hey, killer!

Нет в придорожных мотелях никакой романтики. Запах стоит как в мокрой картонной коробке, а тело зудит при одном беглом взгляде на незаправленную койку. Типичный клоповник, в котором лелеешь мысль, что все ненадолго, но через неделю тупо перебираешься в другой. Хосок валится на кровать как есть, в одежде и обуви, с брезентовой сумкой наперевес. Постель сквозь тонкую футболку отвратительно холодная и сырая, где-то под крышей скребется что-то живое, а из туалета через воздуховод подванивает куревом. Новая пачка деньжат греет душу и жжет карман — Хосок достает покрутить ее в руках, пролистать с хрустом за кончики. Но как бы там ни было (постель все еще ледяная), по рукам пробегают мурашки, и организм настойчиво просит отогреться. На улице землю кроет мелким пушистым снежком, коралловые холмики укрывают парковку и кафешку с розовой неоновой загогулиной вместо названия. По общему балкону, вдоль мотеля, Хосок проходит медленно, завороженный тем, как снежинки вальсируют в неестественном освещении. Кофе из автомата… Как обычный кофе из автомата. Но купить что-нибудь, как только обзавелся деньгами, уже особенный ритуал. Даже так: единственный способ ощутить факт вознаграждения в полной мере. Прищурившись, чтобы не обжечься (неизвестная наука гласит, что только так можно преодостерчься от горячего — прищурившись), и прихлебывая по пути, Хосок, как хищник, ступая в свои же следы, подмечает рядом цепочку чуть более заметных, семенящих и шаркающих. Уже с порога, где-то между ощущением присутствия и рефлексом запереть дверь изнутри, воздух впитывает посторонний запах. Единственно-свежий в этом месиве сырости, плесени и старого бабушкиного шмотья. Хосок несколько секунд так и стоит, вслушиваясь, и вглядываясь в проталины рыжего света на драном ковре. Медлит на пороге, заранее зная, что атакуют еще до того, как он зайдет внутрь. Он оставляет дверь открытой в качестве щита и сбивает с ботинок снег, оттягивая время. Запах усиливается, становится более вязкий и отчетливый. Хосок с ноги распахивает дверь, нанося нехилый удар, и достав пистолет, целится в осевшего на пол. Тот взвывает диким зверем, зажав меж ладонями переносицу, и долбит ногой о дощатый пол, превозмогая боль. — Хреновые тут замки, — вздыхает Хосок, делая глоток кофе. — Подросток справится, — шмыгает кровью Юнги, задирая голову. — Бля... Мой нос точно на месте? Юнги помнит, что у Хосока на пределе сдерживаемой ярости проступают ямочки на щеках. Ему от них просто крышу сносит, и очень хочется снова посмотреть. — Может, уберешь свою ненаглядную от меня? Посмотреть бы на смерть с сухими глазами, вечного слугу, отчаявшуюся любовь и хорошо скрываемую слабость перед одним единственным лицом. Но Юнги не видит против света, узнается только силуэт и характерная вялость речи. — Ты хотел перерезать мне глотку. — Что ты, обнять, конечно же, — тяжелый вздох оседает Хосоку где-то на уровне колен. — Ты прячешь нож за спиной. — Я не… Холодное дуло врезается в лоб. — …собиралась. Хотела эффектно появиться. — Лучше бы ты эффектно убрался. — За мной могут следить? — За мной могут. По моим данным ты по-прежнему неуловим. — Ух ты, — в голосе Юнги появляются нотки самоуверенности в собственной неприкосновенности. — Но... Ты ведь не дашь меня в обиду, правда? Юнги — он как дорогое редкое вино. Цена прямо пропорциональна хосоковской выдержке. — Восхищаюсь твоим терпением, — тянет Юнги с ноткой ядовитой лести и предпринимает попытку встать, но треск взведенного курка эхом отдается в голове. — Ты просто не в курсе, сколько за тебя предлагают, — произносит Хосок так, что Юнги и взаправду заинтересовывается. — И явно просишь пули, раз пришел сюда. Даже в этом странном обманчиво-теплом свете видно, как белеют костяшки на жилистых руках. — Двинешься — разбогатею, — предупреждает Хосок, но стоит ему начать плавно опускать пистолет, как руку мгновенно перехватывают, не встречая явного сопротивления. Глухой посвист смерти оставляет в ветхом паркете дыру словно для приличия. Юнги наглеет до предела, подтягивая Хосока к себе и прижимаясь к еще холодной щеке. — Пиздабол. — Технически, — Хосок стискивает челюсти и, боже, отстранившись, Юнги видит эти ямочки. — Попытка была. Талый снег играет на его плечах яркими стразами, в темных глазах читается страшное. Вот так, постоянно сталкиваясь без права на непоправимое единение, как маленькие островки масла в бесконечном океане бульона, и вдруг в сантиметрах друг от друга. Снова. Просто потому что Юнги так захотел. — Подбросишь до города? Надо немножко поссориться. Аура смерти даже в музыке — расходящиеся круги вялого электро из магнитолы еле вяжутся с реальностью, заставляя дрожать перед когда-то страстно любимым телом. Пепельное лицо, припорошенные снегом волосы, хрустальные руки. Жерло орудия, на которое хочется броситься — сквозь ветер и буйство деревьев. — Не наигрался в похитителя? — морщится Юнги под дулом винтовки, когда вместо пассажирского места поступает приказ расчистить багажник. Юнги может и по душе ролевые, но не в подобном формате. — Не ссы, просто не хочу сажать тебя рядом с винтовкой. Лезь вперед. — У меня, собственно, единственный вопрос, — стартует Юнги, когда они выезжают на трассу. — Какого черта я ушла из отеля живой? У Хосока взгляд чуть ли не извиняющийся. Или, возможно, не желающий объясняться. — Ждешь признаний в любви? — Игнорируя то, что чертовски странно сидеть здесь с тобой и делать вид, что мы никогда не трахались, нет. Но в следующий раз просто делай, что должен, и забирай вознаграждение. На роль телохранителя ты вакансию упустил. — Если бы не я, ты бы здесь не сидел и делать вид не пришлось. Так что пусть лучше живой, чем убитый не мной. От хосоковского безукоризненного спокойствия Юнги швыряло в истерику еще в прежние времена. «Будь невозмутим и спокоен, это всех бесит»... Хотя, вот, даже за сигаретой потянулся. Юнги от этого зрелища швыряет в стискивающую душу мучительную ностальгию. — Ты мог бы рекламировать сигареты. — Но продолжаю убивать, — Хосок лениво фыркает с ней в зубах, на манер дальнобойщика, а потом выдает, как ревнивый ребенок: — Кстати, телохранитель твой — херня. — У тебя была отличная позиция, я видела прицел на себе. — Да я просто костюмчик разглядывал. — Заткнись. И телохранитель у меня что надо. — Уверен, что он не осведомлен о нынешних расценках? Мин закатывает глаза. — Меня бы давно задушили во сне. Он пришел к Намджуну погасить долги, и в нем, в отличие от тебя, есть хоть что-то человеческое. Это тебе все равно. Тебе всегда было насрать. Некоторые девушки очаровательны, когда злятся, но только Юнги не девушка. Задолбанный этой жизнью Хосок держит лицо, но уже готовится выложить всю правду, или как минимум Юнги пристрелить, но вот беда, оружие в багажнике. Когда мимо проносится знак с названием населенного пункта, Хосок достает из нагрудного кармана темные очки и натягивает капюшон. — Нарядно, — хмыкает Юнги. — Ты на стиле? — Ты это себе говоришь, когда юбку натягиваешь? — Обычно после. Нервничая, Юнги колупает паршивый голубой лак на ногтях и набирает в легкие побольше воздуха; хватит ходить вокруг да около. — Так в чем дело? Для чего эти игры? Хосок запускает остаток сигареты в окно. — Чтобы объединить силы. Юнги в ответ прыскает смехом, но не найдя поддержки в зачтенной шутке, возвращает маску недовольной суки на место. — Да иди ты, — легкомысленно машет он рукой. — Нет. Категорически. Это же смешно. — Я не спрашиваю, а ставлю в известность. Намджун звонил с месяц назад. — Боже, — то ли осознает, то ли пугается Юнги, долбанувшись виском о стекло при заносе. — Пока не нашлось ничего, за что можно бороться, можно бороться и против чего-то, — расползаясь в улыбке, напоминает Хосок, выравнивая руль. — Не надо цитировать мой пьяный бред. Ни за что не поверю, что ты живешь ради идеи. — А ты до сих пор в это веришь? Что в силах избавить мир от грязи? — интересуется Хосок, посматривая на Юнги. — Эй, глянь на меня. — Даже смотреть на тебя не хочу, чмо, игнорирую. Плотно натянув капюшон, Юнги до самого города продолжает упрямо давить лбом стекло — за ним снег валит огромными хлопьями, мелькающие пейзажи тускнеют, а в машине находиться внезапно приятно-тепло. — Не избавить, но сделать его чище. И да, я верю в это. *** Едва проснувшись и обнаружив на своей половине кровати кружевной бюст, Чонгук не сразу врубается. Проверяет на всякий случай под одеялом и нагибается заглянуть под кровать, вспоминая с кем живет, только когда в комнату влетает Юнги, пытаясь прикрываться футболкой и потрошить шкаф одновременно. Делая вид что крут, как вареное яйцо, Чонгук откидывается на локти и кивает на инородное, мол «не мог бы ты убрать эти признаки коммунальной жизни подальше?». — Я не могу найти левую грудь, — оправдывается Юнги. — Ты не видел? Ну тут хоть стой, хоть падай. — Шевелись, я никуда не поеду с одной грудью! Эффектно светить торсом (под предлогом категоричного ненадевания на ночь футболок) и при этом искать чертову силиконовую сиську — это не каждый справится, между прочим. Юнги невольно сравнивает себя и напарника в зеркале, — сам он бледный, как шампиньон, худощавый, и в перспективе с пивным животом. А Чонгук… Ну, это Чонгук. Весь из себя, такой… Такой… Зато у Юнги ножки — девчонкам на зависть, и задница тоже ничего. Не нарушая утреннего обета молчания, Чонгук встречается с ним взглядом и перекидывает пропажу в руки. И, если Юнги, выезжая с парковки, задницей тойоты не сшибет фары тачке слева, этот день для Чонгука начнется не с мата. Мин изъявляет желание наведаться в банк, и напарник, как сопровождающий, наблюдает странное: то, как Юнги нервничает, снимая проценты со счета и по сто раз перепроверяет бумаги, как сыпятся из рук брошюрки с новыми выгодными ставками для богачей. И непонятно, то ли он с утра такой рассеянный, то ли правда боится ошибиться в бесчисленных нулях. — Куда теперь? — спрашивает Чон, заводя машину. — Пить. — Пить? — В бар какой-нибудь. Поищи, что поближе, на карте. — Это что, тачка Орбита? — морщится Чонгук, паркуясь за ней. — Джун говорил, что он траванулся, нет? Хотя чего удивляться – даже не в ладах со своими кишками Чимин не допустил бы его с Юнги единения, тем более в компании спиртного. Пак ждет их на диване за столиком на четверых, и нетронутый еще сэндвич падает обратно в тарелку, когда Чонгук плюхается рядом. — В общем… Все эти деньги, — набирает воздуха в легкие Юнги, складывая руки на столе. — Они не компании. И даже не Намджуна. Чонгук, прибывая в хорошем расположении духа, слегка хмурится, но от разглядывания шотов по акции не отрывается. — Они мои. Напарники переводят взгляд на Юнги. — Папочка чуял, что за ним вот-вот явятся и заранее все переписал на Юнджи. Те торгаши до сих пор в поиске денег и единственного живого наследника, но официально Мин Юнги бесследно пропал, а Мин Юнджи — призрак во плоти. Юнги достает из кармана модной переливчатой куртки поддельный паспорт на имя сестры. — Она бы, конечно, придумала, что с ними делать, но я просто отдала все в распоряжение другу с мозгами. Джун крутой финансист, и доверяю я ему больше, чем себе. Вот уж кому в удовольствие пускать эту дрянь в оборот, а я просто… Спонсирую. Чимин о чем-то задумывается. — То есть… — мямлит Чон, не в состоянии сформулировать накативший на него ураган сомнений. — Именно. Все это время ты хуесосил своего босса, - Юнги нервно усмехается. — Не, я не об этом... Я не понимаю, — оторвавшись от паспорта, Чон переглядывается с Чимином, которого финансовые подробности, кажется, волнуют однозначно меньше, чем созерцание еды. — Почему ты просто не смотался отсюда? Чимин бросает на Юнги робкий взгляд. Потому что потом появился Хосок, мать его. — Чонгук, я делаю это не ради денег или славы Робин Гуда, — предчувствуя недопонимание, начал Юнги. — Не без ненависти, но старательно и смиренно. Просто потому, что кто-то должен убирать мусор. Человеческий мусор. — Но убирая одну грязь ты освобождаешь место для другой. — Предлагаешь начать с себя? — хмыкает Юнги. — Я надеялась, что кто-нибудь последует моему примеру, и тогда этот город и весь мир станет чистым и справедливым. — И ты что, действительно в этот бред веришь? — Собственно, для этого вы и здесь. Решить верите вы или нет. Чимина резко вышибает из раздумий – в атмосфере неловкого молчания он берет с тарелки сэндвич и смачно откусывает. — И что, при таких-то деньгах мы каждый день будем копаться в грязи, подбирать чужую грязь и пахнуть грязью? И надеяться, что через сто лет… Чувак, ты знаешь, сколько людей хотят меня убить? А тебя? А получить твои деньги? У тебя четыре миллиарда вон, можешь жить, как и где захочешь… — Давай выпьем, — мрачнеет Юнги и несколько раз быстро моргает — верный знак, что все идет по одному месту. — А что потом? — Ты уедешь. А я останусь, — из кармана Юнги достает что-то еще. Новенькая, поблескивающая в приглушенном свете кредитка. — Здесь сто миллионов вон. Чимин сказал, этого хватит, чтобы погасить долги и уехать из страны, пару лет ни в чем не нуждаясь. Юнги видит эту искру в глазах Чонгука, спустя секунду раздумий — когда недоверие сменяет картина безмятежного будущего. Взгляды встречаются; нечитаемые и напряженные. — Мне… Надо проветриться. У Чимина в голове от миллиардов вариантов отказов коротит мозг. Продолжая молчать, он все больше нервничает, и все больше молчит. — Я… Останусь? – говорит он просто. А Юнги просто кивает. — Глупо я на него понадеялась, да? — он перетягивает Чимина за барную стойку и еле усаживается на высокий стул. — Что бы он не решил, сделает это в свою пользу. Чимин включает бесценного эксперта в плане смирения: — Как и все мы. У него в глазах другая искра — там любовь, драма, и жизнь, которой быть не должно. Пониженный в должности связист и униженный предметом воздыхания. Бедный, бедный Пак Чимин. — Ну что ж ты такой нюнечка, — не выдерживает Юнги, подперев рукой голову. Будто со второго этажа ощутив несанкционированный контакт, возвращается Чонгук, ходивший позаглядывать телкам в лифчики, и усаживается на барный стул справа от Юнги как на лошадь, задом наперед. Он, падла, на лицо вовсе не такой мразотный, как в душе. Есть в нем эта очаровательная придуринка, как у влюбленного старшеклассника, который рычит матом на своих быдло-шавок и держит в страхе весь двор, а к принцессе своей поворачивается, умильно улыбаясь и сладко переспрашивая: «не расслышал, милая, будешь сладкую вату?» Но реальность все же прозаична, и вместо этого подбрасывает Юнги немного другого Чонгука: — Че, не набухалась еще? Чонгуку не нравятся свои мысли, а Юнги его выражение лица. Он снова машет бармену: — Три текилы… Трезвой частичкой сознания Юнги сечет, что все теперь куда серьезнее и сложнее. Чон его вряд ли предаст — и главная причина, (не считая Хосока с винтовкой), спасалась бегством из его головы. Свои две стопки почему-то даже Чимин опрокидывает в горло с удовольствием человека, для которого завтра не наступит. Тонуть так тонуть. Мотивы связиста для обоих слегка мутноваты. Вряд ли пацан понимает, как теперь все непросто, но молчаливость его, — не такая обыкновенная, как всегда, а с претензией на тяжелые мыслительные процессы, — сеет в Чонгуке предчувствие на какое-то неожиданное дерьмо. Хотя, возможно, Орбиту просто в кайф шагать втроем под болезненно-яркими вывесками ночных улиц. Может, это-то его и греет, — если уйдут под воду, то все вместе; если всплывут на пальмовых островах с деньгами Юнги, то полным составом. Но чтобы «всплыть» где-то с такими деньгами и с Чонгуком, да еще и не в качестве утопленника… Надо просчитывать не на шаг, а на десять вперед. Выходя из паба в февральский холод, Чон про себя мирится с предчувствием, что они вот так втроем либо надолго, либо до ближайшего конца. Вместе навсегда: Юнги — ветчинка в их сэндвиче с двумя кусками хлеба, а два миллиарда бабла и не забытая шутка про групповушку — тот клейкий майонез, что не дает разорить бутерброд. Ветчинка, довольная, играется со своими рабами как хочет: висит на их куртках, шаркая посередине, хохочет как сумасшедшая и на особо ей неприглянувшиеся встречные компании бросает такие взгляды… Мол, а кто из вас может похвастаться аж двумя кобелями, на все-все готовыми? «За него» — это девиз нынешней ночи, и далеконький кусочек мозга бормочет… Что не только сегодняшней.