Стирая прошлое

      Тишина в больничной палате пугала, от нее разыгрывалось воображение, и в темноте начинали видеться тени. Внутри было тихо и пусто, словно в один миг выключились все ощущения. Секундная стрелка настенных часов, казалось, замерла и больше не двигалась, но время неровно продолжало идти, даже тогда, когда казалось, что это невозможно, то замирая, то вновь прерывисто выстукивая ритм, отдаваясь пульсирующей болью в ушах. Слушать тишину было невыносимо больно. Казалось, пролетела вечность, но с того момента, как Тора ступила на границу Конохи, прошла всего неделя. Самая длинная неделя в ее жизни.       Тора ,смутно помнила, как добралась до деревни, как с подозрением, а после с изумлением смотрели в ее сторону постовые шиноби, узнавшие в ней ту самую девочку из АНБУ, что уже почти три года считали погибшей. Происходящее волновало, но опустошенность притупляла страх перед неизвестностью. Вокруг царила полная неразбериха: беготня, крики, предложения помощи, кому-то все же удалось препроводить Тору в больницу, пробивая дорогу через толпы зевак. А после накатила апатия, и на прочие посторонние звуки девушка более не обращала внимание. С полным безразличием позволяла ирьенинам себя осматривать, глотала необходимые лекарства, подставляла руки под уколы, равнодушно наблюдая, как собственная кровь наполняет шприц. Все избегали каких-либо разговоров, а если и спрашивали, то только о самочувствии. Девушка не раз замечала, как шиноби сглаживали любые углы, лишь бы вновь не напомнить ей о том "страшном времени", о коем, все полагали, она не хотела вспоминать. Тора знала, рано или поздно ей придется предстать перед Хокаге и советом, но не была уверена, что сможет оказаться для них полезной. Планы Нагато девушка решила оставить в секрете, от всей души надеясь, что нукенин одержит победу в битве за собственную свободу. Ночью и на несколько часов в день Тору оставляли в одиночестве, и это время девушка проводила в своих думах, бесчисленное множество раз прокручивая в голове события минувших лет. Она страшилась будущего, прекрасно понимая, что, как только ирьенины посчитают ее состояние удовлетворительным, ей придется покинуть стены больницы и окунуться в жизнь Конохи. Тора разучилась жить в стенах деревни. Она чувствовала, что больше не принадлежала этому миру, часть ее души осталась в деревне Дождя, с человеком, которого по всем критериям следовало бы считать врагом.       Отсутствие Нагато Тора видела везде, в каждой клеточке изнуренного тела. В груди, будто что-то вырвали, и осталась лишь глубокая черная дыра, пульсирующая и ноющая, словно загноившаяся рана. Пытаясь разобраться в собственных чувствах и понять, наконец, почему именно его присутствие, прикосновения и слова действовали на нее так ярко, Тора приходила лишь к одному единственному объяснению: любовь. И эта самая любовь занимала все ее мысли, сводила с ума и заставляла стыдиться саму себя. Признавать ее не хотелось, поэтому легче было ссылаться на то, что ничего еще не выяснено и не решено, что чувство это, быть может, ошибочное, однако, в далеких непостижимых глубинах сознания росла уверенность, что выбор давно уже сделан.       По истечении третьего дня в палату к девушке заглянул Джирайя, как оказалось, тоже находившийся в Коноховской больнице на реабилитации. Торе была невыносима сама мысль, что саннин многое знал и мог поделиться с шиноби и Хокаге полученными сведениями. И не вина его это, а долг, о коем он помнил, тогда, как для нее самой границы его уже давно были размыты. Но еще больше Тора страшилась последующих за этим упреков и обвинений. Она и без того знала, что виновата перед погибшими товарищами, Хокаге, всей деревней, и готова была понести наказание, но сейчас лишь молила судьбу ниспослать ей временную передышку и шанс все обдумать, оглядываясь назад, осознать свои ошибки и осмыслить случившееся.       Однако Джирайя даже не пытался заговорить о Нагато, лишь интересовался ее самочувствием, угощал сладостями, рассказывал об изменениях в Конохе за последние годы, не переставая жаловался на своего беспечного ученика, так сильно похожего на него самого в молодости, при этом не забывая восхищаться его успехами, и не спеша покидал палату, более не волнуя девушку своим присутствием. Тора никогда не была с ним близка, саннин все свободное время проводил на секретных миссиях, о коих не знали даже все в АНБУ, а позже взялся за обучение Наруто, и в конечном счете покинул Коноху. Сейчас же их объединила история одного человека, боль за которого горела в сердцах обоих. Тора чувствовала, Джирайя терзается виной, не переставая размышляет, где совершил ошибку, направившую доброго мальчика на путь зла. Но она знала — в том нет его вины. Только человеческая жестокость и несправедливость сделали Нагато равнодушным к чужим смертям. Лишь так он мог заглушить адскую боль. Болью других он пытался восполнить черную дыру в душе.       Однажды Тора поймала себя на мысли, что и сама хотела бы поговорить с саннином о Нагато, когда тот был еще совсем ребенком, о Яхико, из-за которого первый возненавидел весь мир шиноби, о Конан, продолжавшую следовать за другом, не смотря на его злостные ошибки и проступки. Девушка долго не решалась заговорить на эту тему, опасно граничащую с личными и запретными, но одним днем все изменилось. — Джирайя-сама, я знаю, вы хотите спросить у меня про…них. – Тора поспешно отвела взгляд и поджала губы. Саннин и девушка сидели друг напротив друга, и до этого их беседа была легка и безобидна, однако собеседники не могли не чувствовать нараставшее в воздухе напряжение. Прошли две недели, и вопросы, коих становилось с каждым днем все больше, стало слишком трудно сдерживать. У Торы и у самой появилась их уйма, но она не была уверена, что имеет право их задавать. Она вообще сомневалась, что после всего произошедшего имела хоть какие-то права. Хотелось покаяться, и если выбирать перед кем, лучше уж перед этим шиноби. Их объединяла общая боль за человека, в которого они вложили слишком много веры. Джирайя поймет лучше, чем кто-либо другой. — Я не собираюсь давить на тебя. – Саннин располагающе улыбнулся. – Но если тебе что-то известно, поделись этим со мной. — Я не так много знаю… — Тора неравно убрала прядь волос за ухо, пытаясь не смотреть на шиноби. — Что ж, тогда, я думаю, в этом разговоре нет никакого смысла. – Саннин удрученно поджал губы, явно разочарованный, что разговор не удался, и хотел было уже подняться со своего места, когда цепкие пальцы девушки схватили его за рукав. — Джирайя-сама… — Тора сконфуженно потупила глаза и резко отдернула руку, словно обожглась. – Не осуждайте меня, прошу. Я просто…просто…       Девушка смутилась и прикрыла ладонью лицо, начинавшее невольно краснеть под пристальным взглядом шиноби. — Дитя, мне понятны твои чувства. – Рука Джирайи так неожиданно легка на плечо, от чего девушка против воли вздрогнула. – Первая любовь – самое прекрасное, что может произойти в жизни, и в то же время невероятно тяжелое испытание.       Тора пуще прежнего залилась краской, почти вдавив ладонь в горящее лицо. Джирайя сразу разгадал ее секрет, ей же потребовались почти три года на правильный ответ. — Я встретил трех сирот во время войны. – Девушка посмотрела на саннина сквозь пальцы, мысленно благодаря его за смену темы. –Покинутые, голодные, испуганные дети, всеми силами цепляющиеся за жизнь. Яхико был у них лидером. Достаточно смелый, смекалистый не по годам и решительный, он готов был закрывать глаза на собственный страх, если кому-то из его друзей грозила опасность. Однако за внешней твердостью в Яхико было море человечности. Он никогда никого не осуждал и не винил, он просто хотел избавить своих друзей и свою деревню от непрекращающейся войны. Этот мальчик покорил мое сердце с первых дней. Ребенок, с душой взрослого человека. Это был настоящий маленький воин, вполне способный в будущем стать известным шиноби и прославить свою деревню. Джирайя отвел задумчивый взгляд и нежно, по-отцовски улыбнулся, словно что-то про себя вспоминая. — Конан была замечательной девочкой, доброй, заботливой, сострадающей. Я был поражен глубиной ее сердца, любви которого хватало на всех, даже на меня, того, кто принес в ее страну войну. Она умела радоваться мелочам, разбавляя порой чрезмерную строгость Яхико и меланхоличность Нагато. А еще Конан была стойкой и крепкой, словно кремень. По натуре она была мягкой, но, когда необходимо, становилась настоящей воительницей. Ее твердость порой давала конкуренцию даже Яхико. Конан уже тогда показала свою силу не только физическую, но и духовную. Казалось, нет таких трудностей, которые не преодолеет эта юная куноичи.       Джирайя грустно улыбнулся и посмотрел прямо в лицо Торы, задумчиво покачивая головой. — А вот Нагато никогда не проявлял задатков лидера, был слишком задумчивым, замкнутым и чувствительным. Он выделялся из троицы не только своими глазами, но и мягкостью характера. Нагато рос в полноценной семье, среди любящих родителей, и пусть шла война, не привык к жестокостям реального мира. Я долго пытался разглядеть в нем что-то схожее с шиноби. Какую-то твердость, решительность. Но Нагато походил лишь на затравленного испуганного ребенка, потерявшего смысл в жизни. Он избегал боли и убийств, боялся собственных проявлений жестокости, которые, однако, были необходимы во время войны, чтобы выжить. Но потом все изменилось. Точнее глаза мои открылись на то, что до недавнего времени не замечали. Нагато всегда жертвовал собой ради друзей. Благодаря риненгану он мог чувствовать боль других, мог забирать ее себе, при этом не обращая внимания на свои собственные страдания, разрушающие его душу. Он отвергал жестокость и опасался своей силы, но когда опасность настигала кого-то из его друзей, обращался к ней. Он нашел свой смысл в защите друзей и готов был жертвовать собой ради них. Нагато готов был следовать за Яхико хоть на край света, защищать Конан до последнего вздоха. Он отдавал всего себя без остатка, и, покидая троицу, я ясно видел его внутренний стержень, твердость во взгляде и решительность, сжатую в кулаках. Я не сомневался ни в ком из них. Я был уверен, что с непреодолимым желанием Яхико прекратить войну, с добротой Конан и самопожертвованием и поддержкой Нагато, они не пропадут и, быть может, действительно принесут своей деревне мир. Эти сироты даже меня научили кое-чему – пока есть те, кто нам дорог, мы не должны сдаваться и опускать руки. Яхико, Конан, Нагато – они подавали огромные надежды, и я не представляю, что могло сломать их, что привело на тот путь, по которому они теперь идут.       Тора смотрела на Джирайю во все глаза, боясь нарушить монолог саннина даже своим слишком шумным и частым дыханием. Ее всегда мучали вопросы о прошлом Нагато и Конан, но услышанная история никак не укладывалась в голове. Как сильно их характеры в детстве отличались от теперешних. Куда делись девочка с большим сердцем и добрый чувствительный мальчик? Их сломали. Те люди, которым Тора сейчас желала долгой и мучительной смерти. — Яхико умер на руках Нагато. – Голос Торы сорвался, в глазах застыли жгучие слезы. Раньше она слышала имя Яхико от Конан, когда та сухо делилась обрывками из прошлого, теперь же, узнав историю трех сирот из Амегакуре, действительно с “самого начала” от человека, проведшего с ними много времени, девушка яснее ясного ощутила ту боль, что испытали Нагато и Конан, потеряв родного человека. Пожалуй, в тот день умер не только Яхико. У обоих оторвали часть сердца, которой уже никогда не суждено было вырасти снова. Эту потерю не смогут залечить ни другие люди, ни даже время. Эта потеря – их тяжкий крест, который суждено нести им до конца своих дней. – Конан любила Яхико больше, чем просто друга. И, я думаю, эта любовь была взаимной. Нагато же больше не мог совладать со своей болью, отключение всех чувств помогло ему выжить. Вот только какой ценой…       Тора перевела дыхание и быстро утерла предательскую слезу. — Они до сих пор любят Яхико и считают его своим Лидером. Но Яхико больше нет, есть лишь Нагато и Конан, которым нужно помочь отпустить друга. Они достаточно страдали, думаю, Яхико не хотел бы для них такой жизни, похожей скорее на ад. — Ты хочешь помочь? – Джирайя был серьезен, а его загадочный взгляд, казалось, смотрел вглубь Торы, понимая ее лучше, чем она сама. — Но я не знаю как. Нагато сказал держаться подальше от него. Он не властен над собой, мы полагаем, что им управляют. —Для начала ты должна восстановить свою целостность и взглянуть на вещи трезво. Я вижу, что ты настолько растворилась в Нагато, что у тебя не осталось себя. Не думай о "половинках" все это ерунда, должно быть два целых человека, готовых бороться на одной стороне. Дай Нагато время, думаю, ты уже и так докричалась до него, ведь несмотря на свою ослепляющую боль, он оставил тебя в живых, а сейчас отпустил, зная, что так ты будешь в большей безопасности. Он уже проникся к тебе чувствами, впустил в свое сердце, а, как известно, Нагато готов жертвовать собой ради людей своего мира. — Джирайя-сама, это ведь не нормально, да? Чувствовать что-то к такому человеку, как Нагато? – Тора опустила глаза, невольно подтягивая простынь к подбородку, словно желая спрятаться под ней с головой. — Любимый человек не обязательно должен быть хорошим. – Саннин лишь пожал плечами, словно это было само собой разумеющееся. – Чувства, они такие несносные, потому что рождает их не разум, а сердце. Джирайя отодвинул стул и решительно поднялся на ноги, но девушка вновь остановила его. — Я должна еще кое-что сказать. – Тора решительно сжала кулаки. – Учиха Мадара жив. — Это невозможно. – Через некоторое время ответил саннин, глядя на девушку, словно на несмышленое дитя. – Мадара уже очень давно умер. — Как бы то ни было, в составе Акацки есть человек, под псевдонимом Тоби, называющий себя этим именем. — И как он выглядит? – Джирайя прищурился, не сводя глаз с девушки. — Я не видела его лица, он носит маску. – Голос Торы дрогнул, только сейчас она осознала всю шаткость и необоснованность того факта, что масочник действительно являлся легендой клана Учиха.       Джирайя прочел в глазах девушки сомнения и коротко кивнул. — В любом случае, подобное заявление слишком громкое даже для нукенина. Это обстоятельство нельзя упускать из внимания.       Тора немного расслабилась, но Джирайя видел сомнения во взгляде, ее метания и страх. Знал, что она сделает все для Нагато, ведь глупое чувство, делающее людей слепыми, сжигало ее изнутри. Знал не понаслышке, ведь сам был ослеплен. — Тора ты должна быть готовой ко всему, ты ведь понимаешь это? – Джирайя, пытаясь приободрить девушку, мягко сжал плечо. — Нагато слишком силен и опасен, если он продолжит свои злодеяния, его нужно будет остановить, а единственный человек, которого он подпустит к себе — ты. Тот Нагато, которого я знал и тот, что открылся тебе, выбрал бы смерть вместо подчинения чьим-то корыстным желаниям.       Когда шаги затихли в коридоре, Тора взглянула на свои руки, словно на них уже была кровь Нагато и решительно сжала их в кулаки.

* * *

— Нагато, ты уверен? Мне казалось, вы с Торой… — Я уверен, как никогда, Конан. – Резко оборвал подругу шиноби, сжимая губы. — Ты не должен был ее отпускать… — Я должен был это сделать. – Вновь перебил девушку Нагато, вздохнув так тяжело, словно этот вдох должен был стать последним. – Тора погибнет, если останется с нами. К тому же, она делает меня уязвимым, а для моей миссии это недопустимо. Недопустимо, понимаешь, мне быть слабым! — Но ты не можешь отрицать свои чувства к ней! – В отчаянии воскликнула девушка, пытаясь докричаться до друга. – И она к тебе что-то чувствует, пытается спасти твою душу. — Не надо, Конан. Не ищи чувства там, где их нет. Моя душа прогнила. – Куноичи вздрогнула, увидев в глазах Нагато боль вперемешку с сомнениями. Он хотел это слышать, но был не готов это признать. Еще бы немного времени. Но его больше не было. – Выдвигаемся.