Быть другим

Так прошли две недели. Каждый день я все сильнее привязывался к Жаку. Он был сиротой, сыном аптекаря, и до роковой встречи со мной зарабатывал себе на жизнь, обслуживая бедняков. Как-то в одну из наших ночей он отвёл меня к своему дому. Эта была жалкая покосившаяся лачуга на окраине города. В ней было сыро и холодно, так что я велел подопечному взять необходимые вещи и перебираться ко мне. Поначалу Жак яро протестовал. По его словам, недостойно аристократу вроде меня облагодетельствовать жалкого нищего мальчишку практически с улицы. Вот тогда я едва не удержался от того, чтобы открыть ему правду про его якобы спасение мной. Однако я лишь пресёк его возражения и мы вернулись обратно на Рю-Рояль. Для начала следовало научить Жака обращаться с приборами. Это оказалось довольно легко, он учился быстро и обладал хорошей памятью. Также я нанял для него учителя, который занимался с Жаком днём, а для меня делал отчёты, которые я читал ночью. Жак пару раз пытался узнать, почему меня никогда не бывает дома днём, но я пояснил, что очень занят, и больше он меня ни о чем не спрашивал. Более того, он выкраивал днём время для сна и ждал меня с вечера. Практически все ночи мы приводили вдвоём, прогуливались по набережной, заходили в магазины, даже ходили в гости. Разумеется, везде я представлял Жака как своего дальнего родственника — двоюродного племянника, который остался под моей опекой. Юноша уже хорошо держал себя на людях, а его некоторую неуверенность люди приписывали застенчивости и скромности, что более всего привлекало к нему окружающих. Мало-помалу я чувствовал, что Жак относится ко мне уже не как к своему благодетелю, а почитает, как отца или старшего брата. И, что хуже всего, он напоминал мне моего давно умершего Поля *. Я же видел в нем человеческую копию Лестата, хотя кроме внешности, в нем не было ничего от моего бессмертного спутника. И все же каждый раз глядя на него, я предавался мучительным воспоминаниям. Жак, кажется, стал замечать это. Он осторожно пытался узнать причину моей грусти, но разумеется, я не сказал ему правду, отделавшись лишь пространным замечанием о моих неких «трагических событиях, имевших место быть в прошлом». Несколько раз я думал о том, чтобы отправиться с Жаком во Францию под предлогом показать ему историческую родину, а на самом деле попытаться узнать что-нибудь о Лестате. А ещё я в тайне лелеял мечту о том, что Жаку понравится Париж, и он останется там, поскольку у меня самого не хватало духу попросить его уйти. На самом деле, я не знал настоящей причины, по которой решил вдруг предложить Жаку остаться со мной. Возможно, это было одиночество, или же скука, а может, ⎌чувство вины. Далеко не последнюю роль играла моя просто безумная тоска по Лестату. Как-то раз я пошёл на охоту не сразу после сна, а наоборот, уже перед самым восходом. Жак, утомленный ночным посещением театров и опер, уснул прямо на диване, а я наконец смог выйти на улицу и поохотиться. Слуги уже хорошо знали Жака, принимали его за моего протеже, и подчинялись его приказам, так что я не волновался на счёт них. Солнце почти уже встало, и я остался на ночлег на каком-то старом кладбище. На сей раз мне не снился Лестат, как практически каждый мой сон. Мне снилось бескрайнее голубое небо, которое я видел лишь ночью. Я стоял на какой-то вершине и видел прямо над моей головой стрижа. Стриж носился в воздухе, охотясь на мошек. Но вдруг на земле мелькнула тень, и ястреб набросился на маленькую птичку, и спустя мгновение на меня дождём посыпались перья… Проснулся я с дурным предчувствием. Раньше такого не было, и я в тревоге поспешил домой. Огни горели так же ярко, как и прежде. Вся мебель в гостиной стояла на своих местах. Все было хорошо. Не было лишь Жака, который, по своему обыкновению, ждал меня внизу. Возможно, он ещё спал. Я решил подняться на второй этаж, где располагалась его спальня, и удостовериться, что с ним все в порядке. Дурное предчувствие не отпускало меня, пока я приближался к двери, из-под который тянуло сквозняком. Осталось только нажать на дверную ручку, что я и сделал. Окно было настежь распахнуто, ветер трепал занавески. Но это были пустяки по сравнению с тем, что я увидел. Одеяло, подушки и простыня с кровати Жака ворохом валялись на полу, а рядом с ними лежал и сам юноша лицом вниз. На его белой рубашке ярко выделялись пятна крови, а над ним стоял Лестат, поправлявший кружевные манжеты на своём камзоле.