Не борись, но люби.

      Целая неделя. Гребанных семь дней. Сто шестьдесят восемь часов поместье больше не холодное, а в постели на верхнем этаже никого не было. И не могло быть. Уилл старался не думать об этом. Нет, нет и нет. Его подонок смылся в город по «особо важным делам, которые тебя, Уильям, волновать не должны». Особо важный. Важные, а он нет. Дела важнее его. Дела и развлечение, видимо сравнивать даже можно.       И ещё больше боли. Снова Уилл остаётся с ней — чертовой болезнью, от которой нет спасения. И у болезни этой имя Мэйбл. Он мог бы сам избить или скорее убить её уже очень давно. Но нет. Нельзя. Снова, блядь, нельзя. Она же сестра господина. Того самого. Единственного. Но она последняя по значимости. Первая по ненависти. Тут бы и вскрытие не нужно было делать. Оно итак на лицо и на нем.       Уилл — чертов демон разума, который не может прикончить жалкую девицу, потому что он «питомец братца». Терпит издевательства всех и каждого в этом доме. Особенно его, но с ним он готов сорваться. Хоть и ублюдок, но нельзя придавать. Наверно потому что Ламаник знает, что такое предел — в отличие от сестры. Сайфер не хочет под неё подстраиваться. Ни. За. Что. Не скулит. Не плачет. Не кричит и не стонет. Но все бестолку. Ей всегда видимо мало. — Ну, давай же, Уилли, я знаю, что ты можешь лучше, — издевательски тянет каждое слово, также медленно, как и ножи из плоти. Каждый день. Кажется, что каждый час.       Долгая и мучительная неделя. Проклятые семь дней. Сто шестьдесят восемь часов неудача на неудаче. А он и ни то, чтобы солнце, но почувствовав лишь его мысль, Уилл улыбается. Искренне, чисто и верно. Никогда бы его не предал. — Наконец-то, — едва слышно шепчет он сете. Пытается поднять свой мясной мешок. Но все бестолку. Жалкий, никчемный, ненужный. А Ламанику не удобно. Он привык, что «ущербные» должен встречать его. Но всё нет и нет. Только Мэйбл с порога, как нельзя удивила. — С возвращением, братик.       У неё ужасно противный голос. Он был лично замкнул её грязный рот, лишь бы её слышать. — А где он? — нет, не пьяный. Обычный. Те же глаза-ледники, но говорит, словно бредит или вовсе не он. Интересно, где он? Его собственная подстилка? Жаль было бы огорчать, да только сломана она и подлежит восстановлению как минимум два дня. Если бы Уилл был гадалкой, то сейчас бы предсказывал по трещинам в костях. Своих, конечно же. Из более чем двух сотен, как минимум четверть у него сломана. Спасибо, ебанной хрупкой и милой леди.       А Ламанику кажется и не совсем плевать. Удивительно. Вау. Он хоть и ублюдок, но, что происходит с его игрушкой хочет знать. Даёт ломать её сестре, но заставляет платить всегда. Ведь он только его. Принадлежит лишь ему. Только он может долго лежать на холодном полу глубоко, глубоко под землёй. И не выкинешь, и не поднимешь. Тряпка, конечно, и Глифулу не жалко его. Он лишь бесчувственно фыркнет — а в ответ тупая улыбка. Бесит. — Да уж, Уильям. Не сдох ещё значит. Не хочу, чтобы она тебя так быстро сломала, — толкает ногой. Знает, что делает больно. И делает специально. Ну, подонок, как есть. Ледяной и жестокий. Но легок, как на руку, та и на слово. Проводит по волосам цвета летнего неба замазанных алаю кровью рукой — в перчатке, конечно. А демону больше не нужно. Прижимается к ней, словно хочет сказать: «Я скучал здесь по вам». Но молчит. Даже улыбка не так и видна. — Поиграем с тобой в другой раз, — встаёт и уходит. А что нужно ещё? Помощь, лекарства, бинты? Пошла к черту вся медицина за раз. Как сломались, так и срастутся. Как ошибся, как и поймёт.