hey, killer!

Понятие роскоши, как показывает опыт и время, относительно, поскольку любые стандартные представления можно превзойти. Без сомнения, это самый пафосный и самый декадентский из всех клубов, где Юнги довелось побывать. Несмотря на размах вечеринки, он ожидал чего-то менее оригинального: эдакий чопорный вечер со шлюхами в бриллиантах и мехах, ведущими светские разговорчики с сексуальным подтекстом, реки дорогого шампанского и живую музыку, но никак не двадцатиметровый потолок, многотонные кольцевые люстры с софитами и столько гостей. Чонгук сразу же просек, что, по меньшей мере, половина посетителей имеет при себе оружие и наверняка отлично умеет им пользоваться. Их трио одето согласно строгому дресс коду: ничего вульгарного и откровенного — строгий шик; сексуальность ума. Юнги присматривается к каждой встречной девушке, перенимая здешнюю марку — почти все они жадно ищут зрительного контакта, заглядывают в глаза и жмутся к хозяевам. Те, кто с нерешительным видом сбился в маленькие стада покорных овечек с неосушенными ни на каплю бокалами, смотрят особенно пристально. — Так и не решили, как мне себя вести, - напоминает Чимин, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. А ведь действительно, пока обсуждали самые важные вопросы, на Чимина времени не нашлось. - Вызывающе, - подумав, отвечает Юнги. - Эксклюзивная самореклама. Игнорируй всех, кроме особенных мудаков. Чимин кивает, но тревога в его глазах никуда не девается. Жгучая брюнетка с правильными чертами лица, Юнджи — воплощение женственной мягкости и энергии уверенного в себе человека. Она ободряюще улыбается ему уголком губ, вдыхает поглубже и отделяется от их группы, по пути прихватывая с подноса официанта бокал виски. И даже не притворяется, глазами ведая всем, с кем столкнется, что знает толк в развлечениях. Наверху, в концентричной ложе, она находит свободный столик и подыгрывает мышцами в такт неординарному биту — яркие цикличные семплы будто созданы сопровождать опасные разговоры и экстремальные выходки, рубят на корню малейшую робость. На лицах людей наслаждение от одного факта пребывания в зале — личности погребены под смелым макияжем, тела проданы за сверток купюр. Время здесь течет безотчетно, не быстро и не медленно, но, кажется, Юнги недолго остается один. Присев рядом, молодой парень внимательно присматривается к Юнджи и незаметно, как он думает, оглядывается вокруг. — Я одна, не волнуйтесь, — перекрикивает Юнги музыку, качнувшись в его сторону. — И я, — зачем-то говорит парень. — Первый раз здесь? Массовка? Наживка? Юнги ясно видит неподдельное стеснение. И слышит китайский акцент. — Во всяком случае, впервые вижу что-то достойное Энди Уорхола, — улыбается Юнги, кивая на толпу внизу. На лице собеседника появляется чудаковатая улыбочка — так улыбаются не слишком умные люди, желающие продемонстрировать свой ум: — Да, есть, на что посмотреть. В общем, умора. Парень достает сигарету, обхватывает ее уголком губ и тянется к зажигалке, но Юнги его останавливает. — Можно? И улыбается так, словно «нет» просто не существует, никогда и быть не могло. Раскурить для чужака сигарету - довольно наглый прием, но лишь бы работало. Оно и работает, до сих пор. — Спасибо, — перекричать музыку ему не удается, Юнги читает по губам. — Извините, хотите? — он взмахивает пачкой, но Юнги коротко мотает головой, так, что сережки-цепочки легонько бьются о шею. — Спасибо, нет. Мне нужно беречь голос. — О, вы поете? Окей, думает он, здесь есть нормальные ребята, которые любят танцующих жарких людей, имеют кучу денег, но при этом неуклюжи в социальном плане. — Нет. Я актриса. Обмен любезностями слегка затягивается, и парень внезапно наклоняется, растягивая слова, чтобы было лучше слышно: — Здесь наверху есть милые комнаты, если вам нужна компания. Улыбка исчезает с лица Юнги и пару секунд он смотрит на парня с разочарованием, обращенным к себе. — Кажется, произошло недоразумение, — возвращает Юнги мягкую улыбку. — Я и есть эта компания. Что ж, переборщил с напускной уверенностью. Скорбя о потраченном времени, парень заметно мрачнеет и теряет к Юнги интерес. А Мин еще два трека подряд стучит каблуком об пол, свесив руки с перил, и думает, что же происходит. Он даже не может ни на кого обратить внимание, потому что это все не то. Люди пьют, веселятся, кричат друг другу в уши и переглядываются, сияя улыбками. Но есть и те, кто наблюдает за танцполом. Такие, как здоровяк с круглым плоским лицом в соседней ложе. И вот они вполне могут представлять интерес.

***

Очередная местная красотка, девушка третьего дня, протягивает Чонгуку бокал. Его персиковая-блондинка-Чимин на месте — ждет возле бара скользкого взгляда или приветствия. И все-таки, до чего глупо заставлять его приглядывать за Чимином и оставлять Юнги одного. На вкус и цвет, как говорится, но Чонгук подозревает, что при таком аутфите Юнги в плане внимания добьется успеха гораздо быстрее. Мимо грациозной походкой проходит грандиозной наружности драг-дива, на что Чонгук реагирует внезапно-оценивающе. Юнги бы наверняка трепетно вздохнул, позавидовав — «недосягаемое». Интересно, его такое заводит или это профессиональный идеал? И нахрена, собственно, Чонгуку эта информация… Он переключается на важное. Наверху, за оградой ложи притаился бешеный волкодав, только и ждущий, чтобы подпрыгнуть и вылизать пухлые блестящие губки Чимина. — Кое-кто в тебе заинтересовался, — передает он Чимину по связи, наклонив голову к микрофону. Напарник сильно сутулится в напряжении. Чонгук почти натурально сочувствует. — Вперед, Орбит, я рядом, — тихонько говорит он. — Ложа прямо позади тебя. Лишь на мгновение задержавшись у стойки ради последнего глотка, Чимин направляется к цели и внезапно приобретает куда более женские повадки, чем казалось сперва: при ходьбе поводит плечами, выставляет бедро, руку кладет на талию, собирает на бедрах брюки, присаживаясь рядом и наклоняется, оправдываясь громкой музыкой, вторгаясь в личное пространство. Наблюдая, Чонгук почти чувствует удушливый запах пота, алкоголя и уже кислый запах мятной жвачки из чужого рта. Чимин быстро смекает, что завоевать подобного мужчину очень просто: нужно всего лишь превратить акт его самоутверждения в провал. За неспешным глотком дайкири (самый кайфовый дайкири, который он пробовал) он не замечает, как им подносят кальян из богемского стекла, странно напоминающий медузу. Мужчина приобнимает одну из своих спутниц и кивает на Чимина. — Угости его. Чимин бросает взгляд на протянутый мундштук, на тлеющие угольки и принюхивается к месиву дыма — пахнет небезопасно. — Здесь каждый второй предлагает дунуть, — он дарит мужчине аккуратную улыбку, не нарушая зрительный контакт. — Если со всеми соглашаться — до утра не доживешь. С каждой своей фразой будто делая шаг по минному полю, Чимин рискует быть дерзким, но выигрывает. Спутница, с точки зрения женской красоты, создание весьма аппетитное, конечно, но пустое, смотрит на своего бородатого друга, как подросток, ждущий реакции взрослого. — Ты смотри, — укурыш разражается дьявольским смехом, потому что Чимин, не сдержавшись, смущенно улыбается, от чего на щеках у него появляются ямочки. Он неспешно поворачивает голову в сторону толпы, и с бешено колотящимся сердцем ищет взглядом Чонгука. Тот смотрит на него неотрывно, — не обращая внимания на девушку, пристроившуюся рядом, — и тут же срывается с места, когда Чимин кивает ему. Он преодолевает толпу и, втягивая живот, садится рядом, потрепав по бедру. В любой другой ситуации Чимин взбесился бы с этого жеста, но сейчас чувствует странный прилив благодарности. На лицо их неблагочестивого собеседника наползает недовольство — возраст Чонгука, конечно, подрывает доверие, но все зависит от того, как он отыграет. Заказчик делает глубокую затяжку и выдыхает сладковатый дым Чонгуку в лицо. — Пять тысяч, — говорит он пренебрежительно. — До следующего собрания, если мальчик будет вести себя хорошо. Чонгук оценивающе рассматривает заказчика и с наглым жестом разочарования облизывает щеку изнутри. Зеркалит эмоции. От легкой улыбки у Чимина начинает сводить скулы. — На восьми сойдемся. Восемь тысяч долларов, думает Чимин… Его хонда стоит в половину дороже. Только теперь до него доходит — одним махом, будто приступом тошноты накрывает, в какое же дерьмо он со всей дури вляпался… — Идет. Расплатись, — приказывает мужчина своей подопечной и поднимается. Чимин ненадолго замирает на месте. Они с Чонгуком как-то странно-молниеносно переглядываются, типа: «И что? И все. Ты готов? Нет, а ты?» С вечным колебанием Чимина между недоумением и решимостью, Чонгуку открывается какое-то новое качество, о котором он раньше не подозревал и пока не придумал названия: — Если вы вдруг изволите подобрать для меня парочку… Я только обрадуюсь, — говорит Чимин клиенту на ухо, вполне естественно прижимаясь, и подмигивает Чонгуку, мол, спасибо, дальше мы сами. Возможность ощутить удовольствие от бесстрашия? — приходит в голову Чонгуку. Музыка, до этого давящая на уши отзвуком телевизионных помех, обрушивается на него паршивым тяжелым чувством. А способен ли он на подобное ради Юнги? Девушка напротив улыбается, в ожидании распоряжения об оплате. — Деньги давай, — мрачно отмахивается Чонгук, собираясь уйти. Надо было поразмыслить, что делать дальше.

***

В списке особо опасных «бонусов» эта свинья была первой. Юнги ликует, когда за ними закрывается дверь роскошного номера, и, присев на кровать, расплывается в смазливой улыбке, маскируя эмоции под волнительным вздохом. — Наконец-то серьезный мужчина, — тянет он, покачивая ножкой в воздухе. Старше него лет на пятнадцать, ублюдок пилит взглядом издалека. Юнги сразу прикидывает, что о физическом противостоянии здесь не может быть и речи. Его противник — раскачанный грузный кусок мяса, такой если уложит на лопатки — раздавит, не успеешь моргнуть. — Уже с порога лижешь задницу? Юнги игнорирует все интонации и взгляды, фиксирует взгляд на глазах перед ним и смотрит просто как «Я знаю, что ты меня хочешь. Хоти дальше». — Можем начать с чего-то более доступного, — тихонько говорит он, изогнув бровь. — С тебя, — произносят так, что брешь Юнги осыпается, оглушая грохотом обрушившейся грандиозной стены. Какой-то омерзительный флешбек. Возможно, как-то связан с отцом. Юнги на мгновение перестает контролировать лицо и очень надеется, что это сойдет за восхищение. Удушливая смесь дорогого парфюма и табака наконец надвигается на него. — Ах, какой вы… «Мерзотный» — думает он, сжимаясь под натиском тяжелой туши. Шершавые ладони плотно по бедрам, удушливый запах, скользкие, грязные слова. Юнги фиксирует взглядом балдахин, вазу на небольшом комоде, острую пряжку ремня, цепь на шее из белого золота… И, ошибочно отключив ощущение тела, успевает остановить чужую руку всего в нескольких сантиметрах от подвязки с ножом. Секундная заминка растягивается на мучительные мгновения, в одно из которых Юнги решает, что придется потерпеть; он тянется к чужим губам, обхватив шею руками, но враг ведется на хитрость лишь отчасти — мокро и грязно целует в ответ, но внезапно душит предплечьем поперек шеи, наваливаясь всем весом: — Ты прав, оружие нам не понадобится. Юнги пронзает ужасом. Он тут же делает рывок, чтобы выхватить нож, но получает размашистую оплеуху. — Этот взгляд… — подонок с наслаждением наблюдает, как жертва путается в скользком шелке, пока он расстегивает ремень. — Не такой, как у других наемников. Юнги вскрикивает больше от страха, когда у него почти получается перекатиться на пол, но мерзавец дергает на себя. Не оказаться под ним, только не оказаться под ним… — Столько ненависти… Столько сознательной жестокости. Несколько прядей спускаются на глаза, и, уловив шанс, Юнги перестает сопротивляться. А ведь хотел тихо и без крови… — Везет с клиентами, — произносит Юнги с придыханием, приподнявшись так, чтобы пройтись задом по его ширинке, и распускает волосы одним точным движением. Такая китайская заколка для волос стоит целое состояние, — Намджун, кажется, лично подбирал, — и, оказывается, прекрасно сочетается с багрово-красным. Ослепленная жертва — зрелище шумное, обременительное и тошнотворное; мерзавец визжит и машет руками возле лица в безнадежном порыве сделать хоть что-то. Юнги клянет свой непрофессионализм, пока душит жертву подушкой, и по звукам прикидывает, сколько сюда рвутся телохранителей. Жертва стихает, и наемники вваливаются внутрь как раз вовремя, когда Юнги успевает прикрыть в складках багровые пятна. — Ууу, — выдыхает Юнги, сидя на бедрах остывающей жертвы. — Серьезный вы тип. Столько охранников… — скалится он. — Вот только один лишний. Чонгук, стоящий позади, вскидывает пистолет и стреляет ближнему в затылок, подхватывая его тело в качестве щита. Юнги берет на себя одного, обезоруживая и вскрывая шейную артерию все той же многострадальной заколкой. — Люблю наемных убийц, — Юнги вытаскивает из нагрудного кармана телохранителя платок утереть руки. — Что с ними не делай, совесть не мучает. Чонгук одобрительно фыркает и бегло осматривает трупы на наличие пушки своей мечты. — Ты как? — Превосходно… — Слушай, возможно я не прав, но может не стоит перевыполнять, что планировали? Намджун не обрадуется, если мы ушатаем пару лишних, за которыми потянется целый хвост. Юнги рычит что-то матерное и идет к зеркалу в ванной. — Срать я на него хотела, и на его принципы тоже. — В натуре, — терпит поражение Чонгук. Через два номера правее происходит какой-то кошмар, Чонгук слышит даже отсюда. Раз уж Юнги разрешил, думает он, может позволить себе подзаработать еще очков для следующего круга ада? Решительно направившись туда, он тут же отшатывается; из номера в коридор вываливается обнаженный мужчина с пушистым заячьим хвостиком в… Чонгук не хочет думать, как он там держится, если честно, гораздо интереснее удержится ли Хосок — оттого, чтобы не бахнуть сочную кляксу на шелковый белый ковер. — Я разве говорил куда-то бежать? — ровным тоном чеканит он и затаскивает извращенца обратно. Фюить-фюить — прицельная пара пуль сквозь глушитель. Чонгук неделикатно заглядывает в приоткрытую дверь, игнорируя вскинутое на него оружие. Как-то глупо становится просто уходить, и он спрашивает: — Как дела? Хосок безрадостно показывает палец вверх. Чонгук прикрывает за собой, надувшись, как ребенок, которого все взрослые на вечеринке динамят пойти поиграть, но вдруг слышит помехи в наушнике. — Чимин? — ...это в подвале. Лестницу блокируют двое охранников, думаю, дети там. Дверь слева от бара, возле аварийного выхода. — Понял. Где ты? — Меня оставили в номере. Шестьсот четыр… В динамике эхом раздается щелчок замка. Чонгук оборачивается на дверь, из которой только что вышел. Четыреста один. — Блять, — вырывается у него. Он бросается по коридору, тянущемуся бесконечной картинной галереей, вынужденно притормаживая перед патрулирующей охраной или посетителями. Незнакомые, необъяснимые повороты, безликие предметы искусства. Он уже не пытается разобрать названия номеров или понять, где находится, в несколько прыжков преодолевая два этажа и переходя на шаг, замечая кого-то, явно стоящего на страже в ожидании неприятностей. То, как этот тип быстро сует руку в карман пиджака, заметив Чонгука, не проходит незамеченным. Чонгук прочищает горло, приблизившись: — Как дела, старина? — спрашивает он. — Не найдется огня? Чонгук достает из кармана две сигареты и протягивает одну охраннику. По глазам он понимает, парень — наркоман. Телохранитель нехотя лезет в нагрудный карман и достает зажигалку, дает прикурить и после этого кивает в конец коридора, чтобы Чонгук убрался. Чонгук выдыхает затяжку и косится с блаженной улыбкой: — Спасибо, друг. Он осматривается, делает движение, будто собирается уходить, но внезапно наносит удар в шею и, следом, в живот. Всхрапнув, охранник опускается, как цветок. Чонгук ловит беднягу за воротник и оттаскивает в служебку, в темный угол, где прислоняет к шкафу и обшаривает его. В кобуре под левым плечом револьвер «Смит и Вессон» и автоматический морской кинжал с лезвием в 20 сантиметров. Чонгук завистливо присвистывает, однако мыслями возвращается к экспонату в стеклянном боксе возле лестницы, датируемому концом восемнадцатого века. С катаной наперевес он врывается в номер как всегда не вовремя, но за удивленное «Это ты сам его?..» — Чимин ему прощает. — Ты где достал эту дрянь? Музей грабанул? Дикция у него не ахти. Губа, порванная местах в пяти, онемела, и слова мешаются в шипящее нечто. Бедняга еле стоит на ногах. — Решил подкрепить эстетическую составляющую… У Чонгука на душе кошки заскреблись в три раза сильнее, когда он разглядел в покрасневших глазах застывшие слезы. — С водяным пистолетом и то надежнее… Отстань, я в норме, — отмахивается Чимин и хватается за стойку кровати, сгибаясь под наиболее неболезненным углом. — Ребро, сука… — Надо тебя вывести отсюда... Чимин норовит возразить, но то ли не хватает воздуха, то ли Чонгук неаккуратно берет под локоть. — Пожалуйста… Я сам. Уведи ее отсюда. Девочка оказалась настолько крохотной и бледной, что Чонгук даже не заметил ее — посмотрел на Чимина с непониманием, а когда обернулся не смог сдержать эмоций. — О, черт… Меня дери. Раздобыв с Чимином большую брезентовую сумку, они разделяются. Чонгук проходит самым людным путем, не напрягаясь, что кто-то заметит. Через крышу, конечно, быстрее, но рискованно. По пути он ловит на себе такие взгляды, что приходится вступить с самим собой в диалог; смотри также, улыбнись, кивни этому… Уже на выходе из клуба Чонгука на полном ходу останавливает широкоплечий охранник. — Что в сумке? На блефе неверия в то, что такого как он, смеет кто-то остановить, Чон расплывается в самой мерзкой из улыбок, на которую способен: — Плата за услуги. — Вынужден проверить, сэр. В какой-то степени Чонгук рад, что выглядит недостаточным засранцем. В какой-то другой: вот же бля, какой здесь порядок? И пока его мозгов хватает только на жалкие понты, содержимое сумки переворачивается, а из небольшого зазора молнии высовывается миниатюрная рука с сизой печатью на запястье. Охранник, при виде израненной детской кожи быстро бледнеет, загораживая собой. — Простите, сэр. Приятного вечера. Чонгуку становится нехорошо тоже, когда он случайно чуть не шепчет себе под руку «умница» и вовремя подбирает другое: — Отлично сработано. Время, наверное, часа четыре утра. Вокруг отеля уже не так шумно и многолюдно, сырой асфальт хлюпает под ногами и отражает вывески круглосуточных витрин. Температура упала, зубы так и стучат; на соседней улице темно, хоть глаз выколи, и все же не настолько, чтобы разгуливать с сумкой с ребенком внутри. — Так, осторожно, — кряхтит Чон, опустив сумку на лужайку, и расстегивает молнию. — Дышишь? Чимин заводит двигатель минивэна. В багровом отсвете фар и клубов выхлопного дыма, девочка выглядит еще более призрачной, почти прозрачной, дрожа и заглядывая в глаза. Чонгук вздыхает, не справляясь с эмоцией. — Орбит, побудь. — Ч-что мне с ней делать? — вываливается он из машины. — В багажнике пледы — укрой, успокой, я без понятия если честно, ты лучше справишься. Едва Чон разворачивается, чтобы вновь сунуться в пекло разврата и греха, маленькие ручки обвивают Чимина за талию. — Ооо, эм, — блеет он, боясь прикоснуться. На руки хочется смотреть меньше всего — там и вспухшие венки местами, и тональник, и ранки расчесаны. — Все хорошо, не бойся, — глупо брякает он. — Давай сядем в машину. А то совсем замерзнем. Укрыв пледом и включив обогрев, Чимин с преогромным чувством облегчения садится на место водителя, но не проходит и полминуты, как в нем тотчас разворачивается тревожное беспокойство. Ребенок не сводит с него взгляда и за все время не произносит ни слова. Чимин хочет сказать, что ему жаль, что все теперь кончилось, но вряд ли девочке такое понравится. Жаль, что Юнги, делая "смоки"-глаза Чимину, рекомендовал ему избегать сырости на ресницах, если он не хочет превратиться в панду. Чимин бы всплакнул здесь и сейчас, на плюс двести проапгрейдив свой образ. Наконец — осторожно и медленно холодная маленькая ладошка накрывает его руку. Он не хочет, не может больше смотреть на нее, даже когда к нему тянутся обе руки, оставляя на щеке маленький, теплый поцелуй... — Эй, нет-нет-нет, не нужно со мной этого делать, — Чимин не хочет звучать резко, но от испуга выходит не слишком нравоучительно. — Я хороший. Я спасаю. Как супермен, окей? — обещает он. Девочка, наконец, начинает хоть немного осматриваться вокруг, словно получив разрешение, и залипает на звуковой диапазон, цветными графиками скачущий на экране магнитолы. — Арктик манкейз. Не нравится? — страдает Чимин. Ребенок переводит на него абсолютно такой же, ничего не выражающий взгляд, и когда Чимин уже заскулить готов, от того, как ему не по себе, ситуацию, как всегда, неожиданно спасает Тэхен. — Ооо, — счастливо таращится он, распахнув дверь, и забирается назад, улыбаясь новому другу как хорошему старому. — Привет! Любишь мармелад? — и протягивает огромную пачку.

***

Если присмотреться к Чонгуку внимательнее — кажется, что ему чего-то не хватает. Еще одного слова или чьего-нибудь жеста, чтобы наворачивать кулаком в морды с упоением человека, мечтающего избавиться от дурного расположения духа. — Эй, смазливый! — приходит на помощь Юнги. Чонгук оборачивается на голос почти мгновенно, и Мин едва не давится смешком; любую операцию сорвет, придурок… — Простите что прерываю, парни… Не хочешь потанцевать? Чонгук искоса стреляет глазами в Юнги, бегло осмотрев сверху вниз. — Потрись о кого-нибудь другого, — Юнги даже в лице меняется. — Ты не в моем вкусе, — нетерпеливо добавляет. А вот это уже вранье. — Один танец — и больше меня не увидите, — обещает Юнги. И то ли Чонгук пугается, что правда не увидит, то ли Юнги слишком резко дергает на себя — но Чонгук следует за ним вглубь толпы. — Куда мы? — пытается он докричаться, но руку не вырывает. — Танцевать, — Юнги невозмутимо складывает руки у него на плечах и наклоняет к себе, чтобы не кричать. — Кажется, у нас проблемы. Он не стал говорить о том дилере сразу — не хотел, чтобы это как-то повлияло на дальнейшие события, но убрав уже как минимум двоих, которые повели себя странно, решается признаться. — Они знают кто я, и зачем пришла. Приблизившись к центру, Юнги размыкает руки. Вяло приплясывает на месте, вцепившись в локоть Чонгука, лишь бы рядом стоящие не убили, и взволнованно поглядывает на него — тот сканирует верхние этажи, двигаясь, правда, при этом намного менее деревянно. — Никто не видит, — старается докричаться Чонгук и Юнги кивает, только потом задумываясь над смыслом. Это не заезженное «все чисто» или «пронесло», щелкает у Юнги в голове, это именно «никто не видит». Через плечо у Чонгука в экстазе смакуют друг друга два парня, а если поразглядывать повнимательнее, кто и чего здесь только не делает прямо сейчас, но все действительно будто не видят. Только сконцентрировавшись, он замечает, что давно уже движется в плавном ритме, в разрез крышесносному биту, прижатый к горячему телу. Чонгук весело улыбается, наклоняясь: — И вот так ты танцуешь? Стыд и срам! Юнги продирает на смех; у него под ногтями — кровь сразу нескольких врагов, остывающее тело опасного мафиози на кровати наверху и пара тысяч юаней под подвязкой на бедре, но беспокоит его скорее то, какой он нелепый и лишний в этом месиве тел. Юнги толкает Чонгука в грудь, чтобы не лез близко, но то, как он хватается за руки и прижимается ближе, наводит на мысль, что он в прошлый раз просчитался насчет его предпочтений. Пока Чонгук охренительно двигается, кружит его и качает под музыку, притягивает к себе спиной так, чтобы Юнги сам захотел прижаться бедрами теснее — бит начинает пульсировать внутри вместо сердца, а музыка догоняется до какого-то сумасшедшего трипа, мешанины звуков и скорости, которую можно с трудом осознать. Толпу вскидывает пульсирующей волной, и людей будто становится больше. Юнги толком не осознает, какой ловит кайф от сближения тел, от жара и отсутствия мыслей, от того, как хочется забыться в толпе таких же грешных душ, как он сам. Дым и прожекторы, крики, душный, раскаленный телами воздух — как тайный прототип реальности со всей ее грязью и беспощадностью, где теряешь голову по щелчку пальцев. Чонгук иногда опасливо поглядывает на верхние балконы, но потом дарит свою улыбку отменного негодяя с прикосновениями, от которых жарко как в аду, и Юнги только и хочется, что гореть, не находя оправданий неожиданному ужасу, ставшему предохранителем между телами двумя днями ранее. Наверное, он всегда думал, что впустить Чонгука глубже — одно и то же, что помахать белым флагом, сдаться бесповоротно и перейти к отношениям, которые он больше не сможет контролировать. Но как же это чертовски затягивает… Они оба в какой-то момент замедляются на раздражение трущихся рядом, цепляются друг за друга и смотрят в глаза, замирая в негласном порыве. На танцполе не одни они буквально пожирают друг друга глазами, но это же настоящие пары, пускай и на одну ночь, а как Чонгук так натурально заставляет себя хотеть его поцеловать, Юнги не понимает. И заставляет ли?.. Юнги вот точно нет, это даже не по сценарию (который наверняка не понравился бы обоим на этапе проработки), но сейчас сердце бьется быстрее просто от того, что Чонгук скрещивает руки на лопатках, заставляя прижиматься. Какой же он, на самом деле, классный, когда не строит из себя не пойми что. — Бесишь меня, — злится Юнги и подтягивает к себе, целуя с такой жадностью, что из легких вышибает весь воздух. Если выключить здравый смысл, то Чонгук будто повсюду. Он, действительно, кажется, заводится с ним на порядок мощнее, чем с любой девчонкой — оба искренне надеются, что их несдержанность плавно не перерастет в убежденное желание перепихнуться в туалетной кабинке класса люкс. — Нам надо… — пробует собраться Юнги, но Чонгук целует еще и еще, снова движется под музыку, переплетает пальцы и подается вперед, чтобы чувствовать целиком. — …Надо найти Хосока, — морщится Юнги, беря себя в руки. Ему стыдно за выходку, а вырваться — никакой возможности. И не то, чтобы хочется. Чонгук делает большой шумный вдох искусственного спокойствия. Смотрит на Юнги с ноткой жалости, но выводит за руку из зала. — Ты знаешь где он может быть? — спрашивает он, будто ничего не случилось. Юнги пытается проморгаться — может, и вовсе причудилось? В ушах звенит мерцающим шепотом, голову будто сжимает тисками. — Я предполагаю. Из-за угла им навстречу выходят два охранника. Юнги в припрыжку обгоняет успевшего напрячься Чонгука и шагает спиной вперед. — Вам у нас определенно понравится, — щебечет он и тянет по коридору за ручку, виляя бедрами. — Самое интересное впереди. У напарника сводит челюсти от взглядов, которые кидает охрана на задницу Юнги, — Мин в ответ сжимает его кисть до перекатывающихся сухожилий, лишь бы тот перестал провожать их таким вызывающим взглядом. — Держи себя в руках, — цедит Юнги, поравнявшись с напарником. — Теперь главное — максимально не привлекать внимания… Где твой пиджак? Ожидая лифт, Чонгук косится на напарника, возвращая засранческий вид восвояси. — Не помнишь, как сорвал его в поцелуе? Юнги хлопает глазами, сбитый с толку. — Шутка, — сжаливается Чонгук. — Оставил за столиком, черт с ним. У Юнги на скулах проступают желваки. Хочется просто угостить Чонгука коленом в лицо и убежать. — Иди ищи, — цедит он. — Да не нужен он мне, — кривится Чонгук, но что-то вспомнив, меняется в лице. — Блять, «Смит и Вессон»… — Быстро, я сказала, — пихает в спину Юнги и скрывается за дверьми. — Встретимся на крыше.

***

Стоя перед затененной ложей, Хосок снимает наушник и отрывает контакт. Охрана обыскивает его, чуть ли в белье не заглядывая, а тяжелую непроницаемую ткань приоткрывают ровно настолько, чтобы он поклонился хозяину еще до того, как увидит. Единственный источник света внутри — аквариум на пару-тройку тысяч литров в центре. Хосок ступает по ковру, рябящему отражением, почти бесшумно. Невероятного размера и окраса цихлиды, — Хосок никогда не видел подобных, — нехотя кучкуются ближе к стеклу, когда он подходит почти вплотную. — Флауэр Хорны. Красавцы, правда? Неприятный голос Ёнсона отражается от поверхностей эхом пустой комнаты, и присмотревшись, Хосок различает его силуэт по другую сторону. — Каждая особь с уникальным характером, интересным поведением. На протяжении жизни они несколько раз могут менять окраску. Потрясающий вид, вот только… Вместе совершенно не уживаются. Ёнсон выходит на свет. Блики ложатся на его лицо и одежду угловатой мрачной тенью. — Ты солгал, — подводит черту Хосок, не расположенный к его виртуозным аллегориям. –Нарушил наш уговор. Еще одно эхо оседает в безликом помещении тихим шепотом. — У меня много недостатков, но я не лжец. Это твоя область. И Юнги. — Ёнсон стучит пальцем по стеклу, чтобы цихлиды переметнулись к нему. Интонация, с которой он произносит имя Юнги, впечатывается в грудь Хосока раскаленным клеймом предателя. — Ходит слух, что он заказал сам себя. У тебя, — его рассудительный театральный рассказ начинает действовать Хосоку на нервы. — Что же такое между вами происходит, Хоуп? Сама надежда меня подвела. — Ты плохой парень, Ёнсон. А я не хочу принимать ничью сторону. Меня просто бесят убежденные идиоты вроде твоих приспешников, и я их убиваю. — Понимаю, почему Юнги так нравится тебе. В смысле, я тоже неравнодушен к брюнеткам, — его гадкий смешок отзывается в Хосоке позывом тошноты. — Вот только не пойму, что он нашел в тебе? Ну, у тебя никогда не было секса со мной, думает Хосок, но для порядка хмурится, изображая задумчивость, и залипает на рыбок. Он понимает к чему все идет, и чем закончится. — У меня есть одна любопытная черта, которая ему пиздец как нравится. Я не злюсь. Я свожу счёты. А ты — десятитомник беллетристики, которую, он, наверняка, заебется читать. — Хо-хо, — Ёнсон заходится смехом, хлопнув в ладоши, также резко, как и смолкает. — Да уж, нрав у тебя бешеный. Ёнсон делает странный жест рукой, но даже в такой темноте Хосок различает движение справа. - Жаль, что придется с тобой так поступить.

***

Выйдя из лифта, Юнги с облегчением вздыхает, оказываясь в одиночестве и окружении тишины верхнего этажа. Но уже через несколько секунд ловит волну липкого ужаса, присмотревшись к кому-то, кто, цепляясь за стену, спешит скрыться за поворотом. — О, чёрт… Он бросается к Хосоку не оглядываясь. Подхватывает под руки, отводит куртку в сторону и бледнеет на глазах. Хосок на секунду видит, как мужчина и мальчик борются за контроль над одним лицом. — Что там? — бессильно выдыхает он. — Видна моя уродливая душонка? — Ну, самое худшее с тобой уже произошло — ты растерял чувство юмора. Хосок смеется напополам с задушенным стоном. — Зарастет охренеть как уродливо, — пытается улыбнуться Юнги. — Сможешь хвастаться друзьям. — У меня нет друзей. — А я кто? — Юнги строго стреляет глазами, отрывая подол кимоно. — Твоя бывшая? Какой ужас. А ведь когда-то они были молодые, бесшабашные, досыта не наевшиеся смертями, и им было море по колено. — Уходите по верху, как пришли, — морщится Хосок. Горло у него так сжимается, что он постоянно сглатывает, когда говорит.  — Пусть Чимин передаст координаты и… Полиция скоро будет здесь, Намджун меня вытащит. — Где Ёнсон? — Наверное, в зале. Тебе надо уходить, они уже ищут… — Уйду, — рычит Юнги. — После того, как убью его. — Нет, Юнги… Не устраивай хаос, только себя подставишь. Напарник качает головой, туго обматывая грудь тканью: — Пусть лучше эти сволочи хлынут отовсюду как крысы, и их повяжут снаружи. А Ёнсона нужно найти. — Полиция… Готова дать вознаграждение… — Его смерть — вот мое вознаграждение. Если Юнги уже вошел в режим беспощадного убийцы, привести его в чувства довольно… Невозможно. Вспоминая об этом, Хосок сжимает его руку и просит не терять голову. Но такая уж у них фишка — когда батя (Юнги) входит в здание, его не беспокоит комфорт принимающей стороны. Привлечь внимание забывшейся беснующейся толпы кажется трудным только на первый взгляд; цепная реакция делает свое дело. Юнги играючи выливает содержимое бутылки возле каких-то засранцев в VIP-зоне — ковер мгновенно впитывает черное в свете неона вино, — и разбивает дно о столешницу, вооружаясь и приставляя к горлу ближайшего, за столиком. Заинтересованный в его жизни телохранитель набрасывается справа, Юнги вцепляется зубами в его руку и перебрасывает заложника за ограждение. — Ну иди сюда, иди, — манит он следующего, слизывая кровь с передних зубов. Это походит на гребаный цирк: никто не решается использовать пушки, кроме Юнги, и он выигрывает время, замечая нелогичную панику в дальнем темном углу. Темнота и яркие вспышки софитов сбивают с толку, все походит на какой-то бешеный трип; какой-то смельчак стреляет в пол, Юнги бросается к выходу, за барную стойку — его извечную спасительницу. На бегу он ловит одну пулю в плечо, около нерва, и вопит так, будто руку оторвало, потому что боль адская. Револьвер выпадает, катится по мраморному полу и упирается в ноги бармена, осевшего на пол с зажигалкой и не случившимся шотом в руках. — Дай сюда! — рявкает Юнги, и разбивая о пол бутылку абсента, поджигает дорожку ковра. В дыму Юнги мерещатся следы детских ступней на растрескавшейся мозаике. В музыку вплетаются выстрелы, оглушительный грохот, едкий запах горящей плоти… Кровь, брызжет и прорывается, кипит на горячем мраморе, застилает глаза. …Хрупкая мебель ломается, словно кости, над орущей толпой и… …огонь, крики; …обескровленные глаза сквозь пропитанную серой мглу, и вопли, и тела… В неразберихе Юнги выскакивает в коридор, бросаясь на каждую из дверей. В четвертый раз ему везет — в тесной прачечной горничная со стопкой белья в руках встречает его вскриком, роняя все на пол. Юнги запирает дверь, и жестом взбесившегося психопата приказывает молчать. Он вскарабкивается на стремянку, тратит пулю на то, чтобы сломать решетку воздуховода и с криком боли подтягивается на руках. Его рваные вздохи разносятся замкнутым эхом. Юнги падает щекой на пыльный армированный металл, пытаясь выжать слезу, не желающую показываться самостоятельно; плечо горит адским огнем, сил совсем нет, пот набегает на глаза. Вскоре в нос бьет запах гари, а впереди — только пелена дыма. — Вот дура… Загнить в воздуховоде как какая-то крыса — так себе перспектива. На остатках сил Юнги движется по воздуховоду, пока не встречается решетка, сквозь которую видно знакомую светлую дорожку ковра. Закашлявшись, он добирается до лифта; мажет кровью по кнопке с техническим этажом. — Еще немного, — загнанно шепчет Юнги. — Последняя лестница и ты на свободе, детка, давай. Юнги толкает собой дверь на крышу, с улыбкой захлебываясь холодным воздухом, но, когда открывает глаза, останавливается, как вкопанный. Напротив двери, с кучкой верных псов, расположился Ёнсон. Пистолет в его руке, направленный прямо на Юнги, поблескивает в темноте. Юнги приваливается к двери и прикрыв глаза, начинает тихонько сползать вниз. — Здесь что, очередной «Крепкий орешек» снимают? — вымучено стонет он под нарастающие отзвуки вертолетных лопастей. — Полагаю, прием удался.

***

Необъяснимым чудом не рассыпавшись от такого удара, стеклянные двери зала для совещаний впускают натуральный армагеддон. Намджун, вставая из-за стола, поднимает руку в примирительном жесте. — Думаю, тебе стоит присесть. — Не надо думать! — рявкает Чонгук. — Послушай, мы ищем его, весь штат подключен, все на взводе. — Какого. Мать твою. Черта! Вертолет?! — Чонгук, пожалуйста, — голос Намджуна тоже приобретает стальные нотки. — Сядь. Чон смачно ругается и плюхается на диван, сгибаясь пополам и сцепив руки на затылке. — Тебе нужно отдохнуть, если собираешься отправиться за ним. Я сразу дам знать, если будут новости. Чонгук затравленно зыркает на него, вскинув голову. — Когда будут новости, — исправляется Намджун. — Я все равно не усну, отъебись, окей? Чимин в кресле продолжает заламывать уже не хрустящие и просто ноющие от боли пальцы. — Это моя вина, — шепчет он. Чонгук закатывает глаза. — Ну что за херня? — Я отпустил его без слежения. Ни единого маячка, кроме как в телефоне, почему я только не настоял… — Эй, это же Мин упертая задница Юнги, — чуть спокойнее бросает Чон. — Зато в следующий раз не будет брыкаться. — Если будет этот следующий раз… — Не говори так, я от этого зверею, — снова взвинчивается Чонгук. «Правда» — звонко чихает Намджун, напоминая о себе. — В общем… Я в оперблок, проверю Хосока. Оставлю вам ключи от своего кабинета на всякий случай. Можете там расположиться. В воцарившейся тишине Чимин перестает мучать ладони, а Чонгук выравнивает дыхание. — Пошли, — кивает Чимин, поднимаясь скованно. Из панорамного окна в кабинете Намджуна весь город как на ладони. Время клонится к рассвету; видно, как занимаются алым вершины гор. — Ложись уже, — отмахивается Чон на вопросительный взгляд, и Чимин исчезает за спинкой сидения, вытягиваясь. Чонгук утопает в кресле и закидывает ноги на стол, взяв порассматривать какую-то безделушку со стола. — Я, кстати, так и не спросил, — вспоминает он в повисшей паузе. — Как у тебя все прошло? Чимин устраивается на диване поудобнее, почти как на приеме у психотерапевта в неправдоподобном кино. — Ну… Наверное, могло быть хуже. Для меня. Но не для детей. Этот мудак спустил меня в подвал, сказал «подыщет мне парочку». Не знаю, сколько я там провел, десять минут или час. Он несколько секунд молчит, припоминая. — Я подумал… Я приготовился к тому, что он ее ударит, будет срывать одежду или типа того. Но он стал так мило говорить с ней. Заплетать волосы, угощать. Чонгук хмурится, не понимая, к чему Чимин ведет. — А ударить приказал мне. И все остальное — тоже мне. Чонгук снисходит до сочувственного ругательства. У Чимина слипаются глаза; он зевает каждые секунд двадцать и отворачивается от окна, откуда рассветные всполохи потихоньку наполняют комнату мягким свечением. — Мы его вытащим, правда? — безлико спрашивает он, проваливаясь в сон. Чонгук ставит безделушку на место и разворачивается в кресле к окну. — И что-то мне подсказывает, что совсем скоро.