hey, killer!

— Хочешь прикол? — спросил Чонгук. — Нет, — ответил Юнги. Он вышел из ванной, подсушивая волосы полотенцем, а Чон на кровати задумчиво залип в телефон, тихонько подначивая: — Зря. Нашего Чимина бы бомбануло… Влюбленный Чимин — зрелище жалкое, но занимательное; практичный Чонгук — откровенно страшное. Что-то на днях случилось с последним — непонятно, плохое или хорошее — но необратимое. То, что раньше прощалось под градусом, теперь есть веселая фигня, но любая фигня хороша, лишь бы не делал ее Чонгук. Юнги хватило ума догадаться в чем дело и выстроить линию поведения (к мозолящему глаза голому торсу, дорогому парфюму и разговорчикам круглые сутки привыкнуть не трудно, знаете ли). Но он соврет, если скажет, что ему не по кайфу строить из себя дурочку и кое-где подыграть. Поэтому Юнги падает спиной на кровать и снисходит: — Давай свой прикол. Чонгук подползает к нему с телефоном и поджимает губы в улыбке. — Дай татушку твою сфоткать? Юнги кроет короткой волной испуга. Он будто спотыкается, но довольно быстро возвращает извечное, и теперь посвежевшее «Иди нахуй», и Чонгук скалится еще веселее, в предвкушении: — Его ж порвет… Когда напарничек успел подглядеть тату, Юнги вообще без понятия. Не уж-то юбки настолько короткие? — Орбит же наверняка видел, да? — Чонгук, — с жалостью смотрит Юнги, — Тебе что, четырнадцать? — Ну дай, — скалится Чон и подползает еще. А потом Юнги такой: — Ладно. И вскакивает на коленки быстрее, чем Чонгук успевает опомниться. Это забавно, если с определенной стороны посмотреть — Чонгук не шарит, что Юнги над ним издевается и только охреневает, наблюдая как Мин перекидывает ножку через его бедро и усаживается сверху. — Показать? Или сам глянешь? Юнги очень старается держать лицо, почти слыша эхо чужих мыслей: «Четыре миллиарда вон, четыре миллиарда вон, четыре миллиарда вон…». Он знает, что может быть привлекательным, и опасается, как бы Чонгука не пришлось ликвидировать прямо здесь за подозрительную эмоцию (довольно с Юнги смазливых типчиков, в чьих глазах чуть ли не светится дно чистых намерений). — Я только… Слева или справа не помню, — сдает назад Чонгук, а Юнги наклоняется, как кошка, запуская руки под подушку, на которой напарник лежит. — Сыграем в игру? — он предусмотрительно снимает с запястья резинку и собирает волосы в хвост. — Это хороший расклад, — лыбится Чонгук. — Слева? — А это хороший удар. Юнги стирает его наглую улыбку смачным ударом под левый глаз, и Чонгук думает, что ничего не потерял бы, оставшись в неведении. Ходить с позорным фингалом, когда особо опасных (вообще никаких) заданий уже несколько дней не бывало — это ему не впервой. И вопросики типа: — Нехило вашему телохранителю досталось, наверное, хорошо делает свое дело? И ответы в стиле: — Да нет, это я отмудохала, — энтузиазма не добавляют. Чонгуку осточертело после каждой драки тягать перевернутый кухонный стол, потом собирать по полу ложки и вилки (нахрена им вообще столько), перемывать их и засовывать обратно в ящичек для столовых приборов. Хорошо было в гневе — подливать масла в огонь драки, насколько хватит словарных изысков, и как толкнуть стол в Юнги (в едином порыве вилки и ложки звенели, как бы поддерживая аргументы Чонгука в споре, а иногда, на радость ему, весь ящик вылетал, устраивая фонтан из ложек и вилок). Поэтому сегодня Чонгук не сговариваясь приобрел П-образный уголок в кухню, — комбинацию из двух диванчиков и кресла, — в которую кряхтя засунул стол, чтобы отныне его лень было оттуда вытаскивать. Юнги зашел на кухню, уставился на диванчик, нахмурился, и не меняя выражения посмотрел на Чонгука. — Диван, — тупо констатирует Чонгук. — А я вчера прикончила Хенни. В одиночку. «Бито». — Кто такой Хенни? Юнги помахал пустой бутылкой "Hennessy". — О, — презрительно хмыкнул Чонгук. — Ясно… — Алкоголь — это яд, — Юнги на вид переживает не самое доброе утро, водит рукой по животу, унимая тошноту и падает поперек новенького диванчика, закинув ноги на спинку. — Если это яд, зачем ты надрался? — Потому что есть вещи внутри меня, которые хотелось бы убить. Чон заканчивает с меблировкой и лениво разминается, пока вдруг до него не доходит. — Да? И что же это? — четыре миллиарда вон, четыре миллиарда вон… Юнги пробует на вкус, как звучит облаченное в слова самое гадкое из чувств, но отвлекается на сигнал сообщения. Вспомнишь лучик. Чтоб ты от икоты подох, Чон Хосок. Юнги смахивает сообщение и прячет лицо в сгибе локтя. — Что-то начинающееся на «Ч» и заканчивающееся на «К». Где-то в углу кухни Чонгук полагает, что сорвал джекпот. — Хреново, — та половина Чонгука, которая не ликует, почти натурально сочувствует. — Теперь я живу с бабой в великой депрессии. Юнги никак не реагирует — прислушивается к себе, чего же ему так сильно с самого утра хочется, раз смазливых типчиков он всех распустил, а алкоголя вчера уже выжрал столько, что не отпускает до сих пор. Спустя вечность молчания Чон лезет в холодильник отхлебнуть пива, но так и замирает с банкой у рта, когда Юнги выдает: — Ребенка хочу. К такому Чонгук явно не был готов. — Ты че, — единственное, что говорит. Даже сам Юнги смотрит на него как-то не как всегда, будто в ожидании помощи и причастности. Будто «планировать» уже поздно и остается принять как факт, что ребенок у них будет. «Это проверка», — осеняет Чонгука. — Юнги, ну ты конечно это… — Он старается затолкать поглубже подступающую истерику по поводу внезапно образовавшегося наследника. — Какой нам ребенок? Тебе яйцо куриное дай под опеку, ты и то не справишься. — А ты дай? Чон тупо пялится в стену. Юнги кивает на холодильник. — Че, высиживать по очереди будем? — Вылупится — я выиграла, — яйцо прилетает в руки радостному Юнги. — Ты дибил или притворяешься? Это пищевое яйцо. — Да шучу я, — хрюкает Юнги и трет под носом, но мгновенно мрачнеет: — И выбирай выражения, оно все слышит. Было бы смешно, если бы не было так стремно — Юнги уходит за маркером, рисует яйцу рожицу и выводит черным по белому: «БИЛЛ» И показывает. — Это пацан? Наследник? — надеется, что нет, Чонгук, но как ярый фанат Билли Айлиш, имя одобряет. Юнги озадаченно приподнимает яйцо, рассматривая. — На таком сроке не видно. Яйцу можно все — засыпать и просыпаться с Юнги, принимать ванну с Юнги, даже рубиться в видеоигры вместе с Юнги, когда Чонгуку — только быть прилежным отцом для «подержи», «присмотри» и «только попробуй не». Вот так, с мальчика для битья с легкой руки Чонгук превратился в подставку для яиц. А еще у них на кухонном подоконнике появилась «банка ругательств», куда Чон исправно платит штрафные и скоро совсем разорится. Уже через неделю ему кажется, что еще немного и он совсем съедет с катушек. С лицом человека в шаге от срыва он наблюдает, как Юнги оборачивает импровизированного ребенка в импровизированный конверт из гендерно-нейтральной белой салфетки и покачивает на ладони. — Пиздец, господи. — Еще сотня в банку ругательств. Юнги реально на пару с яйцом мочит зомби: сажает его рядом, кладет джойстик и защищает коматозного игрока, бегая туда-сюда и кромсая врагов за двоих. — Ууууу, вот это мы нахренякали! — Подбадривает Юнги яйцо, нарезая круги вокруг горы жмуриков. — Сотню за «нахренякали»! — тут же реагирует Чон из кухни. А когда торжественно подходит с банкой для конфискации, мрачно вздыхает: — Юнги, ребенок так скоро стухнет. — Билли с нами скучно? — Билли нужно в холодильник. Холодильник в качестве инкубатора показался вполне гуманной идеей. До тех пор, пока вставший ни свет ни заря Чонгук, почесав мускулы и решив укрепиться в глазах Юнги в качестве мужика мечты, не решил взять на себя приготовление завтрака. Просыпалось просто мучительно, с тупняком в холодильник где-то с минуту, и полным отсутствием мыслей, зачем он и где он. Но ничто не оправдает того фиаско, которое Чонгук допустил: их ненаглядное чадо, наследник многомиллиардной империи зла, скоропостижно шмякнулся о сковородку и осуждающе зашипел под тоненькое и жалкое «блять». — Ммм, яичница. «Блять» набирает громкости и экспрессии, когда Чон подскакивает от неожиданности и сминает скорлупки в руке, впивая их в кожу. — Да, яичница, доброе утро, — выпаливает он и закрывает холодильник перед носом Юнги, когда тот тянется поприветствовать свое дитятко. — Я проверил. С ним… С ним все ок, он еще спит. — Хватит, — мурлычет Юнги, сонно улыбаясь. — Пора вставать. — Но… Неужели ты собираешься есть это при нем?! — возмутился Чон до гневного шепота, активно жестикулируя в сторону сковородки. — Ох, ты прав. Только соус возьму. Чон старается не смотреть, как Юнги ест, все еще сжимая в кулаке скорлупу. Может, и правда умом тронулся, но как-то от этого не по себе. И посещает мысль, что раз марафон по высиживанию ребенка Чонгук проебал, то стол лучше привинтить к полу. — Тут Джун написал, — показывает Юнги сообщение. Чон увлеченно читает его в слух, когда им и куда, капая остатками белка на пол. Ему отчаянно хочется ругнуться, но карманных денег и так не осталось. — Окей. Иди, я помою. Юнги недоумевает настолько, насколько это возможно (ради всего спиртного, Чон, нифига себе), но послушно удаляется в ванную. В целом, Юнги не рехнулся. Пока нет. Просто есть в этом что-то успокаивающе — в заботе, далекой от партнерской и меркантильной, даже если все ненадолго и понарошку. «Причастный Чонгук» заставляет Юнги радоваться хотя бы тому, что неосознанно вместе с ним нянчит совместный объект терапии. А вот протяжно-вопросительное «Юнги-и-и-и?» может иметь две причины: либо Юнги запихнул белоснежную футболку напарничка простирнуться со своим красным бельем, либо Чонгук нашел его нычку. Каждый раз Юнги молится, чтобы было первое. Его напарник яростно влетает в спальню, сдувая с полок валентинки Чимина и на полном серьезе требует: — Руки сюда свои дал. И бросает на кровать два измазанных в земле пакетика. Юнги искренне интересно, зачем Чону понадобилось копаться в плошке фикуса. — Я по-твоему каждый день шпигуюсь? — Денег у тебя хватит. — Мозгов тоже. Я готовлюсь стать матерью. — Готовится он, — Чонгук отпускает его руки и окончательно вживается в роль, угрожающе заглядывая в глаза: — Если снова подсядешь, я позвоню в отдел опеки и Билли заберут. Цикличная мелодрама: утро, кухня, Юнги и яйцо. Вот только сегодня яйцо смотрит на Юнги с нахальной ухмылкой, а Юнги на яйцо — с толикой недоумения. Прилежная мама несколько раз моргает, прежде чем провести пальцем по корявому «БИЛЛ» с одной «Л». По телеку крутят «Убить Билла», Чон расслабленной грудой лежит на диване, закидываясь консервированным горохом (тяжелые времена требуют тяжелых мер). И ровно в момент, когда бедняга Билл наконец умирает, а Чонгук роняет скупую слезу на пару с Умой Турман, в него прицельным броском летит Бил, павший жертвой девятиклассного образования. — БИЛЛИ! МОЯ ДЕТКА! — Юнги визжит до пропадающих гласных, вцепляясь Чонгуку в плечи, склизкие от белка. — ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С МОЕЙ ДЕВОЧКОЙ?! — Так это девочка? — пытается обрадоваться Чонгук. — УБЛЮДОК, ТЫ СМЕНИЛ ЕЙ ЛИЦО! «А ты ей позавтракал!» — защищается Чон мысленно, ведь стол он так и не привинтил. — Ты подлая и бесчувственная свинья, Чонгук, — Юнги почти всхлипывает. — Это было важно для меня, а ты как всегда все испортил. — Прости, прости меня, — Чон старается, но ему все равно ужасно смешно. — Правда, я случайно, они все на одно лицо! — Пошел ты. Чонгук расползается на диване, мотается из стороны в сторону (несильно, напарник уже подустал и обмяк) и глядя на Юнги, рассеянно думает, как это он так живет. Его жизнь реальное говно. — Нет в тебе ничего человеческого. Может быть, так и есть, и Чонгук лучше бы грязный носок в рот затолкал, чем утешать Юнги своими тупыми словами. Кажется, теперь он его понимает, — как никогда раньше не понимал — его тошнит, и искренне хочется сделать что-нибудь для Юнги, что-то такое, чтобы хотя бы не вредить больше. — Ненавижу тебя... Хоть бы раз сказал что-нибудь искреннее. Искреннее? Это он может. — Я люблю горох, — говорит. Юнги просто не верится. Он смотрит ему в глаза. — Расплакаться можно.

***

— Извини еще раз. Надеюсь, когда вернемся, ты не приложишь меня виском обо что-нибудь, как Чимина, — вдруг вспоминает Чонгук, когда они на лифте поднимаются в офис. — Ой, да никто его не прикладывал, — морщится Юнги, все еще дуясь. Чонгук толкает перед напарником дверь и заинтересованно ухмыляется: — Я весь во внимании. Они присели за стол персон на двенадцать, в ожидании остальных, и Юнги неловко хохотнул, умыв рукой лицо. — Не знаю почему стыдно мне, но… Он тупо поскользнулся и крайне неудачно упал. А я сижу на стиральной машинке в одном полотенце, — Юнги попытался это изобразить, взгромоздившись на стол с комичным лицом. — И думаю, что хуже: всю жизнь убиваться, какой ты конченый лузер или ненавидеть Мин Юнджи? — Бля-я-я-я, — подкосило Чонгука, и он упал грудью на стол. — Да ты просто само милосердие, — отсмеявшись, Чонгук принимает от секретарши бумажный стаканчик американо. Юнги в ответ ведет ручкой на манер заботливой запойной мамаши. — И прям затылком. Ну, все, думаю — труп. Чего Намджуну скажу? Прерваться заставляет бесшумно открывшаяся дверь. — О, легок на помине. Чон-таки не удерживается и ржет опять, а недоумевающий Чимин, нахмурившись, садится у другого конца стола. Следом за ним врывается восторженный Тэхен: — Хосок-хен правда приедет?! И если бы Тэхен не был бы Тэхеном, Юнги бы сейчас сделал с ним что-то плохое. — Тише, солнышко, — цедит Юнги. — Садись. — Кто-кто? — не понимает Чонгук. А потом вспоминает: — Ты что… Ты совсем с ума сошел?.. — Он вроде как снова в банде! — не унимается Тэхен. — Временно, — поправляет Чимин, волчком раскручивая телефон на столе. — И я снова не в курсе, — бесится Чон. — Юнги, что за нахер? Из всей этой мерзкой истории наварился такой котел каши, что Юнги задолбался ее есть. Он замечает за матовым стеклом перегородки силуэт, который становится все четче, и не находит оправданий тому неожиданному ужасу, который обволакивает его, едва Хосок переступает порог. — Адская история с адским количеством изюминок, — наглая крыса в модной кожаной куртке и автомобильных перчатках останавливается напротив Юнги и бухает брезентовой сумкой о стол. — Сделка, — цедит Юнги, не глядя на него. Хосок смотрит на всех по очереди и в отличии от Чонгука, у которого постоянно меняется лицо, сохраняет свое каменным. Тэ вертится вокруг него, как ребенок, к которому наведался дальний родственник, раз в пятилетку одаривающий подарками. — Тесно-то как у вас. Где Намджун? Он пропускает семейный ужин. Держи, Тэ, — и кидает младшему пачку мармеладных медведей. Что-то стукается о пол и затихает. Наверное, это упало общее настроение. Чутье подсказывает Чонгуку, что ссориться они будут каждый раз и на пустом месте. Потому что этой твари, как и Юнги, нравятся острые ощущения. — Кажется, нам понадобится не один автомобиль, — Хосока, в принципе, ничуть не смущает его монолог. — Опять эти вечные проблемы с передвижением, — бесится Юнги. — Может, купим Юнджи вертолет? — сгенерировал очередную чухню Тэхен. — Очень конспиративно. Меня подобьют, не успеют шасси подняться выше роста Чимина, — погладил он того по голове. — Тебя не беспокоит, что я здесь? — подал голос Чимин. — Я похожа на ту, кто боится задеть твои возвышенные чувства? — Чувства — само по себе болезненно… — Ломом по роже — тоже. — Давайте закажем что-нибудь, я хочу мяса, — начал канючить Тэхен, дожевав ком из мармеладных мишек. — Если Намджун не придет в ближайшие пять минут, то будет мясо, — процедил Чонгук. Его передернуло от холода, и он обернулся на Хосока, который подошел покурить в окошко. — Не стой за моей спиной. — Где хочу, там и стою, — спокойно ответил Хосок. — Тогда давайте во что-нибудь поиграем! — загорелся Тэхен. Чон уже снова приготовился взвыть, как Юнги ляпнул, натянуто, но ласково улыбнувшись: — Во что ты хочешь сыграть, Тэхен-и? — В мафию! — Боже… — Чонгук окончательно сросся щекой со столешницей. — Чимин, кинь маркер. — Ты чё, прикалываешься? — Заткнись и кромсай бумажки, Чонгук. Все ведь знают правила? — Итак… Кхм. Город засыпает, — командует Юнги, и все утыкаются лицом во что придется. — Все закрывают глаза. Все и Чонгук закрывают глаза. Просыпается мафия. Мафия знакомится… — О, Чимин, мы мафия! — горланит юродивый мозгом Тэхен, уже готовый кинуться с объятиями в честь такого великолепного стечения событий. — Стесняюсь спросить, здесь уместно смеяться, или это будет оскорблением убогих? — взвыл Чонгук в сгиб локтя. — Тэхен, мафия немая, ладно? Она не разговаривает, только убивает. — Чимин, раздай заново, только пусть мафия будет одна. Где Намджун, черт его дери?.. Разбирайте карточки. Все вытягивают по бумажке и «засыпают» по команде ведущего. — Просыпается мафия. Мафия знакомится и выбирает жертву… Выбор сделан. Просыпается проститутка и выбирает себе жертву… Выбор сделан. Просыпается лекарь и выбирает кого лечить… Город просыпается. Чонгук смотрит на Чимина и посмеивается с его заебавшегося лица — чего только не сделаешь ради любимых. — Мафия грохнула Тэхена, лекарь вылечил его же, Чонгук, тебя трахнули. — Чё?! — Можете начинать обсуждение. — Что за хреновая игра?! Это ты, мразь? — пыхтит Чонгук на Хосока. — Вот еще, — фыркает тот. — Думаю, ты и есть мафия, ведь убили Тэхена. Тэхен поднимает на Чонгука взгляд полный драмы, но за него внезапно вступается Чимин. — Если бы Чонгук был мафией, то грохнули бы тебя, хён, — усмехается он. — Мафия — это ты. Чонгук откидывается в кресле. "Враг моего врага — мой друг", м? — Нет, Орбит, — щурится он, стреляя взглядом в Хосока. — Хосок просто шлюха, вчера нанятая убить нас, а сегодня уже развалившаяся здесь. — Город засыпает! — в спешке командует Юнги, едва Хосок открывает рот — в словесном поединке его никому не победить. — Мафия делает свой выбор… Лекарь делает свой выбор… Проститутка, твой звездный час, беспощадная. Итак, мафия выбрала Хоупа, лекарь вылечил Чимина. Чонгук, тебя не вылечили, и ты умер от СПИДа. — Да вы заеба… — Надеюсь не опоздал, — под раскатистый смех Тэхена с Чимином в кабинет врывается Намджун. — Приветствую всех. Хоуп, — они молча обменялись рукопожатиями. — С возвращением. В атмосфере незапланированной тишины, где всем стало внезапно весело, никто не смог заново на Намджуна разозлиться. — У меня есть для вас дело, — он перекинул папку в руки Юнги и включил проектор. Ну наконец-то, — подумал Чон. Посмотрим на крысу в действии. — Что там? — поймал бумаги Юнги. — Ужасные вещи, — лукаво улыбнулся Намджун. — Тебе понравится.