Свет Нуитари
15 июня 2017 г., 18:47
Нуитари вновь поднялся высоко в небе, когда маг завершил свой эксперимент. Свет луны, видимый только чёрным мантиям, освещал странную комнату, что находилась на верхних этажах Башни в Палантасе. Таинственные предметы покоились на огромном столе, излучая смерть, тьму и навевая ужас на любого, кто по случайности взглянул бы на них. К счастью, таковых в Башне находиться попросту не могло. Также на столе беспорядочно лежали лепестки роз, словно в насмешку распространяя сладкий аромат. Но и они были оружием в руках мага и участвовали в ужасах, что видела эта комната.
Но работа была завершена, магия давно иссякла, и только измученный, трясущийся маг с золотой кожей остался в комнате. Даже серебряные руны, вышитые на рукавах и капюшоне чёрной робы, казались выцветшими и тёмными.
Маг вздохнул, затем прошептал «Ширак» негромким голосом и осторожно обхватил древко своего посоха, на конце которого шарик стал излучать тёплый свет. Маг вздохнул ещё раз — глубоко и тяжело. Это был вдох человека, совершившего нечто непосильно трудное. В нём почти невозможно было узнать величайшего волшебника Кринна, по приказу которого в этой комнате бушевали бури, покорялись мерзкие и жуткие существа из Бездны, открывались врата в иные планы бытия.
— Стражи, — прошептал он.
Два глаза сразу же появились перед ним и почтительно опустили взгляд. Комнату наполнил холод и запах смерти, мешаясь с запахом трав, цветов и магии. Он уже привык к нему, и тот вызывал у него лишь чувство дома и защищённости.
— Чем я могу помочь, Хозяин?
— Охраняй эту комнату. И... скажи, что сейчас делает мой ученик?
— Как прикажешь, Хозяин. Тёмный эльф вернулся в свою комнату полчаса назад и с тех пор глубоко спит.
Рейстлин, Хозяин Башни Высшего Колдовства, удовлетворенно кивнул. Он отослал вымученного ученика в его покои, как только вызов существа из тёмного плана бытия был удачно завершен. Тёмный эльф измотался, но Рейстлин и не нуждался в нем во время последней части заклинания — изгнании существ обратно в их мир. В любом случае, он мог бы только помешать ему.
Они оба зависели от собственных сил. Их жизнь полностью опиралась на магию, как и жизнь любого, когда-либо коснувшегося Искусства. Даламар не был исключением, даже если сам этого не знал.
Рейстлин усмехнулся. Нет, он не знает ещё почти ничего... Он не знает, что его шалафи замыслил. Но... Как бы наивен ни был эльф, он оказался достаточно смелым, чтобы вызвать у Рейстлина хотя бы долю уважения и снисхождения. Да, его ученик имеет определенную силу и будет полезен ему, даже если он и не подозревает о роли, что уготована ему в этой партии.
С внезапно обретённой решимостью Рейстлин покинул свою комнату. Его посох освещал стены Башни, среди которых многие до него уже выбирали не тот путь и исчезали из истории навсегда. Но Рейстлин был Хозяином этой Башни, и каждая комната была ему знакома, все её живые существа (неживые, впрочем, тоже) подчинялись его воле и не смели причинить ему вред. И потому он спускался по спиральной лестнице без какого-либо страха.
Он остановился около простой деревянной двери, отчитывая себя за подобную идею. У него и мыслей таких возникать не должно. Его ученик спал и нуждался в отдыхе — так чего же он ждал? Хотел охранять сон ученика? Конечно же нет...
Внезапно, словно мимолетная тень на стене, в голове прозвучал высокий голос ребёнка: «Смотри, Рейст, кролики!..».
Он фыркнул. Он не видел брата очень, очень давно, так почему же сейчас? Быть может, вымученное сознание подсовывало ему сцены, когда он был в безопасности? Хоть когда-то... Он и правда иногда чувствовал себя под зашитой, но не сейчас. Рейстлин до сих пор, будто наяву, слышал нечеловеческие завывания, видел ужас и смерть вокруг...
Его рука почти самостоятельно, без приказа хозяина легла на ручку двери, ведущей в комнату ученика. Он вошёл бесшумно, заранее приглушив свет на посохе — а после и вовсе погасив. Комната, обставленная роскошной, изящной мебелью, была просторной и уютной. В углу стояла кровать, на которую падал свет из окна, занавешенного шторой не полностью. Свет Нуитари красиво играл на смуглой коже тёмного эльфа.
Рейстлин подавил вздох.
Он боролся сам с собой, приказывая себе одуматься, немедленно покинуть эту комнату, самому упасть в свою кровать и восстановить силы. Но влечение к спящему эльфу было сильнее, хоть Рейстлин и не понимал, чем оно вызвано. В конце концов, прекратив терзать себя, он сплёл слабое сонное заклятие. Ведь на большее у него попросту не хватило бы драгоценных сил.
Пустая трата сил...
Тем не менее, садясь на край кровати, он почувствовал умиротворение и лёгкость, овладевшую им.
Тёмный эльф лежал на боку, лицом к Рейстлину. Чёрное одеяло было натянуто до груди, и тёмные волосы спадали на лицо, скрывая за собой утончённые черты Сильванести. Рейстлин чутким, медленным движением убрал пряди своими тонкими золотыми пальцами. Это могло быть воспринято сторонним наблюдателем как жест нежности и покровительства. Но, снова же, в Башне никто не мог наблюдать за ними.
Рейстлин прикрыл глаза, проводя ладонью по щеке эльфа. Он не мог объяснить себе, зачем делает это, хоть и перебирал всевозможные причины, ни одна из которых не была достаточно весомой. Уж точно не для него, не для человека таких амбиций... Наверное, его душа слишком утомилась в этот день. Со вздохом он, наконец, сдался. Он слишком устал, чтобы продолжать анализировать свои чувства и мысли. Потом, если будет время. А если сейчас взгляд на юного эльфа успокоит его мечущуюся сущность, то он будет на него смотреть.
Маг открыл глаза, глядя на хорошо сложенную фигуру сквозь своё проклятое зрение. После Испытания, пройденного в двадцать один год, всё живое в его глазах медленно умирало, превращалось в прах. Люди старились, листья деревьев опадали и гнили, даже горы крошились, менялись и исчезали... Это была цена за магию; цена за его могущество.
Он улыбнулся. Уже нет... нет, скоро его страдания окупятся, и сполна. Цена не так уж и высока, и он вполне может её заплатить.
...Но пока он лишь наблюдал за учеником.
Даламару в данный момент было чуть более девяноста лет, и народ Сильванести считал бы его лишь ребёнком, мальчишкой, но выглядел он как юноша, который только-только становился мужчиной. Ещё много времени пройдёт до тех пор, пока старость коснётся его, чтобы исказить раннее прекрасные черты.
И это было наслаждением для взора Рейстлина. Он мог достаточно долго смотреть на Даламара, на его красоту и юность. Иногда ему казалось, что ученик был лишь подарком Конклава, извинением от Пар-Салиана. Он упрямо отгонял эту мысль: Даламар был талантлив не по годам, и его преданность магии не превосходила лишь преданность своему шалафи. Рейстлину. Тем не менее, время от времени — когда маг видел слишком много того, что пожелал бы забыть — неизменная красота эльфа была для него лучом света, облегчающим хотя бы немного страдания.
И сейчас он не мог бороться с соблазном. Осторожно он взял чёрную шёлковую ткань и сбросил её прочь. И изумленно вздохнул, когда осознал, что тёмный эльф полностью раздет. Может быть, он слишком изнурился, чтобы переодеться в ночную одежду, но Рейстлин был слишком заворожён красотой, чтобы думать о причинах его наготы. Всё, что он мог, — это сидеть неподвижно, наблюдая за юной жизнью и нежностью тела, которые никогда не открывались пред ним до этого.
Меж тем, две другие луны Кринна взошли на небосвод. Солинари, светлая луна, от которой белые мантии черпали силы, и Лунитари, красная луна нейтралитета. Свет всех трёх лун сочетался и играл на теле спящего эльфа и погрузил его в мягкий свет. На мгновение Рейстлин забыл, как дышать: настолько прекрасно было существо пред ним. Даламар больше не казался ему его учеником — он был творением лун, возлюбленным богами магии.
Свет Нуитари отражался на его чёрных волосах, и те казались такими тёмными, как ночь в моменты, когда Нуитари был единственным светилом на небе.
Солинари серебрился на его коже, лаская её нежно и чутко.
И Лунитари, дочь Гилеана, бог равновесия, тоже не удержалась перед юностью эльфа и мягко поцеловала его в розовые губы, которые слегка приоткрылись во сне, словно были не против сладких прикосновений.
Долгие минуты Рейстлин задыхался, боясь, как бы не наступил приступ, и восхищался, не в силах оторваться взгляд от развернувшегося пред ним. Напряжение достигло предела; он уже не мог только смотреть на то, как свет лун мягко обтекает тело его ученика.
Трясущимися пальцами он прикоснулся к плечу Даламара и провёл пальцами по его руке. Кожа эльфа была мягкой, гладкой и тёплой. И столь... настоящей. После всех страхов, что Рейстлин видел сегодня, это окончательно сломило его волю.
Он осторожно прислонил посох к стене и погладил Даламара по щеке освободившейся рукой. Эльф всё ещё находился под заклинанием, поэтому он только вздохнул и придвинулся ближе к учителю, однако и этого хватило.
Рейстлин наклонился вниз, пока его серебристые волосы не смешались с чёрными прядями Даламара. Он глубоко вдохнул, и ему даже показалось, что он может почуять запах осин, запах родины эльфа.
Губы юного мага слегка дрожали; даже в своём волшебном сне, казалось, он чувствовал близость учителя. И Рейстлин наклонился ниже, пока не коснулся губ Даламара своими.
Он непроизвольно вспомнил их первую встречу. Маг ни за что не признался бы в этом, но он часто мысленно возвращался к той сцене. Поцелуй на тот момент не был обязателен, но Рейстлин не мог отказать себе в редком удовольствии. Как сейчас.
А ещё он так давно не чувствовал чужого тепла...
Убеждая себя в том, что делает это лишь для того, чтобы получить наконец-то обещанную прикосновениями сладость и вернуть потерянное на Конклаве тепло, он углубил поцелуй. Но стоило его языку коснуться губ Даламара, стоило ему ощутить лишь сотую долю всего наслаждения, которого не могло вызвать даже лучшее сильванестийское вино, все его ранние убеждения исчезли сами собой. Он не мог остановиться, ведь прикосновения обещали ему слишком много. После вечных страданий, бесконечного умирания, в которые превратилась его жизнь, он вновь смог чувствовать страсть и желание. Отстраниться сейчас оказалось непосильно трудно.
Веки Даламара трепетали, но глаза он не открывал, всё ещё (маг надеялся на это) находясь под действием заклинания. Однако, казалось, он видел происходящее во сне, потому что покорно разжал губы, когда Рейстлин свободной рукой приподнял ученика за талию ближе к себе.
Почти робко маг продолжил целовать его, позволяя эльфу, пусть и не вполне сознающему происходящее, вовлечь его в эту странную, но до невозможного приятную игру. Тёплое, почти хрупкое тело эльфа казалось лучшей наградой, чем весь континент Ансалона, чем весь Кринн...
...И в тот же момент Рейстлин вспомнил. Его план, который он вынашивал так долго, накапливал достаточно сил, чтобы осуществить задуманное. Он станет самым могущественным, и ни одно существо на Кринне, даже боги, не посмеют ему в этом помешать.
Чёрный маг почти отскочил от Даламара. Тёмный эльф тихо застонал и беспокойно заметался, пока Рейстлин мог только растерянно смотреть. Что с ним произошло? В какой момент слабость победила его, величайшего мага своего времени?
— Ты мне не нужен... Мне никто не нужен! — прошипел он, с удивлением замечая, что голос его дрожит. Тогда он повернулся к лунам за окном и ухмыльнулся. — Если это ваш план, чтобы остановить меня, то можете подавиться! — хрипло прошептал он.
Даламар рядом с ним на кровати начал ворочаться, чувствуя гнев, исходящий от его шалафи, но Рейстлин не обратил на это внимание.
— Ничто не сможет меня остановить, даже он! Если я захочу – я порабощу каждого из Сильванести, и вы знаете это!
Страх ученика вновь привлек его внимание к кровати. Эльф свернулся калачиком: воспоминания о доме, из которого его изгнали, заставило слезы покатиться покатиться по его щекам. На мгновенье Рейстлин совсем смутился. Будь Даламар сейчас в полном сознании, такие слова вызвали бы у него лишь волну хорошо скрытой горечи и испортили бы эльфу настроение. Однако тот спал — и не мог контролировать свои эмоции. Изгнание для любого эльфа, особенно патриота, каковым являлся Даламар, было хуже смерти.
Маг уже потянулся, чтобы утереть с его лица влагу, но замер. Он увидел другого плачущего мальчика, вспомнил о мучениях, что вынужден был терпеть изо дня в день, и отвернулся в отвращении.
— Никто не видел моих слёз. У меня был только я сам...
Его голос на этот раз не дрогнул. Рейстлин поднялся.
— Шалафи...
На секунду он остановился, услышав надломившийся и слабый голос ученика, но в следующее мгновение крепко сжал в руке посох и быстрым шагом покинул комнату. Как только закрылась дверь, он позволил себе выдохнуть и опереться спиной о стену, вмиг растеряв остатки сил. В его мыслях был только ученик, его совершенное тело, освещённое лунами. И лицо Такхизис, насмехающееся над ним.
— Никто не посмеет смеяться над мной... — прошипел он, но вместо раздражения услыхал лишь отчаянье. Для уверенности Рейстлин сжал свой посох — тот ответил привычным теплом. Лёгким движением руки он снял заклятье со своего ученика, после чего неторопливо поднялся по ступенькам в свои в покои. Каждый шаг отдавался в его груди странной тягучей болью.
У него был замысел... И ради него он пожертвует всем, что имеет. Что для него значит ещё одна рана, ещё одно испытание, когда он стерпел уже так много для этого?
— Ну а после... после это будет неважно.
На его губах заиграла улыбка, хотя глаза ещё были полны необъяснимой тоски.
