hey, killer!

Часы одиночества, которые Чонгук коротает в душных, пустых апартаментах, тянутся со скоростью ледокола в масштабах океана нервозности. Тишина просто изводит. Он так давно не оставался один, что кажется, будто окружающие его явления замедляются в разы — закипание воды, наполняемость ванны, минуты, час, световой день… Чонгук входит в стадию тормоза, никем и ничем не занятый — и его состояние едва ли попадает под описание паники. Злость, разочарование, ярость — уже поутихли. Чувство вины?.. Чонгуку не знакомо, но говорят, ужасно нервирует. Удивительно, как так получилось, что его примитивный, нервный рассудок совершенно спокойно обрел равновесие после подобной встряски, а разум Чимина, в сущности, более сложный и тонко отлаженный, в итоге сдвинуло набекрень? Опасаясь остаться в неведении, тот снова названивает — кажется, уже раз десятый, — но на этот раз телефон остается глухо вибрировать в складке дивана, у Чонгука нет сил. Впрочем, объяснить поведение Чимина не так уж сложно — и это хуже всего. Чонгук так не умеет. Через шестнадцать-семнадцать часов уже снова темнеет, но звонка от Намджуна так и не поступает. Чон несколько раз порывается со скуки опустошить бар, тормозя себя уговорами, что махать кулаками он сможет в любом состоянии, а вот выруливать на скорости в переулки и быстро соображать — нет, и чтобы хоть чем-то занять руки, разбирает и чистит оружие. Все что у них есть, все что может найти — раскладывает на полу по калибрам и орудует ершиком под громогласные гитары Pete and The Pirates. Когда даже с оружием покончено — остается только опрокинуться спиной на ковер, держа руки, по локоть в ружейной смазке, навесу, и подвывать измученно нарастающей тревоге бездействия (I need love 'cause only love is true; I need every waking hour with you). Без малого полтора суток не спавший, Чонгук все-таки умудряется прикорнуть ненадолго, и от громкого, настойчивого стука просыпается, как от толчка. К двери он подрывается как ошпаренный, но в глазок видит Чимина — крепко спутанный клубок нервов в черной виниловой куртке. — Для чего тебе, блять, телефон, — с порога выплевывает он, стреляя глазами, и бесцеремонно проскакивает внутрь. — У нас появилась наводка. Чонгук второпях захлопывает дверь, спотыкаясь по пути о красные туфли Юнги. — Экипируешься? — хмыкнув, Чимин окидывает взглядом склад боеприпасов и опускается на пол возле кофейного столика. Волосы его вымыло в какую-то персиковую розоватость. В цвет пожеванной, отдающей кислинкой жвачки. — Пытаюсь занять руки, — Чон склоняется рядом, упираясь в колени ладонями. — Как тебе удалось?.. Чимин недовольно дергает головой. — Хосок подсказал. Он пришел в себя. Эмоции Чонгука, наконец, находят маленькую лазейку для выплеска: — Не мог очухаться раньше, — рычит он сквозь зубы, метнувшись к шкафу в поисках жилета и подходящей одежды. — Кстати, он… — Чимин неловко кашляет. — Ждет в машине, внизу. На мгновение застыв, Чонгук оборачивается. — В смысле? — еще этого им не хватало. — Джун сказал, он одной ногой на том свете. — Выглядит соответствующе, — Чимин поджимает губы, не скрывая, что тоже от компании не в восторге. — Но это было его условием. Интонация Чонгука взлетает до вопросительно-возмущенной: — Условием? Орбит, от него толку сейчас, как от резиновой пули. — И что прикажешь делать, если никакой информации у нас нет? — Чимин иногда рявкает тоже. — Сюда смотри, — переключается он, кивая на экран. — Хосок сказал, сегодня ночью будет обмен. Предположительно здесь, — он ставит флажок на спутниковой карте: ничего примечательного — склады шинной фабрики с проездом насквозь и внутренним двором. — То, чем успели поживиться в отеле перепродадут или доставят заказчикам. Исключив тех, кого вчера повязали, это почти единственный вариант. Мы не знаем, какая роль уготована Юнги, но эти ребята крепко повязаны с Ёнсоном, а значит шанс его перехватить очень… — Чим, а ты точно Хосоку доверяешь? — внезапно спрашивает Чонгук, и Чимин странно на него смотрит. — Мы послушали его в прошлый раз — и вот к чему это привело. Связист молчит пару секунд, занеся руку над клавиатурой, но затем говорит: — Я не вижу выхода. Вблизи Чимин такой измученный. Под глазами круги, руки слегка дрожат, губа со вчерашней ночи не зажила — он то и дело слизывает кровь с трещины. — Ладно, — выдыхает Чонгук, нервно поглядывая на часы. — Я оставлю в прихожей ключи от квартиры, будем на связи. — Ты… Что? Я поеду с вами! — Орбит, ты ведь даже защититься нормально не сможешь в случае чего. Как я должен… «Защищай его, как меня…» — Как я защищу вас обоих? Пожалуйста, просто будь на связи и прикрывай. — Пожалуйста, просто не будь мудаком? — огрызается Чимин, захлопывая ноутбук. — Я точно так же, как ты, эти часы провел на иголках. К тому же, все оборудование в машине. Хосок выглядит хуже, чем можно было представить. Весь бледный, глаза еле двигаются, кожа прозрачная, как тончайший фарфор — пестрит на просвет множеством капилляров в неоновом свете. — Ё-моё, — выдыхает Чонгук вместо приветствия, закидывая сумку назад и пристегиваясь. — Ну и видок. Ты хоть спал? Хосок приподнимает бровь. — Если восемь часов отключки можно считать за сон. Как его в таком состоянии вообще выпустили? Он что, вылез в окно? Пригрозил администратору пистолетом, взяв в заложницы медсестру? — Маршрут готов, — оповещает Чимин, перегнувшись вперед с заднего сидения, чтобы установить навигатор. — Лучше нам поспешить. На часах «02:22». — Что-то дамочка твоя раскашлялась, — подмечает Чонгук, заведя двигатель не с первого раза. — Осторожнее, она обидчивая, — предупреждает Чимин, копаясь в сумке. — Хён, тебе бы как-то жилет надеть… Хосок недовольно мычит, но послушно приподнимается, втянув воздух со свистом. Звучит очень стремно. Чимин тянется помочь просунуть руки и застегивает ему жилет вокруг пояса. — Смотри, вон там можно срезать, — указывает он водителю. Чонгук перестраивает маршрут, игнорируя навигатор, и презрительно хмурится. Хреновый район. Чонгук здесь бывал раза два — поблизости есть подпольное казино. Ехать до места не так уж и долго — минут двадцать, а по пустой дороге можно уложиться в пятнадцать. На середине пути он боковым зрением улавливает подозрительное движение со стороны — Хосок включает верхний свет и закатывает рукав худи, зубами снимая колпачок с иглы наполненного шприца. — Твою мать, ты что делаешь? — Чонгук в ужасе распахивает глаза. — Морфий, — цедит сквозь зубы Хосок, вгоняя иглу. — Твою мать, — повторяет Чонгук уже с отвращением. Хосок фыркает, облизывая пересохшие губы. — А ты неженка… Они выезжают с дворовой территории, и, конечно же, встревают на светофоре. Всего-то мотоциклист на другой стороне, пара прохожих, да начищенный кроссовер позади, но Чонгук решает не рисковать. Возле машины тут же нарисовывается чувак с тряпкой в руке и начинает натирать ветровое стекло. Чонгук взрывается: — Гребаные скребки, они повсюду! А этот ссыкун даже не дергается. Два быстрых мазка тряпкой, и на стекле красуются скользкие, грязные следы. Потом он возникает у окна со стороны Чонгука и заявляет: — Полсотни, брателло. Если не рос в подобном гадюшнике, то в самом деле не знаешь, как отвечать на подобное обращение. Разве что вмазать в висок, но Чонгук как-то не в настроении. Он заходится смехом, опускает стекло, и говорит: — Тебе бы работу сменить, чучело. «Блять» — выдыхает Хосок, и Чонгук уже готов ответить колкостью на его томные вздохи, но замечает, как тот бледнеет, кажется, еще сильнее, глядя в зеркало заднего вида. Он элементарно не успевает проверить, в чем там дело: парень с тряпкой запрокидывает голову и харкает. Чонгук сперва замирает на месте, но потом... — Ах ты сукин детеныш! — Чонгук. Припаркуйся… — Хосок запинается в слове и повторяет еще раз: — Припаркуйся немедленно. Вон там, за перекрестком. — Какого… Чимин, у тебя есть монтировка? Чимин качает головой: — Господи, Чонгук, нет. Чонгук говорит: — ОК. И выходит. — В чем дело? — Чимин тем временем подсаживается ближе к Хосоку. — Не пялься в зеркала, — поморщившись, тот вытаскивает иглу, облегченно вздыхая, и нетвердой рукой накидывает на голову капюшон. — Это они? Прямо позади нас? — тараторит Чимин. — Там может быть Юнги? — Семьдесят процентов. В метре от машины творится кошмар: Чонгук хватает пацана за руку, заносит над коленом и… Чимин вовремя отворачивается, захлебываясь словами: — Боже, Чонгук, ты… Урод чокнутый! Ты что, ты чего натворил?! Только Чонгук садится в машину, как в глаза бьет зеленый свет. Они проезжают перекресток и на скорости движутся к развороту. — Я ничего не сделал. Режим "голоса разума" Чимин активизирует вообще не кстати: — Ты пацану руку сломал, и это «ничего не сделал»?! — Вот если бы я ему шею сломал… В зеркало Чонгук все-таки поглядывает — кроссовер позади действительно сворачивает на ответвление. Это дает им фору минуты четыре, но дорога пуста, да и Чимин говорит, что приведет она в частный сектор, где полно камер — можно будет подключиться и проследить маршрут. Через несколько минут район действительно преображается — внушительные особняки высятся макушками над высокой каменной изгородью, и преследование начинает напоминать неспешное путешествие по извилистому лабиринту. Рельеф то и дело меняется, а двигаться приходится по параллельной дороге с той же скоростью, отслеживая отблеск фар сквозь мелькающие деревья и просветы строений. — Окей, — выдыхает Хосок и съезжает под сиденье, когда Чимин по камерам отыскивает нужный участок и они паркуются, перпендикулярно киногеничной подъездной дорожке. — Подождем минут пятнадцать. — Зачем? — подает голос Чимин. — Ближайшее время для встречи — два сорок пять, но надо учитывать, что другая сторона может опоздать. Чонгук скашивает на него взгляд. — Ты умнее, чем можешь казаться. — Хорошо, когда недооценивают. Хосок походит на каменное изваяние, боясь лишний раз шевельнуться — высматривает желающих свернуть во внутренний двор, не мигая. Чонгук же весь извертелся на продавленном кресле, пытаясь прикинуть, что же такого в Хосоке есть, что когда-то увлекло Юнги, чего нет в нем самом? Внешность? Интеллект? Жеманная любовь к классике?.. Там, куда они едут, стихи не помогут, херня это все. — Уже пятьдесят, — недовольно тянет Чонгук, поглядывая на часы, но вступать в диалог не находится добровольца. А Хосок даже глаза не закатывает, не помер ли? Вскоре дорогу действительно подсвечивают фары, а к подъездной дорожке, замедляясь, приближается новое авто. Чонгук отводит полу куртки, перемещая кобуру с оружием ближе, но Хосок его останавливает. — Пока убери. А то простудится. Чонгук щурится на незнакомца, что хлопает дверью, выходит из машины и вразвалку подходит к воротам. — Это Ёнсона свита? — Процентов двадцать. Скорее, посредники или местные толкалы. Когда и те скрываются за изгородью, Чонгук в нетерпении смотрит на Хосока. — Расчехляй свою супер-пушку.

~~~

— Надо брать выше, угол не тот. Снайпер из Чонгука так себе. Он понимает, что Хосок прав, но все равно огрызается: — В армии научился? — Нет. На геометрии. Крыша Хонды заметно прогибается под весом двоих, Чимин уже еле стоит на ногах. — Сука, не дергайся, — пытается прицелиться Чонгук. — Замри, замри… Спустя секунду над головой у Чимина глухо щелкает спусковой механизм, но комментариев сверху так и не поступает. — Что? — не выдерживает он. — Промазал? — Не говни, пожалуйста, — спокойно отвечает Чонгук. Но когда хилые руки, не справляясь с весом, уже раз десятый съезжают ему на бедра, все же взрывается: — Ну это уже перебор. И через забор они осмотреться больше не пытаются. — Есть идеи? — интересуется Чонгук у присутствующих, когда загружается обратно в автомобиль, продрогнув насквозь. — Я на стадии отказа от предыдущих, — отзывается Хосок. И стоит ему включить двигатель, чтобы согреться, на подъездную дорожку из-под ворот неожиданно падает полоска света. — Ну, блин… — выдыхает Чонгук. Ворота в ночной тишине открываются с невыносимым скрежетом. Чимин обхватывает себя руками. — Их человек пять, не меньше. Чонгук нервно облизывает губы. Отстреливаться бессмысленно — Чимин едва оружие умеет держать, а Хосок совсем не в той форме. — Тараним? Хосок вцепляется в поручень над головой. — Ага. Тем хороши старые тачки «на убой», что металл в них прочнее — при столкновении удар гасят те, что новее, корпус у них гибкий, складывается в гармошку, как бумажный стаканчик. Хонда сносит начищенный лексус метров на десять. Ремень прожигает на плече размашистое клеймо, Чонгук его чувствует даже через слои ткани. Внутри лексуса подушка безопасности выстреливает гигантской попкорниной — пуф! — стреляй в кого хочешь, на поражение. Четыре выстрела звучат один за другим, прежде чем Чонгук замечает этого ублюдка — этого Ёнсона, — с переломанным носом, вываливающегося из машины на мокрый асфальт. Сквозь ослепительный свет и буйство дыма, Чонгук настигает его, когда он, царапая ладони о щебень, уже катится в кювет. — О, — задыхается Ёнсон с мерзким оскалом, напоровшись на дуло оружия. — А я тебя знаю. — Вот после таких слов я и убиваю, — рычит Чонгук. Холодный металл так и взывает к мести, но традиционного кровопролития не случается. Вскрик Чимина делит время на до и после, и Чон уже предполагает, что произойдет в следующую секунду. Но обернувшись, не сразу понимает ситуацию. Хосок, прижатый к Хонде чужим телом, дышит рвано и поверхностно. Мгновение — и Чимин сцепляется с этим телом где-то на земле, на максимальной атаке — гибкий и ловкий, хорошо уворачивается. Да и слишком мало у него ходов, чтобы учиться. Чонгук размахивается, резким движением глушит Ёнсона прикладом по виску и бросается к Хосоку, с трудом переводя дыхание: — Что?.. Я не вижу… Он не понимает, чья это кровь. — Он выстрелил, — хрипит Хосок почти неразборчиво. — В упор. Чонгук как слепой проводит на ощупь по влажной, горячей бреши в жилете, дергает на себя липучку-застежку, но Хосок его останавливает: — Нет, — кажется, они сталкиваются взглядами. — Не хочу видеть это снова. Меня вырвет. Чимин поднимается, — почти, — подползает к ним и, ругнувшись, в повисшей тишине со всей дури бьет по машине. — Так, — Чонгук старается собраться с мыслями, спешно оглядываясь. — Давай, Чимин отвезет тебя в больницу. — Нет, нет… Шевелиться больно, — Хосок скашивает на Чонгука глаза и тянет уголок губ вверх. — Да и смысла нет. Свистящие хрипы рвутся у него из груди, не пропуская ни единого выдоха. Чонгук смотрит на него, кажется, целую вечность, а когда, наконец, отводит глаза, ощущение такое, будто его опаляет пламенем костра. — Чонгук? — подает слабый голос Чимин. — Что? — Бензин. По асфальту и правда отстукивает раз в полсекунды, хотя в адекватном восприятии времени Чонгук не уверен. От бессилия все смазывается перед глазами. — Да, я не глухой. Чонгук плюхается задом на холодный асфальт и умывает рукой лицо, не веря, что это все происходит. — Я не знаю, что сейчас сказать, — взмахивает он рукой. Хосок любезно подсказывает: — «Тебя запомнят не за две ошибки подряд». — Кретин, — Чонгук пытается усмехнуться. — Юнги нам башку оторвет за тебя. — Да перестань. "Смерть — мгновение, а не размазанная драма" —  кто же это сказал?.. Хотя какая теперь разница. Мама, смеясь над его невезучестью, Хосоку говорила только одно: "Ну, так только ты можешь". Чонгуку даже страшно представить, о чем он думает. Стоит ли взять его мысли на себя? — Слушай, все не так плохо, как кажется… — Ох, заткнись, — выдыхает Хосок со свистом. — Я что, вчера родился? Бензин уже течет, не капает. А еще что-то противно жужжит. Чонгук отправляет Чимина забрать из машины оружие и аппаратуру, на звук реагируя только спустя несколько секунд — ныряет рукой в карман Хосока и достает сначала зажигалку по ошибке, потом телефон. — Это Намджун. Они оба смотрят на экран пару секунд. — Хочешь разобью? — предлагает Чонгук. Глаза у него блестят слишком ярко. — Давай. Чонгук кладет телефон экраном вверх, заносит пистолет и, размахнувшись, бьет рукоятью. Лупит по нему еще раз, еще и еще, пока стекло не раскалывается, а вибрация вызова не смолкает. До полной, обволакивающей тишины, где не слышно уже чужого дыхания.

~~~

Юнги ненавидит долбаный китайский акцент. Все самые отбитые ублюдки, самые дерьмовые дела сопровождаются этим гребаным китайским акцентом. — Перед тобой дверь. Закрой ее. И этот пиздец, конечно, не исключение. — Она закрыта, — отзывается Юнги, стараясь придать голосу сдержанной холодности. Его натуральный тембр на многое способен, если дать волю, а жеманничать сейчас он не намерен. — Я хочу слышать щелчок. Стиснув зубы, Юнги протягивает руки вперед. Запястья связаны — не то, чтобы крепко, но с повязкой на глазах не разобрать, как правильно выпутаться. Плечо туго стягивает тканью, — видимо, пока был в отключке, его подлатали, — но боли почти нет. Он плавно надавливает на лакированную поверхность пальцами, пока не раздается характерный звук. — Умница. А теперь медленно повернись и иди ко мне. В комнате до дрожи тихо. Юнги потихоньку сходит от этого с ума: только собственное тяжелое дыхание, и неритмичный гул сердца вразрез с тиканьем часов. Эхо пророчит большую комнату, спальню или гостиную. Но каковы правила игры? Какое наказание последует за непослушанием? Юнги идет на риск, не делая ничего. В метрах пяти от него оружие снимают с предохранителя. — Мне обязательно дырявить паркет или ты все-таки сделаешь, что я тебе говорю? Юнги вцепляется пальцами ног в пушистый ковер. — Башку себе продырявь, козел, — шипит он, но все-таки заставляет себя повернуться. Метров шесть в глубину. Окно справа — выдают редкие, звонкие капли дождя. Дверь прямо позади. Ковер под ногами… Юнги насчитывает семь шатких шагов, прежде чем голос с акцентом звучит снова: — Остановись. Чай с сахаром? О, Боже, нет. Юнги вторит тишине. — Ответь. Я хочу, чтобы тебе понравилось. Гребаные китайские традиции… Чтобы "понравилось" Юнги хочет тоже, но пока не определился со способом — голыми руками будет убить нелегко, да и нет простора фантазии. Главное, заставить китайца снять с него повязку, а там, может и подвернется что-нибудь под руку… — Без сахара. Через пару секунд к тишине подключается ложечка — ей размеренно скребут фарфоровое донышко под толщей воды, но непонятно, какого черта, ведь Юнги же сказал «без». — Попробуй. Кто-то едва слышно прочищает горло. Кто-то левее, еще дальше, Юнги точно не показалось. Охрана? Зрители?.. Как же бесит. Пар от поднесенной чашки оседает на подбородке и щекочет нос терпким, насыщенным ароматом. — Пробуй, — требует голос. Интонация просто отвратительная — напряженная, пронзительная, как стрела, пропитанная ядом. Ободок чашки касается губ, по телу бежит мелкая дрожь. Выкинуть что-то сейчас бессмысленно, да и маловероятен успех. К тому же, похититель пристально наблюдает — прикинуться не получится. Юнги искренне интересно, что же такого он натворил и где так по-крупному облажался. Может, убил его брата? Или дядю? Нечаянно вырезал всю семью?.. Есть у Юнги на памяти один эпизод с китайцами — тогда и правда пришлось палить без разбора, как какой-нибудь псих по разбегающимся курам в плохом вестерне, но… — Мне незачем тебя травить. Это лишь угощение. Что в разы хуже, — думает Юнги. На подбородок слегка жмут теплыми пальцами, приоткрывая рот, а тонкий фарфор легонько стукается о зубы. Первый глоток обжигает горло медленной, взрывоопасной пыткой. Второй — не чувствуется вообще. — Так-то лучше. Сильная хрень. Вестибулярный не справляется и накреняет землю уже спустя пару секунд. Юнги старается наклониться в противовес, прекрасно понимая, как это выглядит, но все лучше, чем рухнуть на пол и… Обездвижиться? Забиться в конвульсиях с пеной у рта? Юнги толком не знает, чего ожидать, но впервые в жизни так отчаянно пытается побороть кайф; не бросается ему навстречу, а бьется за право мыслить здраво, двигаться по желанию и не чувствовать так остро. А может, и вовсе не чувствовать. Охренеть, что же это за дрянь? Наверняка какой-нибудь первитин — возбуждение не накрывает подступающей волной, а глушит под собой все остальное сознательное — в белом списке только желание чувствовать больше, тянуться к теплу рук, к горячему и живому, все что угодно, лишь бы не это разбухающее изнутри мучительной истомой. Всё так остро и чрезмерно, когда лишен зрения. Никакой возможности абстрагироваться, уцепиться за что-то еще. Единственное, за чем следует внутренний взор — это грубые кончики пальцев на оголившемся, в тех местах, где задралось кимоно, бедре. И те, что проводят по спутанным волосам. Боже, здесь точно кто-то еще. Тело мурлычет «не так уж и плохо, м?»; всё остальное, отдельное от физического, рвет на куски душу истошным внутренним воплем. Ни слов, ни мата — сплошной вой первобытного ужаса, стыд и страх вперемешку. Как же отвратительно низко. — Волнуешься? — запредельным жаром оседает на щеке. — Это хорошо. Волнение возбуждает. Голос только один, но Юнги не понимает, сколько еще его окружает людей, сколько рук его трогают, пробуют на мягкость, упругость, на реакцию тела, и в этот момент осознает: он здесь не трофей. Не даже пресловутая в узких кругах знаменитость. Ёнсон привез его сюда, как товар. Не столько ради мести уже хочется немедленно взять себя в руки, а чтобы элементарно не разложиться до полумёртвого, воспаленного единственной установкой состояния, закончив испорченной секс-игрушкой, калекой или чего хуже — одним из тех беспомощных овощей, что не в силах оправиться после такой дозы кайфа напополам с ужасом. Чья-то ладонь особенно жарко ложится на нежную внутреннюю часть бедра. Юнги от этого хочется взвыть, но он берет волю в кулак. Ни единого звука. Обет молчания, чего бы оно ни стоило. Ещё на несколько секунд воцаряется тишина. Вдруг оказавшаяся под коленями постель мягкая, неустойчивая под весом нескольких — тело так и клонит вперед, словно на волнах. Повязку снимают — болезненная вспышка, рябь, слияние цвета. Юнги прячется, роняя голову на грудь, но кое-как фокусируется на подоле своего черного, оборванного платья. О нет, господи… Его накрывает такое злое отчаяние, будто кто-то вдруг убивает ребёнка — в нём самом, снова, в очередной раз, но теперь насовсем, безвозвратно. Его же руками. — …здесь такая красавица? Только не с ней, пожалуйста, не её… Настоящая катастрофа; Юнги колотит паника, но он ничего не может, не может никак защитить, опять запертый, как в чертовом пыльном шкафу. Без единой возможности вырваться, без шанса подставиться под удар, выстрадать, вытерпеть за нее. Умереть за нее, в конце концов. Пути отступления мажутся вперемешку с опасностью, зрение подводит нещадно: фигура сбоку перемещается в совсем ненормальном темпе — то мелькает где-то в стороне, то движется настолько замедленно, что вот-вот растворится или застынет навсегда в пространстве и времени. Мутит просто невыносимо; мягко опрокинуться на живот — все равно, что получить сотрясение. Юнги пытается изловчиться и перевернуться, укусить за руки, да что-нибудь уже сделать, но ничего не выходит — под веками тут же взрываются фейерверки от чуть более жесткой хватки, от натяжения шелка, от вкуса крови на губе после удара, который даже ударом толком не чувствуется, только подогревает желание ерзать по простыне. Наркотики забирают у него последние силы, отправляя тело в далекое путешествие подчинения сучьим инстинктам; бешеный пульс сбивается в район паха, голова блаженно пустеет. Закусив губу, Юнги проезжается по простыне в желанном движении, не справляясь с напряжением и жаром бёдер, и отвратительно, облегченно вздыхает. Когда на конце ватной палочки в нос пихают что-то порошкообразное, Юнги перестает сопротивляться, боясь навредить уже себе, и думает, что не станет плакать, ни за что, но так ему только кажется — на деле поток слёз уже прошёл, оставив на скулах грязные разводы. Но вскоре, все кошмары и страхи отступают, как при первом утреннем свете, и становится намного лучше; не так угнетающе и страшно. Голоса звучат мягче, а тянущиеся руки дарят почти то тепло, к которому он всегда и стремился.

~~~

Путь к особняку проторен через водоем с озелененными островками — небольшими такими холмиками. Крохотный мостик, приземистая лестница — прямо долбанный Диснейленд. Чонгук перепрыгивает по пять ступеней за раз, пока крадется по извилистой траектории. К счастью, в саду много растительности, и есть, где переждать или пробраться незамеченным. Парадный вход караулят два бритоголовых ублюдка. Их лица по-младенчески безмятежны — собственно, они и есть младенцы, связанные незримой пуповиной с типом, который выходит подышать свежим воздухом, поправляя запонки на манжетах. Стоит ему пальцем пошевелить в сторону бордового куста — и эти типы раскроят Чонгуку череп. Ничего личного, раскройка черепов идет в их контрактах отдельной строкой. Но в контракте Чонгука она в заголовке — свою свинцовую начинку в голову эти типы получают без помарок, с интервалом в секунду. Чонгук врывается внутрь, держа пушку наготове. Обходит вытянутую, размером с их апартаменты гостиную, заглядывает на кухню, в столовую. Подсвеченная желчным светом кишка коридора ведет прямиком к единственной запертой двери. Тонкой струйкой из-под нее мерцает свет, но не слышно ни звука. Чонгук медлит пару мгновений, прислонившись к стене, но открывает ее без препятствий, одним резким движением. Ужасное слово проносится в голове еще раньше, чем в глаза бьет ослепительный свет. Определенно, он опоздал. Но еще страшнее, что не понятно, в чем именно. Карта событий складывается с трудом. Чонгук опускает пистолет и медленно подходит к кровати. Слегка путается ногой в съехавшей простыне на полу и, глядя на распростертое на койке обнаженное тело мужчины, вспоминает, что где-то о таком слышал — как мучительна может быть смерть, если выломать позвоночник подобным способом. Застывшая гримаса боли и ужаса с налитыми кровью глазами тому доказательство; пятый позвонок уродливо выпячен под едва начавшей синеть гематомой. Как вообще такое можно провернуть?.. Неподалеку отдыхают еще парочка тел, но на них хочется смотреть еще меньше. Измотанный, Чонгук тяжело валится на пол у изножья кровати и давит костяшками на глаза, готовый взвыть, сбитый с толку. Абсолютно без понимания, что это значит. За Юнги пришел кто-то еще? Был ли он здесь вообще? Где его теперь искать, от чего отталкиваться? И он готов поклясться, что так бы и ушел, если бы не выдернул из-под себя отчаянно знакомые, чересчур открытые босоножки, на которые сел, не заметив под съехавшей простыней. Глядя на них, Чонгук замирает, мгновением позже вскакивая и оглядываясь: — Юнги? Приникает щекой к ковру, чтобы заглянуть под кровать, и облегченно вздыхает. Юнги, лежа на полу, весь дрожит, сжавшись в комок. Пальцами держится за ворс, будто боится потерять опору, и смотрит в упор с такой болезненной беспомощностью, что Чонгук не на шутку пугается. — Я-я сейчас, подожди… Ведь Юнги, которого он знает, бесстрашен. В нем такой запал безрассудности, столько мощи, с которой он может вырезать целую банду, лишь бы достигнуть своей цели… Это ведь он сплевывает кровь и всегда встает на ноги, чтобы пнуть труп напоследок и гордо уйти, даже если позже напарнику приходится буквально тащить его на себе. Чонгук понятия не имеет, что делать с таким Юнги. С Юнги, во взгляде которого ясно читается одно-единственное нешуточное желание: не бороться дальше. — Эй… — с бешеным усилием отодвинув кровать, Чонгук осторожно касается бледной щеки, вздрагивая вместе с Юнги. — Все хорошо, это я. Ему так страшно его касаться, что он только глупо водит над телом руками, пытаясь понять, что не так. — Скажи, где болит? Сказать? Юнги не может пошевелить даже пальцем — все тело будто замуровали в бетон. Удается лишь немного скосить глаза на собственный сгиб локтя, и открыть Чонгуку воспаленные вены с точками от иглы. — Ох, блять… — выдыхает Чонгук. А опустив взгляд еще ниже, давится воздухом. Самый дерьмовый сценарий тут же вторгается в голову отвратительной, леденящей кровь фантазией. — Так… Держись, понял? Не отключайся. Но Юнги будто нарочно прикрывает глаза. Разве не самое время? Разве не так все и должно было закончиться, еще семнадцать лет назад, и теперь нужно просто… Добить? Ведь так будет логично, правильно. И честно. Вот только реальность плевала на «правильно» и «честно». Чонгук подхватывает Юнги на руки, как пушинку. Он хочет вскрикнуть от пронзившей боли, но были бы силы — выходит только позорно заскулить на выдохе и вцепиться в одежду слабыми пальцами — хватка у него как у пятилетнего ребенка. — Шшш, я знаю, знаю, прости… Потерпи немного. Юнги совсем перестает ориентироваться, когда отрывается от земли; пытается Чонгука остановить, но недостаточно убедительно — тот снова приговаривает что-то бессвязное, успокаивающее: — Все-все, уже почти все. Я тебя вытащу. А потом Юнги чувствует что-то; какие-то новые запахи, помимо ткани, источающей терпкий запах пота и прения — так резко и чужеродно пахнет от него самого, — чувствует знакомо пахнущий пиджак на плечах, чувствует сильные, но спасительные руки, теплоту дыхания у виска, массу мурашек, и вместо слов — дрожь. — Чонгук, что там? — не выдерживает Чимин. — Здесь?.. Здесь Юнги сам справился. Мы уходим, прикрой нас. А еще — голос. Тот единственный, что держит в сознании.

~~~

Следующие несколько суток для Чонгука знаменуются едва ли не самыми тяжелыми в жизни. Не столько потому, что Юнги совсем, абсолютно не спит, и он вместе с ним тоже, но и потому, что этот кошмар, кажется, никогда не закончится. Чонгук знал, что им предстоит тяжелое испытание в виде отходняка, но, серьезно — лучше бы Юнги согласился на стационар. Потому что, когда спустя сутки проявляется ломка, Чонгук думает, что сойдет с ним с ума. Юнги в нескончаемом бреду несет полную ересь: в основном про наркотики, про заначку, про то, кому позвонить, чтобы достать немного — «совсем капельку, мне этого хватит». А когда понимает, что Чонгук не на его стороне, — не на стороне Юнги-наркомана, — кричит о том, какое он бесчувственное животное, что пытается накормить, что не выпускает на улицу и носится с этими проклятыми тазиками, когда Юнги полощет по несколько часов подряд, а не вырубает одним точным профессиональным движением раз и навсегда, хотя бы из жалости. Юнги берет его на слабо, говорит жуткие вещи; знает, как побольнее укусить и на что надавить. К концу второго дня Чонгук на пороге нервного срыва. Он распахивает дверь перед Чимином, который скрепя сердце, топчется на пороге с пакетом любимых йогуртов и круассанов Юнги. Внешне довольно напуганный — наверняка их крики слышно даже на лестничной клетке. — О. Ты вовремя, — вместо приветствия говорит Чонгук. Закрывает за ним и тут же исчезает в комнате. Внезапному радушию находится объяснение, как только Чимин видит Юнги. Его темные, неестественно черные, блестящие глаза, озарившиеся безумной идеей; бледность кожи, озноб, охвативший руки гусиной кожей. Он чуть не сносит Чимина с ног: — Чимин! Чимин, пожалуйста, помоги мне… Он словно давно и серьезно болен; вспотевший, температурящий, — тут уж никаких сомнений, — заглядывает жадно в глаза и так настойчиво тянет к Чимину руки, что тот неосознанно отшатывается, как будто Юнги хочет ударить. — Не слушай его, я сейчас, — бросает Чонгук, проносясь мимо. Но Юнги все-таки вцепляется в плечи, подтягиваясь на носочки и выпаливая что-то совсем страшное: — Чимин, милый. Я прошу тебя, умоляю, ты не представляешь, что это за дикая боль. Если я не приму сейчас… Пожалуйста, мне так чертовски хреново, — он приникает к его уху огненными губами и шепчет, вцепившись в затылок: — На кухне в угловом шкафчике, верхняя полка. Он закрыл ее, закрыл кухню... — Еще одно слово про дозу, — рявкает Чонгук из ванной под шум воды. — И я тебя к батарее наручниками прикую, слышишь? Но Юнги только теснее вжимает Чимина в дверь раскаленным телом, хватает, растерявшегося, за запястья, нисходя на низкий, умоляющий шепот: — Я все что угодно для тебя сделаю, Чимин, все что ты только захочешь, клянусь. Только помоги мне, прошу. Чимин цепенеет, глядя в его голодные, поблескивающие от влаги глаза, и тупо разрыдаться готов от того, какой Юнги… Чужой перед ним. Какой он пугающе-отчаянный, свихнувшийся, готовый на все, опустившийся и растерявший всю свою гордость и честь. — Так, всё, — Чонгук дергает его на себя, оттаскивая в комнату, а Чимин только сейчас понимает, что не дышал все это время. Окна в гостиной распахнуты настежь, прохладный ветерок подкидывает прозрачный тюль к потолку. Комната будто переживает последствия пьяной тусовки: на столике возле дивана рассыпаны баночки с витаминами, гора грязных кружек, одеял и одежды, полотенец, пятен неизвестного происхождения. — Господи… — выдыхает Чимин. Чонгук невесело усмехается: — Да, со мной он что только не проворачивал. Юнги воет на каждом выдохе, но теперь — имя Чимина, и тот в эту же самую секунду сходит вместе с ним с ума. И болит за него с ног до головы, желая себе тех же удвоенных страданий, лишь бы избавить заранее от напасти воспоминаний, когда пройдет физическое сопротивление. — Юнги, прием! — выкрикивает Чонгук, щелкая пальцами у него перед лицом, чтобы замолчал. — Вспоминай, о чем мы договаривались. Ты сказал ни за что не давать тебе дозу, когда попросишь, ты помнишь? — Я умру, — Юнги заходится быстрым дыханием, запрокидывая голову и не прекращая выть. — Я умру, умру, я умираю! — Нет, не умираешь, — упрямо наседает Чонгук. — Ты только хочешь умереть, а это разные вещи. Чимина мутит. Он прикладывает ладонь ко лбу и спрашивает: — На кухне правда есть заначка? Оба оборачиваются на него с бешеным взглядом. — Нет здесь ничего, я все выбросил, — Чонгук уводит его на кухню. — А вот острых предметов полно, — он, усмехнувшись, демонстративно треплет пострадавшую футболку на животе, и у Чимина по спине пробегает холодок. — Чонгук, — говорит он низким, предостерегающим голосом. — Ему нужен профессиональный уход. Ты не справишься. Период ломки иногда двух недель достигает… Чонгук подставляет лицо под кран и яростно умывается. — Но первые дня три — худшие, да? — успокаивает он сам себя в полотенце. Чимин недоверчиво хмурится. — Тебе бы самому отоспаться. Чонгук вздыхает, опираясь кулаком о столешницу. — Ты поддержать пришел или что? — Я… Хочу помочь, правда, — уверяет Чимин. — Но, по-моему, ему надо в больницу. Намджун бы там все устроил. Чонгук все понимает, будем честны. Но разве это плохо, что стоит Юнги открыть глаза, и он чувствует на лбу широкую ладонь, вытирающую пот или смахивающую слёзы с лица? Разве плохо, что каждый раз, когда судорога молнией пронзает ногу или руку, или начинаются желудочные колики, Чонгук тут же растирает больное место без вопросов, грея его, и всякий раз, когда Юнги воет или визжит, тот не отрывает от него глаз, уговаривая вытерпеть все мучения и победить? Разве Юнги будет на кого понадеяться, лежа в стерильной бездушной палате совсем одному? Да и в чем его гребаная работа теперь, если не в попытках сохранить душу, после того, как тело защитить он не смог? Спустя три дня уже нет закладывающих уши истерик, никакого погрома, судорог и рукоприкладства. Только единожды Юнги выкручивает так, что Чонгук даже подойти близко боится, но состояние это лишь отдаленно напоминает абстинентный синдром. Пусть он поправляется и приходит в форму, да и говорить начинает с той же интонацией, что и раньше, но взгляд его переменился раз и навсегда, став отчуждённым и далёким, сытым по горло. На смену перекрутившему сознание желанию вдолбать себе дозу, на него накатывает полное осознание произошедшего. И это едва ли не хуже. — Задолбало. Задолбало, пошло все в задницу. Он не кричит больше, не плачет, а издает какие-то ужасные, жестокие звуки боли, не в состоянии дышать и раскачиваясь в чудовищной амплитуде, закутавшись в плед. — Я больше не хочу, не хочу так… Чонгук перед ним, с пиалой риса и овощей, звучит вымученно-спокойно: — Ты хоть знаешь, что с организмом сейчас происходит? — Не знаю. Пошло оно… Пошло нахер все. Чонгук не то чтобы разбирается, но пару статей, от которых волосы дыбом встают, в интернете прочел. — Все вещества расщепляются, — таращится он, жестикулируя. — Все гормоны, белки… Че там еще, что все время в балансе оставаться должно — все идет по пизде. Без них ничего не наладится, так что ешь. И в этом его жесте, тыкающем палочки в рот и умоляющем взгляде, оказывается больше искренности, чем во всём, что делал Чонгук до этого. Поэтому Юнги ему верит. И каждый следующий день, наполненный другим «Я» встречает со смирением и терпением. Панические атаки косят его одна за другой, буквально на пустом месте. Однажды Чонгук просит описать, что Юнги чувствует, и тот не задумываясь просит его вспомнить все случаи в жизни, когда он испытывал страх. Представить, как кто-то крадется сзади и вот-вот закричит, чтобы напугать, когда ты этого не ожидаешь. Как ты оказываешься в западне — один, против дюжины головорезов. Как ты просыпаешься от кошмара, как от толчка. Как видишь ребенка, который выбегает на дорогу перед несущимся грузовиком на проезжую часть. Как ты выныриваешь из-под воды, не успевая вдохнуть, и попадаешь под следующую волну, в бесконечный водоворот. Как теряешь управление за рулем, и стена мчится навстречу твоему беззвучному крику с бешеной скоростью. Юнги говорит: — Объедини весь этот ужас и ощути его одновременно. А потом добавь туда всю боль, испытанную тобой — боль от ожога, от пули, от гладкого лезвия ножа в собственной плоти. Сложи их вместе и прочувствуй все сразу. Прибавь все перенесенные тобой душевные мучения — вину, расставание, смерть близкого человека… А еще все неудачи и стыд, невыразимо горькие угрызения совести. Добавь к ним пронзающие сердце несчастья и горести и ощути их все сразу, час за часом и день за днём, будто… Будто жизнь с содранной кожей. Чонгук слушает его, не зная чем крыть. Напоминает, что неплохо бы лечь на обследование, убедиться, есть ли последствия, и глупо ведет плечом, мол, ты же сам понимаешь, сердце, печень, все такое. Напоминает, что Намджуну только позвони… Юнги не отвечает, то ли усмехаясь, то ли всхлипывая, но упоминание больницы на секунду проясняет сознание мелькнувшей мыслью: — Я не спросила, кажется, — произносит он, дыша все еще поверхностно, и Чонгук даже наклоняется ближе, цепляясь за секундную осознанность. — Хосок. Как он? Он в больнице? Чонгук сжимает челюсти, пробуксовывая на остатках сил свой укомплектованный груз. Мажет ладонью Юнги по спине пару раз и встает. — Я сейчас позвоню ему. Позвоню Намджуну, посиди. Но все проходит — даже ломка, и Юнги идет на поправку точно так же, как перенесший любое другое бедствие: потрясенный, навеки израненный, но преисполненный призрачного светлого чувства сродни радости; потому что выжил. В больнице не удается просыпаться спокойно, не как от пощечины. Юнги тошнит, все тело зудит, как будто под кожу муравьи заползли. Наркотик почти полностью покидает организм, и вместо него наваливается паника — вдвое сильнее прежней. Отец сидит за столиком, доедая бесконечную в мучительных галлюцинациях коробочку лапши в согретой кондиционером полуночи. — Дно пробито, детишки. Всего один нереальный миг он глядит на него, прямо в глаза, сквозь здравый смысл, время и, наверное, ад. Столько в этом иронии — многозначительной, жуткой, что Юнги так и замирает в ужасе. У отца разве что стрижка другая, да и сам он помощнее — как когда-то, когда еще ходил в спортзал, а в остальном — вылитый Юнги. Но больше всего поражает, до чего он укоризненно порядочный — это его-то отец, который к концу (есть ли этим гребаным жизням конец?) был уже давненько нечист и скатывался в алкоголизм. Ни его характер, ни оборот всякого запрещенного не отражается у него на лице. Напротив, он выглядит внимательным, упорным, прямо-таки образцом стабильности и перспективности. Отец: Положи пульт, когда я с тобой говорю. Отец: Это что, мой пистолет? Юнджи: С помадой отпад! Отец: Ты где шлялся, щенок? Юнджи: Невезуха ваще. Воспоминания с примесью фантазии накладываются на реальность прозрачными пленками с отдельными цветными фигурами, голосами, запахами — и переносят Юнги в настолько иной мир, что, по сути, он и сам умирает. Когда приходит кто-то реальный, он сперва не может переключиться, игнорирует, на сколько сил хватит. Но Чонгук редко уходит, не добившись ответной реакции. — Как же Хосок еще не заявился надо мной поржать… Чон сжимает кулаки до врезающихся в ладони ногтей, на что Юнги слабо улыбается. Это никогда не перестанет быть забавным. — О, понятно, — он контрольно усмехается. — Он приходил? Чонгук делает глубокий вдох, но то какой-то другой воздух, наэлектризованный — легкие обжигает скованным страхом. Как, как он ему скажет? Сейчас, когда он едва ли оправился? Юнги, конечно, перемену не упускает. — Блять, Чонгук. Чонгук не смотрит на него, просто не может. — Он жив? И только качает головой, глядя в пол. Тишина, в эту же самую секунду становится оглушающей, — её больше не существует — от гудения ламп начинает мутить, как от сильнейшего шумового загрязнения; пульсометр рубит пространство и время своим писком, как тесаком. Чонгук тянется его отключить. — Когда? — выдыхает Юнги. Чужая боль, медленно подступающая, как при лунном приливе, ощущается стеной обрушившегося ледяного дождя. — Когда мы… — Чонгук откашливается, не узнавая свой голос. — Возле особняка, когда мы приехали за тобой. — Как? Каждый вопрос — будто врученный в руки кинжал, который предстоит вонзить под ребра Юнги. — Он был в жилете, но выстрелили в упор. — Он сразу..? Блять, господи. — Скажи правду. — Нет. Бросить на Юнги осторожный взгляд все-таки удается — тот судорожно сглатывает, глядя в окно. Намджун не врал, когда говорил, что Юнги с Хосоком могут ругаться, как собаки, но, в конце концов, умрут друг за друга. — Ты не мог бы… — Юнги едва слышно, он произносит это одними губами. — Оставить меня одну ненадолго. Когда Чонгук прикрывает за собой дверь, и накинув капюшон, мчится в другой конец коридора, душераздирающий крик Юнги он слышит даже у лифта.