hey, killer!

Жара уже третий день стояла такая, что кровь кипела в конечностях, и задница грозилась воспламениться от малейшего трения о простыню, но Юнги был именно тем подвидом сапиенса, который даже в +38 кутался в пуховое одеяло. — Как ты там не угорел еще, — диву давался сосед, расталкивая одеяльную мумию. Та, не открывая глаз, восстала верхней половиной в вертикальное положение. — Камон, Тутанхамон, завтрак стынет. Юнги по утрам частенько странный был (добрый?), нес какую-то чушь: — Клеопатра, я вас попрошу. — Да хоть гей Юлий Цезарь. Вставайте, ваше узкоглазшество, — Чон дернул за конец пододеяльника и выпотрошил начинку из рулетика-Юнги, в качестве транспортировки на кухню предпочтя нежное подпинывание. — Шевелись, боже. Намджун опять будет нудеть, что не по графику идем, — усадил его за стол и подвинул миску с хлопьями. — Ешь, — и ложку вручил. На плите что-то аппетитно затрещало, стоило Чонгуку начать орудовать лопаткой. — Объект просто жесть на этот раз, — прошипел он в унисон подгоревшей глазунье. — Я Джуну говорю: нам взрывчатка поди понадобится? А он: не-е-е, заче-е-ем? Вот вам снаряга, зачистите там все по-тихому, — передразнил он басистого начальника и вывалил уголек на тарелку. — Треш, там же целая база военных, каким макаром мы ее… — вздохнул, — Клеопатра, прием, вы сейчас в молоке рожей утонете. Юнги выпрямился с хлóпушкой на носу и поморщился: — Взрывчатка?.. Бульк — возвращение гражданина Мюсли в мать-тарелку. — Должны же мы хоть раз укатить в закат на фоне взрыва. У Джуна, случаем, гранатомёта нет? — Еще истребитель попроси. Чон вскинул брови в знак годной идеи и отправил первый кусочек в рот, а остальное, немного помучившись, в ведро. — На тебя продуктов не напасешься. — А на тебя терпения. Даже сонный (особенно сонный) взгляд у Юнги был из разряда "продолжишь в том же духе - отправишься к просранному завтраку". Напарник за две недели уже свыкся, но быть найденным в мусорном контейнере таким прекрасным утром желанием не горел. Прекрасным, потому что: — У меня вчера испытательный срок истек, — Чонгук как-то странно задержался у раковины, протирая и без того сухие руки полотенцем, а потом и вовсе ляпнул: — Может, нажремся, сходим куда после офиса? Юнги так и завис своим испепелителем в стену, с запасом злаковых за обеими щеками и забыв как дышать жевать. Алло, пожарная? Тут возгорание. — Повтори? Чонгук урчащим животом: «м? кто-то что-то сказал?». Он, между прочим, был все еще голодный, ведь яичница сказочно коллапснулась, а жрать больше было нечего. Но торопливые оправдания в адрес «Бургер Кинга», что открылся внизу, оказались перебиты звонким чавканьем: — Лан, давай, — как ни в чем ни бывало. — Только заедем к одному товарищу. Очень. Очень он был странный по утрам. — Бабах? — заиграли озорные искорки в медовых глазках, что уставились на Юнги. — Большо-ой бабах. Сможешь? Договорились? На щеке Тэхена пролегла косая черточка разочарования. Он облазил по шкафчикам свою импровизированную лабораторию и, обнаружив подтверждение, поник. — Компоненты закончились. Намджун-хён уже давно не... — Я принесу. Что нужно? — Юнги схватил со столика стикер с ручкой и склонился над запиской. Тэхен затараторил, загибая пальцы: — Тетрил, тэн, гексоген, пикриновая кислота, тротил, пироксилин, селитра… — Стопэ-стопэ. Ребенок. В супермаркете такого не найти, откуда я, блин, это наберу? Тэхен пожал плечами и уже собрался было вызвонить Намджуна, дабы решить этот вопрос, но был перехвачен Юнги и его мягким, но строгим: — Не обязательно хёну об этом знать. Младший запоздало расплылся в хитрой улыбке. — Так… Нуна идет в магазин? — оживился он и повис на Юнги коалой. — Купи мне мармеладных медведей, прошу, ну Юнджи, ну пожалуйста-пожалуйста, очень прошу! Только… — он склонился к его уху и заговорщически прикрывшись ладошкой шепнул: — Не говори Намджуну. Взрывчатка — черт с ней. А вот если Джуну опять придется ширять Тэхена раствором супрастина после гостинчиков Юнги, то они оба огребут. Кое-как Мин отскреб от себя тэхеновы культяпки и пообещал доброй феей: — Будут тебе медведи. Целый ящик. Но за взрывчатку, — обозначил он условия наманикюренным указательным. — Правда? — Честное мармеладное. С Тэхеном Юнги всегда было легко договориться - чтобы поладить с детьми нужно всего-то обменяться секретами. — Какого кондитерского черта он к тебе «нуной» обращается? — выразил недоумение Чонгук, когда они вместе поднимались на лифте из в прямом и переносном — подполья. — Не порть детскую психику, — вздохнул Юнги. — Тут все с приветом, если ты еще не заметил. У каждого второго рыдательно-сопливая история за плечами. Ты, поди, тоже не от хорошей жизни к нам пожаловал. — Ох, делать кровь на своих руках поэтичной — моё любимое. Юнги воспроизвел что-то похожее на смех. В смысле, действительно смех - не кривую ухмылочку на девяносто процентов состоящую из «хорошая попытка пошутить, но больше не стоит», а возможно даже… — Если ты еще и поэт, то я тогда суровый айдол-репер под прикрытием. Хотя, отбой, нет. В мире все как надо. — Не выспался? — зачем-то разбавил молчание Чонгук, поймав пятидесятый зевок Юнги, пока пританцовывал с чеком у табло с заказами. Юнги хмуро кивнул и заправил длинную выбившуюся прядь под кепку. После таких редких ночей на следующих двадцати четырех часах можно было смело ставить крест и вешать табло «проёбано», потому что куда ни посмотри — заевшей видеозаписью только один, до тошноты и помех измусоленный сюжет — туда-обратно, задом наперед, еще раз в перемотке, в замедлении, обратно к середине и снова до конца. Юнги увлеченно разглядывал квадраты плитки под ногами, тщетно концентрируясь хоть на чем-нибудь: вон чей-то затоптанный чек с номером «666», у парня перед ними шнурки развязались — того и гляди навернется, у его подруги с туфли с распродажи, такие же, как у Юнги; и колу рядом кто-то разлил, и… заколочка детская. Чёрт. Еще один давно забытый эпизод — сценка, зарисовка; короткая, но хлестко бьющая под дых прямиком из покореженных кошмарами воспоминаний, в которых уже не разобрать — где стертые из памяти подробности, а где вымысел, нагло подмешавшийся фантазией в кокаиновом забытие. Чон оживился, увидев на табло свой номер и отправился за заказом, тут же заставив приунывшую сотрудницу за стойкой разулыбаться. А еще за каким-то хреном стащил с прилавка корону с эмблемой «Бургер-кинга», предназначенную клиентам до четырнадцати, и прижал ей копну каштановых волос. — Я не с тобой, — покачал Юнги головой, когда тот с ним поравнялся. — Я С НИМ, Я С НИИИМ! — заорал Чонгук из-за спины, расталкивая малышню. Картонная корона постоянно падала, - эдакий забавный символизм, - и задолбавшийся поправлять свое величие Чонгук вскоре отбросил ее на соседний столик с грязными подносами. Где-то на этом моменте Юнги накрыло очередное дежавю, от которого захотелось вскрыться прямо здесь, фирменной зубочисткой. «Когда вырастем - завоюем этот мир!» — прямо сейчас, знакомой вибрацией под ребрами. Юнги почти слышал её в заразительном хохоте маленькой девочки позади. Чонгук мазнул взглядом по покатым плечам напротив, которые обычно держали в поставленной осанке, и ненавязчиво предложил, обращаясь будто к куриной ножке: — Ну ты либо поплакайся уже мне в плечо, либо ляпни что-нибудь типа «добро пожаловать в ад!» и прибухни пивка. Чонгук пытался не давить, но самого просто распирало поковыряться пальцами в проплешине души Юнги, замаскировать которую получалось откровенно провально. — Сработаемся надеюсь, — чокнулся (во всех смыслах) Мин со вздохом, отрезав любые поползновения к своей душонке, и вновь покосился на картонный сувенир. Чон завязал простенький разговор, но собеседник безапелляционно принял на себя роль неприступного каменного изваяния: какой-то монотонный сидел, «бубубу-бубубу» — ничего не понятно. Зачем-то вспомнилось как с этой самой короной на голове его вели куда-то за руку и вместе прыгали на кровати, пока не приходил отец с порцией подзатыльников и шлейфом перегара. То, как его переодевали в свои розовые свитера и красили глаза детскими, пахнущими марципаном тенями, называя в шутку красавицей-Юнджи. То, как покупали парички, похожие на свою длину, и говорили, что их никто и никогда теперь не отличит. Чонгук всё ждал подколов и празднества, а Юнги кусок в горло не лез. Оставалось топиться в своих мыслях, как кубик льда в остатках кока-колы - и так, и эдак — да все на плаву. Чон под конец не выдержал, но остался решительно отшит: — Чем меньше будем друг о друге знать, тем лучше, ясно? Ты мой напарник, а не психотерапевт. Доедай уже курицу и пошли. — А кто психотерапевт? Намджун? Орбит? — Я и сама справляюсь. — Не-а, — Чон зачерпнул соуса и направил картошку на Юнги. — Просто боишься показаться слабаком. — Упасть в твоих глазах — последнее, что меня волнует. Чон, что удивительно, заткнулся, и заметив, что Мин собирается уйти, молча протянул ключи. — Да нет, не надо. Я пешком пройдусь. Юнги ввалился в номер около восьми. Разулся возле шкафа-купе, снял кепку. Тяжелое каре красиво обрамило лицо, а взгляд случайно полоснул по отражению. Она была здесь — хохотала заливисто, обнимала за плечи и смотрелась вместе с ним в зеркало. Два отражения друг друга в отражении самих себя. И Юнги будто снова одиннадцать, с первой и последней девочкой, которую он до беспамятства любил. — Приснится же… — усмехнулся он, хотя перед глазами уже все зарябило от слез. Он прошел в спальню и остановился возле тумбочки. Поразмыслил немного, нырнул трясущимися руками в шкафчик в поисках заветной косметички, без пафоса и кредитки наспех сровнял пальцами дорожку и затянулся. Помассировал ноздри, тряхнул головой и повторил. — С оружием, — шепчет она и пятится от двери назад. — К отцу пришли. Хватает за руку, и утягивает в комнату. ...Юнги свернулся на полу. Створки шкафа, шаг в темноту. Глухие удары в коридоре, запах пыли и кондиционера для белья. — Залезай, я сейчас, — сестренка подбегает разбудить отца, но не успевает — в дверь уже врываются. ...Юнги вытянулся на ковре и поддался суицидальному порыву — медленно перекатился под кровать, в самое темное место в центре, где пыль похожа на тополиный пух. И дальше он — она. Видит предательски замнувшийся уголок ковра из-под кровати; тяжелые лакированные ботинки. Слышит чужие голоса и один — крик. Отцовский, с трудом узнаваемый в жалобной мольбе. После — короткую, как презренную усмешку, автоматную очередь и собственный — её — всхлип, после которых все вокруг, внутри, плавится: суставы, внутренности, голоса; чем-то темным расползается по зеленому ковру. Она кожей чувствует сильные руки. Тупую боль в боку проклятым рикошетом, или, может быть, сквозным (тут — провал, и, кажется фантазия. Потому что на деле — только темнота и створки шкафа в поле зрения), а босыми ногами — теплый от крови ковер. — О, это ж девчонка его, — набатом по вискам. — Сильно ее зацепило… — Плевать. Добей. — Юнги! И крик, что дырявит в решето атмосферный купол — уже, кажется, наяву. — Юнги! Да не бей ты меня, блять, успокойся! Мин мыслями еще там, в другой комнате. На полу — какой отчаянно-холодный пол, — отсутствовует ковер; руки, его обхватившие — другие, да и он — не она. И даже не он сам, не в шкафу. — Эй, — Чон рассмотрел заплаканное лицо, чуть помешкав — погладил плечи, унимая дрожь. — Спокойно, все нормально. За спиной Чонгука, за окном, в мареве качался контур улиц. Жара грозилась растопить оставшуюся твердь, а ночью - выпарить останки. Что будет за ночь? Чон отстранился, проскользнул мимо него, к тумбе. Зашелестел целлофаном. — Твою мать, Юнги… Это и есть твой психотерапевт? Это ты так ахуенно справляешься, да? Наверное впервые Юнги по-настоящему пожалел о своей природной неряшливости. Чонгук усадил безвольное тело на кровать и скрестил руки, встав напротив. — Значит так, героинщица. Сейчас же берем всю эту дребедень и дружно отправляем бороздить сточные воды. А ты, — он присел, перехватил чужой, действительно чужой взгляд под вуалью темных прядей. — Немедленно мне всё рассказываешь. Или я звоню Намджуну. Сбивчиво и тихо, но Юнги рассказал. Через два дня после поручения они с Чонгуком в духе классического боевика все-таки укатили на фоне взрыва с заминированной базы (Чон естественно всё запорол, пригнувшись-обернувшись с громогласным «ЕБООООООТЬ, ЮНГИ, ТЫ ЭТО ВИДЕЛ?!»), а вечером старший ввалился в дом с огромной коробкой. — Это еще что? Напарник похлопал по картинке на боку. Большой желтый медведь и надпись: «Haribo». — Заслужил, малец. Надеюсь это его не убьёт.