Листья Шойкановой Рощи

      — Ты упомянул о моей поездке, шалафи? Но я не собирался нику...       Улыбка Рейстлина не изменилась, но на лице Даламара отпечаталось осознание раскрытия и жуткий страх. «Я знал, ученик. Я знал о твоём предательстве с самого начала», — хотелось сказать ему, но он не нарушил молчание, лишь наслаждаясь игрой эмоций на лице эльфа.       Даламар побледнел и отступил назад. Он не мог подобрать слов, чтобы хоть как-то защитить себя. Да и что бы он мог сказать? Он знал, на что идёт, когда соглашался работать на Конклав. Чего уж: Ладонна лично предупреждала его о том, что может случиться, если его раскроют. Но мог ли Даламар отказаться от чести быть учеником Рейстлина из-за каких-то рисков? Нет, конечно же, нет.       Это была смелая (безрассудная) игра, в которую невозможно было выиграть. Но он готов был принять даже такие условия ради могущества. Ради магии. Ради возможности быть рядом с Рейстлином.       По крайней мере, пока что Даламар сохранил свой главный, самый сокровенный секрет. Шалафи не догадывался о чувствах своего ученика к себе; не мог заметить то, как подавлял в себе желание эльф каждый раз, когда маг касался его; не мог видеть трепет, который испытывал Даламар каждый раз, когда слышал мягкий голос учителя.       С их первой встречи в Вайретской Башне Высшего Колдовства прошло достаточно времени, чтобы этот могущественный человек сумел захватить его достаточно глубоко в свои сети, из которых невозможно сбежать. Даже если бы Даламар того хотел.       Первое время он убеждал себя, что желание привлечь к себе внимание самого сильного мага Кринна естественно и нормально. Пока не понял, что ускоренный пульс и запертое дыхание вызваны не лицезрением тех чудес, известных лишь богам, что показывал ему хозяин Башни.       Обещания Пар-Салиана, главы Белых Мантий, о продвижения в службе, о власти. Или несколько вечеров около камина, когда Рейстлин рассказывал ему занимательные истории о Героях Копья — естественно, со своей точки зрения. И Даламар понял, что этот человек как-то сумел украсть его сердце.       Это заставляло его краснеть каждый раз, когда маг задерживал на нём свой взгляд, хоть Даламар и не строил иллюзий насчёт своего учителя — тот видел в нём только ученика, слугу, помощника. Не более.       Как бы ни хотелось то признавать, подобное равнодушие ранило эльфа.       Он медленно впадал в отчаянье. Бремя шпиона конклава стало непосильно трудно терпеть, когда он понял, что здесь ищет не только знаний. Когда понял, что его обязанность шпионить относится теперь не только к магии, но и к сердцу. Много ночей он провёл без сна, терзая себя сомнениями: признаться ли во всём? Но каждый раз он вспоминал холод в глазах Рейстлина и терял всю уверенность. Нет. Он не смог бы терпеть унижения и от своего шалафи.       …И сейчас, когда стало уже слишком поздно, его терзаниям пришёл конец. В конце концов, выбирать больше стало не из чего. Даламар почувствовал, как он начал мелко дрожать, когда маг начал приближаться — медленно, но неумолимо. Маг снился ему, снился много ночей подряд, но только в это утро эльф проснулся от разливающегося огня в крови и липкого семени на простынях. Это смутило его настолько, что Даламар сжёг постельное бельё заклинанием. Такого с ним не происходило десятки лет...       Шалафи ни за что не должен был узнать об этом. Ученик достаточно хорошо знал учителя, чтобы понимать: подобные... чувства тот сочтёт лишь слабостью. Которой непременно воспользуется. И хотя Даламар готов был добровольно исполнить всё, что бы шалафи ему не приказал, становиться безвольной тряпичной куклой, которую выбросят, как только она исполнит свою роль, не хотелось.       Учитель был сильнее, и эльф даже не думал об отпоре, когда Рейстлин остановился перед ним с издевательской улыбкой и почти изящно прикоснулся кончиками пальцев к его груди.       Боль затмевала какие-либо иные мысли. Безучастный взгляд золотых глаз Рейстлина приковывал Даламара, не давал двигаться и дышать, но они же были и единственным якорем, который не давал ему потерять сознание. Крик застыл где-то в гортани, так и не сорвавшись с губ. Огонь, словно проходящий по мышцам, выжег все чувства. Остались лишь глаза шалафи, смотрящие на него с равнодушием: не было ненависти, как не было и сострадания.       Что-то внутри Даламара надломилось при мысли, что он не заслуживает даже презрения за своё предательство. Неужели это было предсказано с самого начала? Неужели он был частью плана?       «Почему же ты целовал меня? Почему же ты дал надежду, если я для тебя не стою даже подопытной крысы?»       — Передай им в точности, что я сказал тебе, — прошептал Рейстлин, — и то, о чём ты догадался сам, — тоже. Передай также наилучшие пожелания Пар-Салиану... мой ученик.       Даламар не удержался на ногах и повалился на пол, когда маг отвернулся и направился к двери.       — Почему? Зачем ты целовал меня? — прошептал он бессильно и слишком поздно осознал, что произнёс это вслух.       Рейстлин услышал его и вздрогнул, но не обернулся, пока дверь не захлопнулась за его спиной.       И в этот момент маска спокойствия рухнула окончательно. Маг прислонился к стене, дрожа почти так же, как и его ученик несколькими секундами ранее.       Неужели он ошибся?       Неужели тёмный эльф действительно испытывает к нему что-то большее, чем только уважение и страх?       Рейстлин мысленно вернулся к вчерашней ночи.       — Нет... Нет, это невозможно, — сказал маг себе, слыша нотки отчаяния в своём голосе, — это лишь новый способ помешать мне. Они ведь знают о моих планах...       Никакого ответа не последовало, лишь за дверью раздался болезненный вдох, когда ученик разорвал на себе мантию, чтобы найти пять кровоточащих ран на груди, которые выглядели как отпечатки пальцев.