий. Эпитеты, которыми меня награждают за упорное нежелание умолять прекратить, тоже оставляют желать лучшего. Терплю. Сам не знаю, зачем. Прошло прилично времени, за мной, я так понимаю, никто не спешит, тогда я просто буду сам собой.       - А не замутить ли нам квартет? - судя по голосу из угла, это оператор.       Наскучило фотографировать избитого пса, прикованного к стене? Жаль. Каждая секунда становится вечностью, если ты в аду. И я стараюсь цепляться только за те моменты, когда они не трогают меня, устают, курят, общаются, - если обсуждения того, как они мудохают меня, можно назвать беседой. Секунда, которая у меня была, прерывается как раз тогда, когда с меня срывают повязку, пропитанную слезами. Да, я не герой, я способен плакать.       - А ты что думаешь, мясо нашпигованное? - обращается ко мне лысый.       Тип, который постоянно пытается меня разговорить. Там, где появляется мысль о диалоге, там же тебя ждет смерть твоей воли. И я молчу в ответ, выказывая ровное отношение ко всему. Из меня вышел бы отличный сталкер реала, наверное. Но я не увлекаюсь мистикой, так бы уже свинтил из тела, хоть насовсем. За отсутствие ответа лысый снова хватает меня за плечи и дергает на себя от стены, провоцируя вывихи кистей.       - Да, его мнение нам не интересно, надо бы уже заканчивать, время, - подает голос «кинолог», по совместительству любитель скальпелей и игл. Мне иногда кажется, что он готов раздеть меня до костей.       И они начали. Первым за дело взялся лысый, он сделал очень простое движение пальцами, ткнул куда-то. Паралич всего тела. Жуткое ощущение. Могу только слушать и наблюдать. Кинолог сразу же подскакивает к тому месту, где я нахожусь, и начинает быстро расцеплять все, что меня держит у стены, за исключением ошейника. После чего отходит и с насмешкой смотрит на меня- опять принялся за чтение моих мыслей по глазам. Лысый снова тыкает куда-то, и паралич отпускает, мужчина так же отходит в сторону. Первые минуты я не шевелюсь, лежу на спине и дышу, пытаясь просто собраться с мыслями, понять, что на этот раз задумали. Ничего не происходит, меня не вяжут, на меня не набрасываются, ждут. Терять нечего, тем более гордость, - отползаю к стене, разминаю руки. Запястья выглядят очень печально, но подвижность при этом еще сохраняется. Смотрю на них и не понимаю, что дальше. Спросить об этом? Нет, молчание- золото. Между делом во мне просыпается странное желание встать. Я, недолго думая, подчиняюсь этому позыву и поднимаюсь на ноги. Стоять уверенно я могу только после пяти минут переминания. Меня снова никто не трогает. Я вижу ожидание, оно словно разрядами бьется между троицей и мной. Я отрываюсь от стены и иду вперед. Не совсем понимаю, в чем дело, зачем я это делаю, с другой стороны мне это безразлично. Останавливаюсь только тогда, когда в шею впиваются шипы. Нас разделяет полметра. Лысый закатывает рукава, то же самое делают и кинолог с оператором.       - Дело в том, что лежачих не бьют… - начал Лысый, делая шаг вперед. Видимо, поэтому я был вынужденно закреплен в позе сидя всё то время. Щурюсь, как бы задавая вопрос: "И что?".       - Это ты узнаешь в конце. Дерись, псина, я даю тебе шанс, – он замахивается, чтобы ударить, и я отбегаю от него, обратно к стене. Нет, это не трусость, мне нужно место для маневров. Пусть после этого меня убьют, начхать уже. Становлюсь в стойку, выгляжу смешно, конечно. Без одежды, пошатываюсь, смотрю глазом, который не тронули. Нелепица какая-то. Лысый начинает движение ко мне и мы сходимся в драке. Я делаю все, что в моих силах, бью в лицо, захватываю, вою, получив в челюсть, кидаюсь снова, достаю пару раз, и мой обидчик уже имеет жутковатое рассечение на брови. Коленом, конечно, сделано, руками такое едва ли возможно. Я знаю- это славная игра в поддавки. Стоило ему обернуться, показав свои ссадинки, как на меня выдвигаются сразу двое. За считанные минуты трое меня сминают ногами и руками, забивают, как гвоздь, в угол, и бьют до тех пор, пока я окончательно не теряю силы к сопротивлению, падая на бетонный пол. Лысый победно ставит ногу на мою спину, придавливая как можно сильнее, и вкрадчивым голосом добавляет к предыдущей фразе:       - Лежачих трахают.       Это приговор. К исполнению они приступают быстро. Не дав мне опомниться, мне быстро заламывают руки, связывают их туго, наверное, лоскутом от моей одежды. Тяжелым ботинком кто-то из них распинывает мои ноги, ударяя прицельно по щиколоткам, и привязывает что-то наподобие распорки. Я бы все отдал сейчас, чтобы вырубиться, чтобы не знать и не чувствовать, но воспаленное сознание не спешит давать мне такую свободу, я все еще в курсе происходящего.       - Я первый, - рыкает лысый. Судя по звуку тихого «вжик», он расстегнул молнию на джинсах.       - Не надо… - я словно поршнем выдавливаю эти слова, - не надо…       - Ой, заговорил! – радостно верещит оператор и быстро убегает в свой угол.       - Не расслышал, - шипит будущий насильник, с силой дергая меня за волосы и ставя на колени.       - Не надо… прошу, прекрати это, - повторяю, сухо, тихо.       - Поздновато ты опомнился, извини, у меня уже встал, - гадкая усмешка кривит и без того не красивое лицо, делая уродом в прямом смысле слова. Я понимаю, это бессмысленно, просить. Им это не нужно. Просто интереса ради, наверное, ждали от меня слов. Лысый очень грубо втолкнул мне пальцы в рот. На вкус они оказались настолько омерзительными, что я просто смыкаю челюсть, кусая его до крови.       - Ах ты, сука, - звереет и делает все сам, быстро и без нежностей. Я даже слышу плевок и пыхтения за спиной.       Первый толчок, практически на сухую, вырывает из меня крик. Я вижу перед собой стену и все пытаюсь удариться головой, пока этот ублюдок насилует мое тело. Лицо заливают слезы, непроизвольные уже. Потому что мне страшно больно. Кажется, он понимает, что я пытаюсь встретиться лбом со стеной, наверное, слышит глухой стук. Выйдя из меня, резко разворачивает от неё подальше. Оператора нет в углу. Я слышу звуки, вжик и вжик … шаги, дыхание. Оператор устраивается спереди и надавливая пальцами в скулы разжимает мне челюсть, вталкивая свой не маленьких размеров член. Я давлюсь, меня почти рвет, но все никак не приходит тьма. Вдвоем они трахают меня довольно приличное время, или мне так только кажется. Но им всё мало. Мой хрип нравится тому, кто спереди, и он намеренно загоняет мне в рот по самое основание, заставляя биться в судорогах от нехватки воздуха. Камера пишет, наверняка пишет все это. Я буду рад умереть после этого, буду счастливо смотреть в дуло пистолета, и скажу спасибо, если меня застрелят, буду горд, если я убью себя на глазах Фенрира. Лысый внезапно хватает меня за член и дергает его, я вырываюсь из мира мыслей о самоубийстве в реальность.       Не смог постоять за себя, отвратительно, кто я такой, чтобы меня любить, кто я, если меня отдали и в конце этого всего- то, что сейчас со мной делают. Этого ты хотел, Фенрир? Знал ли ты…об этом, предвидел ли? Так ли велика моя вина…которой, в прочем, никогда не было?       - Сука, ты должен быть тут! – оператор вышел из себя. Я понял, что мой рот свободен как-то внезапно. Руки мужчины сомкнулись у меня на шее, лишая доступа кислорода, но потом высокий просто крепко ухватил за ошейник, не давая мне упасть на пол.       - Давай! – слышу лысого и замечаю как-то запоздало, что они отстали от меня.       И тут я понимаю, что фатально ошибся. Словно в замедленной съемке вижу, как Кинолог с стоячим членом и без штанов, заходит мне за спину, как его пальцы легко перебирают скальпель. Мое сознание впивается в эту деталь и пытается объяснить, зачем ему нужен опасный предмет. Ответ приходит неожиданной дикой болью. Этот сучий маньяк режет меня сзади, как если бы я был разделочной тушей. Мою задницу разорвало от боли, в глазах начало темнеть.       - Нет, нет, рановато будет, - от оператора мне достается укол в шею, ничто по сравнению с тем, что было до него. Но этой небольшой щипучей дозы почему-то хватает на то, чтобы я пришел в себя и осознавал и чувствовал, что происходит. Я стремлюсь в тьму, а она отступает от меня, как от прокаженного. Словно не достоин пасть в её объятия, не заслужил. В этот момент меня накрывает отчаяние, я бьюсь и ору:       - НЕЕЕЕЕТ! НЕЕЕТ! НЕЕЕТ!       Куда же ты, моя пропасть, за что, почему, как... Не хочу, просто не хочу. Рыдаю, хочу уйти, но я здесь. Нелюдям надоедает спектакль и они стремятся завершить начатое.       - Квартет, мой мальчик, это когда четверо участвуют, - слова кинолога останавливают во мне даже порыв отчаяния и я становлюсь глухим к своему желанию умереть.       Меня наполняет ужас. Кинолог ложится на пол, лысый рывком усаживает меня сверху и сразу же устраивается сзади, резко войдя в меня, но я почти не чувствую его, что странно. Оператор снова затыкает мне рот, теперь мои крики не слышны. Вслед за ужасом, я чувствую, как мое нутро разрывает напополам, слышу, как довольно ахает любитель скальпелей и игл, вижу краем глаза, как его лицо исказило удовольствие. Никогда никто не делал так со мной. Никогда никто, я даже не представляю, как это возможно. Я пытаюсь представить себе эту страшную картину, но боль выбивает из меня любую попытку думать, цепляться, она меня опустошает. Эти ублюдки, вколачиваясь в мое тело, как в предмет, выбивают из меня основу жизни, меня самого из себя. И я чувствую, что я где-то имею границы, что меня, еще чуть-чуть, и не станет. Оператор кончает первым, я давлюсь его спермой. Сплевываю прямо на кинолога. В ответ он хватает меня за волосы на затылке и тянет на себя. Моя голова уже довольно безвольно поддается. И я опускаю её, пустым взглядом уставившись на свою промежность. То, что я увидел, поставило точку в моем мозгу. Перед тем, как отъехать окончательно, я просто пытался напоследок понять - откуда столько крови на моих ногах, словно я был одет в кровавые брюки?

***

      - Очнись, – доносится издалека, и раскатывается эхом по пустоте, в которую я заключен.       - Нет, - остаюсь упрямым даже практически на том свете.       - Тебе придется это сделать, - я вижу странный образ, который начинает проявляться на фоне черного, фиолетовым пятном.       - За что, тебе же оставили жизнь, чего тебе надо?! - отползаю по несуществующему полу или отодвигаюсь, а может, даже отлетаю- я без понятия, как, но расстояние между мной и непонятной фигурой увеличивается. Каким-то образом я понимаю, с кем разговариваю.       - Ничего такого с тобой не делали, что бы ты ни видел в своих кошмарах. Ты цел и невредим, и тебе надо вернуться сейчас, - голос превращается в зримые путы, тянущиеся ко мне.       А я не хочу уходить из этой неприятной, неуютной, но все же спасительной темноты. Страшно представить, что ждет меня там, в покалеченном теле. Да и Фенриру тем более буду не нужен, если только смеха ради. Нельзя уйти в целости и сохранности, если ты застрял между двумя воюющими огнями.       - Я тебе не верю, нет.       - Проверь это сам, я обещаю, вернись и все увидишь, я раскрою тебе тайну игры, в которую тебя втянул сегодня, - путы все ближе, я слышу голос со всех сторон и понимаю, что не могу скрыться.       - Сейчас, говори! Что ты со мной сделал! – перехожу на крик.       - Я сказал, вернись! – громом раздается по всей пустоте и перед глазами полыхает вспышка.       Путы, улучив момент растерянности, крепко хватают все мое существо и тянут вперед, набирая скорость. Я лечу по непонятному пространству, меня бьет слабым отрезвляющим током, я чувствую, что пустота станет окончательной и это случится очень скоро. Так и происходит, последний тупой удар в голову, и я открываю глаза, понимаю, что жжет щеку.       - Вот и умничка, молодец. Путешественник по миру галлюцинаций, - Алес хищно улыбается, нависая надо мной. - С возвращением.        - Я сам, я... - язык не слушается, в пустоте было проще. - Я сам тебя убью, клянусь.       - Это мы потом обсудим, а теперь нам надо прогуляться, если ты не против, - мужчина тянется к моему лицу с какой-то тряпкой, и перед тем, как мои глаза оказываются завязанными, я замечаю, что крови на полу нет, так же как нет той страшной разрывающей боли.