Не борись, но люби.

      У Уилла взгляд убитый, болезненный. Словно он таким родился, и теперь это, как болезнь, вжилось в него и не отпускает. А Ламаник плевать, блядь, хотел на этот взгляд, лишь бы не видеть его лишний раз. Жалкий. Никчемный. Но полезный, что не отпустишь ты его просто так. Ни за один день. Ни за одну ночь.       Уилл умеет плакать. Даже горько и навзрыд. А Глифул нет. Все его слезы давно уже заледенели и превратились в ледники. Тоже болезнь? Да вряд ли. Он слишком хорош. Хоть пристать может каждый к нему, хоть потом он уже не жилец. Как и Ламаник. Который сдох бы давно раз пятнадцать, пятьсот.       Всего двадцать один, а он уже давно мертв. Несомненно, прекрасен снаружи, но покойник внутри. И кому такой нужен теперь?       Уилл не помнит своих важных дат: и месяц, и год. Уилл — убитый снаружи, утопленный в своих же слезах, захлебнувшийся в собственной крови из перерезанной глотки. А внутри где-то хаос и тьма. «Да пусть сдохнет один в этой гребанный холодной постеле. Нахуй все это здесь, если это не нужно?!» — но Уилл сам молчит, а внутри бьётся зверь, слушать которого главное вето. Он убил бы давно всех в этом поместье, ушёл бы в портал, оставив грехи свои здесь. Навсегда. Но не может.       Здесь ещё он. Подонок, которому равных пока не нашлось в жизни Сайфера. Бесчувственная скотина, удивительно, что не демон. Но истинное наказание. С которым Уилл не согласен. Он не согласен со всем. С собой, с удушающим ошейником на его шее — словно он, блядь, действительно здесь питомец какой-то — с цепями, что звонко звенят целый день, с Мэйбл. Вот с ней больше всех.       Ходит в двадцать один, словно шлюха, но нет, ничего. А вот братец получше уж будет. Он сосал и никогда бы, наверно, не стал — это точно, но кадрит каждый встречный мясной мешок. Особенно пьяный. Особенно тупой.       Сайфер чувствует это и ждёт свой катарсис, а его все нет да нет. Только голос, твердящий «убей» и «сотри». У него руки лёгкие, но как только коснется шатена, всё. Мировой, блядь, рекорд по тяжести. Он не согласен с собой, вся оболочка не согласна с ним, весь мир не согласен с Уиллом. Уилл сам не согласен с Уиллом.       — Эй, придурок, подойти. Только быстро, — конечно, да, «подойди быстро», словно пару минут назад он не сломал своей игрушке пару ребер, на радостях видимо. А Сайфер и сопротивляться не может. Ползет по стенке неаккуратно и скулит сквозь зубы, так ведь будет быстрее. Ему же это нужно, он ведь приказал. А Уилл хочет упасть к нему на плечо, уткнувшись кончиком носа в тонкую шею, окрасив одежду в кроваво-красный. Но нельзя. Ничего, сука, здесь нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя.       А Ламаник все же смотрит на него. Не так, как хотелось. Нет жалости или сочувствия, да их и быть не должно в этом взгляде. Фыркает безразлично, отводит взгляд в сторону, делая щелчок. «Да, спасибо, моя же магия,» — думает демон и закрывает глаза. Падать нельзя, стоит через силу подле хозяина. А руки становятся легче, и рекорд видимо уже не его, как и цепи на руках. — Наслаждайся, ущербные, — шипит Ламаник и уходит. Был бы плащ — он взмахнул бы. «Это клише, братец». А Уиллу плевать. Он не в силах стоять. Падает на колени в след господину и улыбается, смотря на размытые от слез руки. — Спасибо, — тихо шепчет, поднимая свой взор на него, а его уже нет там давно.