Стирая прошлое

      Тора не знала, сколько пролежала в прострации, почти не двигаясь, лишь машинально попивая принесенный чай, отдававший горечью, но приносивший блаженное спокойствие. В комнате всегда было душно и пахло пряными травами и полынью. Мазь, которой обрабатывала Конан раны девушки, словно расплавленная смола обжигала кожу, но оказывала сильнодействующий заживляющий эффект. Уже через неделю от царапин на руках не осталось и следа, а синяк со щеки сошел, оставив, однако, под собой еще не до конца затянувшуюся царапину. Рана, нанесенная иглой, действительно оказалась глубокой, но от мазей не гноилась и мало-помалу заживала. — Наверное, шрам останется. – Как-то накладывая в очередной раз примочки с мазью, вздохнула Конан. Тора успокаивала себя тем, что это всего лишь щека. Намного хуже, если бы Хидан попал туда, куда действительно целился. — Ты хорошо разбираешься в травах? – Только для того, чтобы заполнить тяжелое молчание, спросила куноичи. — Ничего в них не смыслю. – Честно ответила девушка, осторожно пропитывая рану. – Это все Сасори, он у нас в этом деле знаток. И противоядие состряпать умеет, и мазь лечебную. Но еще больший интерес у него вызывают яды. В этой сфере ему нет равных.       В голосе Конан не было восхищения, она просто констатировала факт. А слушательнице от чего-то непременно захотелось познакомиться с этим знатоком зелий, хотя уже через минуту девушка отмела от себя подобные мысли. Еще чего не хватало, желать познакомиться с нукенином. — На войне я часто сталкивалась с ранениями. В нашем отряде было две девушки помимо меня, и всего лишь два ирьенина, которым мы помогали перевязываться и, если необходимо, оперировать. – Продолжала Конан, откладывая примочки и осматривая результат своей работы. — Ты говоришь про Третью Мировую Войну? – Тора всегда внимательно слушала уроки истории и немало знала о войне, но разговоры напрямую с ее участницей были бы более информационными. — Да. – На то был короткий ответ. — Удивительно. Сколько тебе тогда было лет?       Конан удивленно изогнула бровь, словно не понимала, для чего Тора интересуется этим. — На момент начала войны мне едва исполнилось тринадцать. – Все же через некоторое время ответила девушка. – Я родилась во время войн, и вечный их свидетель. Застала и Вторую Мировую и Третью. Даже, когда в других деревнях устанавливался непродолжительный мир, у нас продолжалась война. — Из какой ты деревни? — Амегакуре. — Я слышала, что большая часть боевых действий пришлась на территорию Дождя. — Лист воевал с Камнем и Облаком за контроль над мелкими территориями, а мы оказались в эпицентре сражения. — Пейн тоже был с тобой на войне? Я заметила, что знак на его протекторе принадлежит Амегакуре.       Конан долго молчала, а лицо ее превратилось в непроницаемую ледяную маску. Тору от чего-то это взволновало, хотя она и не понимала, что в ее фразе могло задеть или обидеть девушку. — Да, он тоже был на войне. – Через довольно продолжительное время ответила Конан, и во взгляде ее скользнула глубокая печаль. Девушка быстро сложила примочки в керамическую коробку и, взяв со стола чашку, поднялась с кровати. Пленница недоуменно хлопала глазами, не понимая смену настроения Конан. — Прости, я что-то не то сказала? – Не выдержала и спросила куноичи, боясь испортить отношения с единственным человеком, проявившим к ней толику сострадания. Конан застыла в проеме двери и некоторое время стояла так и молчала, словно собираясь с мыслями. — Все в порядке. – Наконец произнесла она, не оборачиваясь, и голос ее предательски дрогнул, что не могло утаиться от Торы. – Я зайду вечером.       С того разговора прошло более недели. Раны уже зажили, оставив лишь выворачивающие наизнанку воспоминания о нанесшем их. Хидана, как и остальных представителей мужского пола Тора с того злополучного дня не видела. Кроме Конан в комнату к ней никто не заходил, чему она была несказанно рада. Чувство одиночества не сжирало ее только потому, что она привыкла быть одна. С самого детства. Внешние раны зажили, но внутри все еще кровоточили, и девушка очень сомневалась, что когда-либо затянутся. После долгого заключения в темноте, без единого луча света, Тору начали терзать гнетущие мысли. Увидит ли она когда-нибудь свет? Или ее так и продержат взаперти до скончания веков? С каждым днем, надежды на то, что за ней кто-либо придет, неумолимо таяли. Скорее всего шиноби нашли трупы товарищей, посчитали, что ее постигла та же участь и благополучно забыли о ней. Возможно, так было даже лучше, чем знать, что еще один шиноби отдал жизнь за нее. Смотреть в глаза товарищей, зная при этом, что предала каждого из них, было бы невыносимо. На нее возложили надежды, которые ей оказалось не под силу оправдать.       Тора уже чувствовала себя вполне здоровой, чакра струилась в ее венах, но желания ее использовать совершенно не было. Ей незачем было жить, ей некуда было возвращаться. Она не заслужила жизнь, она предала веривших в нее людей. И слезы обжигали щеки. Горячие, бесполезные слезы отчаяния. Тора чувствовала, как жизнь медленно покидает ее. И совершенно не противилась этому.       Конан все чаще смотрела на нее с толикой понимания. Неужели действительно понимала? Неужели знала, что значит чувствовать себя мертвой, будучи живой? Иногда мысли Торы возвращались к их разговору, когда куноичи ни с того ни с сего помрачнела и быстро покинула комнату. Что именно ее так задело? Не хотела говорить о войне? Ничего удивительного, если она не хотела вспоминать то страшное время. Многие воины, прошедшие войну, ограничивались парой фраз о ней, будто воспоминания находились под особым запретом. Тора не хотела обидеть Конан, которая оказалась вполне доброжелательной и заботливой, и более не пыталась заговорить об этом.       Девушка давно потерялась в днях. Ко всем равнодушная, она походила на серую тень, едва выделяющуюся на белых простынях. Оба запястья можно было обхватить одной рукой, а лицо приобрело землистый оттенок. Даже глаза потухли и превратились в два безжизненных изумруда.       Однажды Конан все же выказала свое недовольство по этому поводу, обнаружив в тарелке нетронутый кусок свинины, уже давно остывший и покрывшийся неаппетитной коркой жира. — Ты решила уморить себя голодом? – Голос ее был, как всегда ровным и спокойным, но взгляд — как у рассерженной мамаши. Тору это несколько позабавило, за все время ее пребывания в плену, на губах промелькнула тень улыбки, которая, однако, быстро увяла. Девушка уставилась в земляной потолок, на котором отблески керосиновой лампы создавали настоящий театр теней. — Мне нет смысла больше жить, я предала свою деревню, выдала товарищей. – Бестелесным голосом пробормотала девушка, потирая холодными пальцами гладкую простыню. — Сомневаюсь, что тебя это успокоит, но твои товарищи и без твоих сведений висели у нас на крючке. Они – взрослые шиноби, а ты – лишь загнанная в угол девочка. Разве можно винить тебя в том, что ты выбрала жизнь? – Конан возмущенно всплеснула руками. – Жизнь – это ценность, дарованная нам. От нее нельзя так просто отказываться. Как много человек хотело бы оказаться на твоем месте — живыми. Жизнь, как время, которое нужно тратить с пользой. Пока у нас есть время, мы можем что-то изменить. К лучшему. А если не изменить, то хотя бы попытаться это сделать.       С этими словами Конан забрала остывшую еду и через некоторое время принесла свежую, сочную и аппетитно пахнущую. Как бы не были убедительны ее слова, на Тору они едва ли подействовали. Когда масло в лампе практически догорело, девушка не стала подливать новую порцию, нащупала под подушкой холодную рукоять столового ножа, который Конан забыла забрать, когда приносила его вместе с едой, и поднялась с постели. Ноги отвыкли от своего назначения, с трудом передвигались и подрагивали. Приходилось держаться за стены, затем за спинку старого стула, а уже потом упереться ладонями о стол, склонившись над чадящей лампой и положив перед собой нож. В отблесках сверкнуло его лезвие — не слишком острое, но и этого было бы достаточно, чтобы проткнуть им тело. Тора протянула к ножу дрожащую руку, но тут же отдернула, словно от ядовитой змеи. В сторону сомнения. Конан права насчет времени. Оно только что истекло. Предатели должны умереть и она тоже. Так будет честно. Тора закрыла глаза и, твердо сжав в руке рукоять ножа, направила острие прямо себе в сердце. Один удар и конец всему.       Вдох – выдох. Вдох – выдох.       На первый взгляд слишком легкое искупление, но где же взять на него силы?       Вдох – Выдох.       Как же страшно. Как, черт возьми, страшно!       Вдох. — Знаешь, это совсем не выход. – Тора вздрогнула и распахнула глаза. Она и не заметила, как Пейн вошел в комнату и сейчас стоял в проеме двери, неотрывно следя за ней. Девушка застыла не в силах пошевелиться. Ее вновь загипнотизировали глаза нукенина, а его спокойный, властный вид заставлял цепенеть и превращаться в слух. Она ничего не знала о Лидере Акацки, собственно говоря, как и об остальных. Но одно она знала точно – Пейн привык отдавать приказы, и привык, что их всегда и беспрекословно выполняют. – Думаешь, если ты убьешь себя, это что-то изменит? Думаешь, твое предательство смоется кровью? Только трусы выбирают жалкую ничтожную смерть, истинные же шиноби – учатся жить с болью.       Тора несколько раз моргнула, пытаясь решить, нужно ли ей отвечать на этот вопрос или нет. Пейн решил за нее. — Ты должна найти в себе силы жить дальше. – Девушка вздрогнула, когда нукенин неожиданно оказался рядом, а его ладонь обхватила клинок ножа. – Жить, с целью отомстить тем, кто причинил тебе боль. Пусть на это ты потратишь всю оставшуюся жизнь, но это вернее, чем сейчас сдаться.       Тора попыталась вырвать нож, но Пейн крепко держал его, не отводя взгляда от глаз девушки. Куноичи забыла о главном – надо дышать. Нехватка воздуха сжигала внутренности, но еще сильней сжигала холодная ладонь Пейна, поверх ее руки. — Я помогу тебе, только сделай выбор. Направь оружие либо к себе, либо от себя. Остальное, я сделаю сам.       Сердце Торы бухнуло в груди. Сделать выбор. Чего на самом деле хочет она? Нужна ли кому-то ее смерть? Заметит ли ее кто-то? А нужно ли? Пусть лучше вспоминают, как обычную девчонку, умершую обычной смертью, как многие другие шиноби. Только не как предательницу. Она так старалась стать лучше. Так старалась больше не быть слабой и беззащитной. Она хотела защищать себя и дорогих ей людей, а вышло все иначе. Соленые, обжигающие щеки, слезы упали на лезвие ножа. Жить с целью. Пейн дает ей эту цель, а она должна следовать ей. Всегда легче жить с целью, какой бы нелепой она не была. Но потяни она на себя нож и все закончится. Лидер сам сказал, что поможет. Он сделает то, на что у нее не хватает сил. Куноичи встретилась взглядом с глазами Пейна, словно надеясь найти в них ответы. Но нукенин не собирался отвечать даже на эту мольбу, он просто ждал, когда Тора решит все для себя. И она решила.       Рука безвольно упала вдоль тела, лезвие ножа осталось в руке Лидера. Нет, она не могла сейчас умереть. Не потому что не хотела или не имела возможности. Просто что-то все еще держало ее в этом мире. Какое-то незавершенное дело, о котором она еще не знала. — Не жалей о своем выборе. – Пейн подкинул нож, который, блеснув в последних отблесках тухнущей лампы, упал в его ладонь. – Каким бы он не был, это то, чего ты хотела в этот самый момент. И не отказывайся от него. В этом путь ниндзя – держать свое слово до конца. Так пусть с сегодняшнего дня и начнется твой путь.

* * *

      И Тора вставала на свой новый путь. Мало-помалу возвращалась к жизни, чувствуя нечто странное, как будто открывалось второе дыхание. Слова Пейна странным образом подействовали на девушку, напомнили о том, что ее смерть ничего не изменит. А слова Конан напомнили, что пока есть время, можно что-то изменить. Так странно, нукенины, что еще совсем недавно так легко хотели отнять жизнь, в одно мгновение к ней вернули. Неизвестно, сколько еще бесценных дней ей было даровано, но Тора не хотела тратить их впустую. Хотела успеть искупить свои грехи перед деревней. Из плена можно было изъять нечто полезное для себя. Если получилось бы войти к нукенинам в доверие, можно было узнать много интересного, а когда они ослабили бы надзор – попытаться сбежать. Задача трудная, почти невыполнимая, только чего стоят шаринган Итачи и риннеган Пейна. Они никогда ей не поверят, их ни за что не обмануть. Но попытаться все лучше, чем сложить на груди руки и принять свою незавидную участь. Тора всегда боролась с возникавшими на ее пути трудностями, так почему должна была пасовать перед этой. — Я никогда больше не выйду из этой комнаты? – Однажды спросила куноичи у пришедшей ее навестить Конан. Она знала, что у пленников нет права на подобные разговоры, но, в конце концов, пленников и не содержат в подобных условиях. Как бы не была темна и холодна комната, Тора не могла жаловаться на вполне чистую мягкую кровать и аппетитную еду. Однако, проведя довольно длительное время в полутьме, Тору начало это тяготить. — Пока мы в стране Огня, на подобное даже не рассчитывай. – Через несколько минут молчания все же ответила Конан, и в голосе ее прозвучало с трудом скрываемое недовольство. По всей видимости, такова была цена, за то, что Тора осталась среди нукенинов. Куноичи не могла сетовать на подобную плату. Ей дали время, пусть и такой ценой. — Вы собираетесь покинуть страну Огня? И куда направитесь? – Тора не была уверена, что на подобные вопросы Конан ответит, и ее сомнения подтвердились. Девушка просто пропустила их мимо ушей. — Ты не всегда будешь взаперти. Нужно время, много времени. Но ты еще увидишь свет. Я об этом позабочусь.       А после прошла неделя, затем еще одна. Конан повесила в комнате календарь, дни в котором Тора перечеркивала карандашом. В плену она была уже почти три месяца. Сколько еще нукенины намерены продержать ее взаперти? Куноичи прекрасно понимала, что требовала слишком многого, но с каждым днем ей все больше казалось, что стены комнаты мало-помалу смещались к центру, так и норовя раздавить ее. Впервые одиночество тяготило девушку, а когда Конан стала появляться реже, лишь принося и унося пищу и перекидываясь с девушкой дежурными фразами, Тора и вовсе поникла.       Осень вошла в свои полные права, только по календарю куноичи и знала об этом. Все лето она просидела взаперти, не видя неба и солнца. Все чаще девушка начинала полушепотом разговаривать с собой, спорить, иногда даже ругать себя другую, ту, что не принимала ее первое "я". Пазлы мозаики никак не получалось сложить в единую картинку. Зачем Конан спасла ее от пыток? Зачем ее оставили в живых? Зачем Пейн пришел и дал ей цель? Какой смысл был во всем этом, если она все равно страдает в четырех стенах и в конечном итоге либо умрет от одиночества и недостатка света, либо сойдет с ума, что в принципе приравнивалось к первому. Она чувствовала себя растением, пытающимся выжить в темноте, но все равно неминуемо погибающим. Насколько ее еще хватит? Все ответы Тора получила, когда подошел к концу октябрь.