Гламурный педик

Про таких как он говорили – родился с золотой ложкой во рту. Может и так, Дженсену больше нравилось представлять член. Волшебный такой член крошечного золотого божка, похабного и бесстыдного, если проделывал, ах, развратник, такое с младенцами. Божок отмечал свою паству еще при рождении, но, к сожалению – имея все – ничего не ценишь. Первый свой отсос Дженсен сделал школьной звезде футбола – под спортивной трибуной, ему было двенадцать, а Питу почти шестнадцать, и Дженсен очень старался. В последствии он стал виртуозом в этом деле, но тот неловкий, смешной, полный детского энтузиазма акт вспоминал с удовольствием, он тогда был такой наивный. Полный восторга перед открывающимся миром. Вспоминать это ожидание чуда было приятно. Чуда особого не случилось, впрочем, как и облома, и Дженсен думал иногда со скукой – что с ним не так? Что с ним, сука, не то, если ему все давалось, он имел все члены, какие хотел, однажды даже переспал с футбольной командой, и что? Он мог выбрать любого, и крутить им, как хочется, но никого не хотелось удерживать слишком долго. Никто не был нужен. Золотой божок обманул его – дал все, но не дал главного – радости жизни. Пресыщение Дженсен испытывал почти всегда, сколько себя помнил. Оставалось играть с огнем – тайные клубы, незнакомые партнеры, приобщение к наркоте, быстро ставшей даже не удовольствием – необходимым элементом. Она давала интересный эффект, и даже вдруг озаботившийся папенька не смог убедить его в пагубности привычки. – Да ты что, пап, – смеялся Дженсен, – это всего лишь травка. Вы сами в молодости баловались марихуаной, я помню, дядя рассказывал. Ничего не будет, не бойся. Первый звоночек дзенькнул в двадцать пять – Дженсен с размахом праздновал свой день рождения. Начиналось все так красиво, выкупленный клуб сиял огнями, собирались блестящие гости, он даже станцевал с увешанной драгоценностями Харрис – отец, зная, что Дженсен безнадежный гей, все равно рассчитывал женить его, ну хоть ненадолго – требовал – сделаешь мне внука, а потом ебись с кем хочешь. Осталось загадкой, как он из объятий ухоженной Харрис попал в заблеванный, вонючий подвал, голый, связанный и вытраханный, кажется, самыми немыслимыми способами. Болело все, он, с великим трудом выбравшись, отлеживался потом неделю. В тот раз Дженсену удалось как-то убедить отца, что – ладно, ничего страшного, перепил, с кем не бывает, но сам остался неспокойным. Как будто завели какой-то таймер, и теперь он назойливо тикал в башке, отмеряя оставшееся короткое время. Дженсен не изменил привычек, он как будто спорил с кем-то, азартно было и безбашенно весело – скоро сдохну? Ну пускай, главное, чтобы весело! И доигрался, конечно. Попал снова. Этот подвал, с клеткой, со всякими приспособлениями, с бесконечной еблей – он хотя бы помнил. Некоторые сцены были смазаны в памяти, другие искажены наркотой и возбуждающим, а некоторые вещи он видел отчетливо. То, что с ним делали, отзывалось в теле при воспоминаниях ужасом, болью – и странным возбуждением. Его трахали трое, сперва без особых затей, а насытившись, просто развлекались. Один любил всовывать в него разные штуки, от прозрачных пластиковых самотыков до жужжащего вибратора, расширяющего задницу до предела. Дженсен выл, когда двое трахали его одновременно, в растянутый до предела зад, рыдал, и умолял не трогать, не трогать его, когда напившись, похитители подвесив его, как грушу, били и прижигали нежный живот и задницу сигаретами, и тут же, измученный, кончал, содрогаясь, на члене насильника. Этот жуткий подвал… Иногда его выносили наверх, но наверху, во дворе, похитители вели себя не лучше. Дженсен открыл, что, оказывается, многого не знает о себе. Он не знал, что может кончать по приказу, и что от угрожающего тона здорового лысого мужика может пробегать сладкая дрожь по телу. Он не знал, что после чудовищной порки, от которой вспухали рубцы на спине и заднице, кончать особенно сладко, дрожа, всхлипывая и скуля на здоровом члене. Для него, изнеженного, пресыщенного, оказалось откровением, насколько острым может быть наслаждение после боли. Он сразу понял, глядя на лица похитителей, его не оставят в живых, как бы он ни старался, и вот теперь – страстно хотелось жить. Как хотелось жить! Ум лихорадочно искал выход, но выхода не было, особенно ясно это стало после приезда главаря. Главным у них был пожилой, хорошо одетый мужик. Дженсена выволокли из подвала, чтобы показать ему. От голода кружилась голова, и что-то случилось со зрением, но Дженсен хорошо увидел смерть в светлых глазах бандита. – Уберите это, – кратко приказал главарь, делая презрительный жест, – вечером сделаем шлюхе бобо. А пока пусть отдыхает. – А что, потом нельзя будет трахать? – искренне расстроился один, другой пихнул его локтем. – У него же босс пальцы отрежет, а не жопу. Дженсен почувствовал, что его сейчас стошнит. Господи как глупо. Сдохнуть так глупо… А потом он отключился, все-таки, не выдержал. Пришел в себя от острой боли в кисти – кто-то больно прищемил ему ладонь дверцей клетки. Он даже очнулся от боли, в голове прояснилось. Возле клетки кто-то стоял и Дженсен посмотрел – кто. Этот – его никогда не трахал, Дженсен даже сперва считал его главарем, пока не понял из разговоров бандитов – это не главарь, сынок главаря. Все не удавалось рассмотреть его раньше. К такому мужчине, с волчьим взглядом, с какой-то звериной аурой силы Дженсен никогда бы не осмелился подойти в клубе, даже обкурившись, на лице его было написано брезгливое – гребаные педики. Такой не задумываясь, врежет сразу в морду, впрочем, такие по привычным Дженсену тусовкам не ходили. Он выглядел слишком опасно. Слишком… все было в нем слишком – высоченный рост, плечи, колоннообразная шея, и эти глаза, раскосые и светлые, страшные, как у его отца. У такого не попросишь помощи, он на другой стороне – Дженсен и не просил. Он устал, измучился, болело все, что могло болеть, умирал от голода и трясся от холода, и, боже, как же хотелось жить. Зверь – так его назвал Дженсен – посмотрел на него и ушел, вернулись в подвал его вечные мучители, снова вытянули из клетки и подвесив за руки так, чтобы он мог стоять опираясь на пальцы ног, сделали из него привычную боксерскую грушу. Дженсен был так измучен, что даже не кричал. Болтался под ударами, вялый, как тряпка, лицо сразу залила кровь, потом такой же вялый, распятый в воздухе, принимал в себя сразу двоих, и почему-то перед глазами стоял Зверь. С желтыми, острыми глазами, с жесткой улыбкой. Кто-то из насиловавших его ухватил дженсенов член, и долго мял, наклонился к его уху, велел: – Кончай, шлюха. Давай. Я приказываю, давай, ну! Дженсен выгнул спину, слепо глядя вверх – застонал, наполненный до отказа, до предела, он видел перед собой Зверя, и старался для него в последнем, мучительном рывке к жизни. – Дааа, – прохрипел он, болезненно кончая насухую. Дальше он помнил все смутно, его снова упаковали в клетку, а потом начался апокалипсис. Падающие бандиты, запах дыма, кровь везде, огонь, Зверь. Постарался золотой божок, вкладывавший ему член в рот во младенчестве, или кто другой, Дженсен остался жив. Не невредим, но жив, Зверь действительно спас его тогда. И даже не трахнул. Выбросил на окраине, как был, голого, заебаного, избитого, зло рассмеялся: – Ничего. Будет тебе уроком, может, поумнеешь, – и уехал. Дженсен приходил в себя долго. Прежнего себя не нашлось, теперь появился на свет новый Дженсен, и этого нового себя он совсем не знал. Всматривался внимательно в зеркало – кто ты, чувак? Какой ты? Отец здорово испугался, про Харрис больше не говорил, запер его на полгода в хитрой больнице, отучали от наркоты, ебали в мозг... Потом в Швейцарии, в горах, еще несколько месяцев, и он почти уже собрал себя по кускам, но мучило почему-то теперь то, что раньше было похуй – мудак, тебе двадцать восемь лет, и куда ты просрал полжизни – непонятно. А еще он боялся своего тела. В его воображении оно оставалось загаженным, в сперме, крови, в ожогах, с располосованной в хлам спиной и задницей. На самом деле он сразу после швейцарской клиники отправился по пластическим хирургам. Шрамы от ожогов остались. Доктор сделал что мог, говорил, что они со временем побледнеют – может, и так. Но сейчас Дженсен не мог смотреть на себя, и не мог, к сожалению, снять кого-нибудь, при одной мысли о том, что придется раздеться – все падало, и наступала паника. Он не знал, что с этим делать. Мозгоправ – доктор Эйрин, советовала ему решать проблемы постепенно. У тебя проблема с доверием, говорила она – ну еще бы, Дженсен мысленно соглашался. Еще какие проблемы. Если бы вас, милая мисс, продержали голой в подвале несколько суток и круглосуточно трахали, у вас бы тоже возникли эти проблемы. Эйрин советовала начинать не с секса – а с прогулок в парке. С неторопливых свиданий, так ты постепенно узнаешь партнера, все о нем, проникнешься к нему доверием, и вот увидишь, когда дело дойдет до секса, совсем неважно будет наличие шрамов! Может быть, в каком-то смысле наивная докторша – свиданий, надо же! – была права, но Дженсен не хотел свиданий. Он хотел секса, изнывал, дрочил себе ежевечерне, использовал игрушки, но оставался голодным и несчастным. Как же снять мужика, если в башке стоит, сука, преграда? Как переклинило. И ничего не сделаешь... Он заставил себя пойти в ранее любимый клуб буквально насильно. Клуб тоже пугал, казался опасным, едва пришел – сразу от волнения заколотилось сердце, он скорее присел у барной стойки. Что там говорила Эйрин? Постепенно? Посиди в баре десять минут и уходи. Потом двадцать. И так далее, но Дженсен угрюмо думал – зачем? Двадцать минут он будет сидеть, или целый вечер – все равно снять кого-то не сможет. Он все равно не сможет раздеться. Тогда зачем? Десять минут благополучно закончились, и Дженсен вытирая вспотевшие ладони о штаны, по выходе из клуба зашел в туалет. Вымыл руки с мылом, кривясь от отвращения, и уже вытер их полотенцем насухо, когда дверь в туалет открылась. – Ну наконец-то, – произнес знакомый голос. Дженсен закаменел и медленно-медленно поднял голову, глядя в зеркало. Зверь. Улыбался насмешливо-зло, рассматривая Дженсена с каким-то пугающим, новым интересом. Ноги ослабели, и Дженсена затопил неконтролируемый ужас, в глазах потемнело, он не мог вздохнуть, хрипел, содрогаясь над раковиной, пока не был вздернут. От затрещины голова дернулась в строну и лопнула губа, но он хотя бы смог дышать. – Какой нежный, – хмыкнул Зверь. Поднял его голову за подбородок, медленно, интимно ухмыльнулся Дженсену в глаза и салфеткой промочил ему разбитую губу. – Эти губы, – задумчиво сказал странный тип, – вот что сделало меня гребаным пидарасом. Дженсена вело, вело отчаянно, от адреналина, от страха-восторга, в груди тянуло и ныло, и очень хотелось себе подрочить, а Зверь, он, кажется, точно знал, что с Дженсеном происходит. Наклонился и поцеловал его в губы, Дженсен от удивления издал тонкий звук, от которого Зверь возбужденно заворчал, притиснул его к стенке, воткнув колено между ног, и начал действовать языком более активно, вылизывая его изнутри чуть не до гланд. В кои-то веки Дженсен вообще не думал ни о шрамах, ни о раздевании, он забыл обо всем! Он готов был опуститься на колени, и отсосать этому суперсамцу, или лучше пусть он его трахнет, пожалуйста, даже здесь. Он так оголодал. Когда Зверь отстранился от него, Дженсен жалобно хныкнул, получив в ответ веселый взгляд. – Шлюха, – довольно сказал Зверь, – но мне и нужна шлюха. Поехали. Машина у черного входа, иди за мной. Джаред оторвался от него и не оглядываясь, пошел к выходу, а Дженсен… без звука пошел следом. И плевать. Плевать вообще, что орет интуиция и в этот раз он уже не отвертится, все, лимит удачи закончился, это будет последний третий раз, после которого его изуродованный труп найдут в какой-нибудь канаве. Но он все равно пошел. Не мог не пойти, его тянуло за этим мужиком, как магнитом.