hey, killer!

Такая боль — не открытие. Но испытать ее снова — хуже пулевого ранения, хуже ожога или лезвия ножа, прокрученного под ребрами. Вспыхнувший экран транслирует вызов, но в Юнги нет понимания, зачем принимать звонок, зачем принимать помощь. Зачем хоть как-то воспринимать беспокойство, проявленное другими. От этого ведь еще хуже — жалость к себе не исчезнет, а боль не пройдет и непременно вернется, посвежевшая и еще более разрушительная, когда втянуты другие, невиноватые. Облокотившись локтями о стол и перебарывая себя, когда мелодия вот-вот оборвется, Юнги все же хрипит равнодушно-согласное «да». Притворяться уже нет сил. — Привет… Это ты, нуна? — Привет, Тэ. Боже, он чувствует стыд с первых слов. Еще и его. — Хён сказал, что ты заболела? — лопочет Тэхен прерываясь подвальными помехами. Снова торчит в лаборатории допоздна. — Он сказал, мне к тебе нельзя, но я правда очень хочу, я тебя не бросаю, хорошо? Юнги медленно и больно трет морщину на лбу, знаменующую чувство вины и нежелание говорить. — Хорошо. На такое нельзя злиться. На Тэхена нельзя злиться. Просто отвечай; отвечай, а потом положишь трубку и сорвешься на чем-нибудь другом. — Блин, — Тэхен озадачен, но тихо, безнадежно. — Ну и голос у тебя… Выздоравливай скорее? Я очень скучаю… Только ты не скучай, ладно? Я за двоих, хорошо? Все это настолько безумно. Юнги так чертовски устал. — Хорошо, Тэ. Иногда он хочет, чтобы все его ментальные уродства окружающим были также очевидны, как отсутствие, скажем, руки или ноги. Чтобы боль кипела на просвет зловонной вязкой субстанцией, всем своим видом предупреждая: «не суйся, убьет». Может, тогда всем было бы проще. Чимин, как ни странно, все и без слов понимает. Даже шутить умудряется, когда приходит подменить Чонгука, готовый делиться теплом и не выдавая жалости, какая Юнги не нравится. Правда, вспоминая измученных, накачанных не пойми чем детей в подвале отеля и глядя на еле живого, морально, Юнги, которому даже сухое «привет» дается с трудом — всего этого становится слишком, слишком много, и уходит он, будто весь день отпахав на благотворительном празднике в детском хосписе. По каким таким «делам» Чонгуку приспичило в десятом часу ночи, Чимин не спрашивает, — сообщения и звонки с угрозами ему стали поступать регулярно, он явно переживает не лучшие времена. Они с ним не вступают на тропу перемирия, — не бывать этому, — но общие цели позволяют терпеть друг друга чуть более, чем не терпеть вовсе. К тому же, их словесные стычки на кухне редко, но заставляют Юнги улыбнуться. Также, как в чистой одежде и избегания темноты с тишиной, Юнги нуждается в чьем-либо присутствии. Сменяющие друг друга няньки для него то еще унижение, но со временем все лучше выходит не сопротивляться. А еще не сопротивляться, когда мысль случайно срывается в пропасть осознанных чувств — тогда можно плакать, рыдать в подушку навзрыд сколько влезет (только дверь закрыть не забыть, Чонгуку же надо спать хоть когда-то), и не сопротивляться желанию послать нахер Намджуна, когда тот замыкает паломничество в их апартаменты и смотрит на Юнги как под микроскопом в секретной лаборатории, перебрасываясь с Чонгуком своими секретными фразочками. Забавно, как все в его присутствии дружно избегают имя Хосока — будто этого человека и не существовало совсем. Но думать о нем в контексте воспоминаний еще больнее — Юнги раз за разом воспроизводит в сознании никогда не существовавшие диалоги: что бы они сказали друг другу после всего этого ада, и был бы вообще этот разговор, или Хосок бы сразу, в очередной раз исчез. Приторная тема смерти когда-то заставляла обоих смеяться до слез: ох, какие же у всех будут кислые мины на похоронах Юнги; как же тяжело Хосоку будет держать лицо. И это какой-то абсурд и ошибка, что лицо теперь нужно держать Юнги, когда священник, оглядывая присутствующих тихо интересуется: — Скажете что-нибудь? То, что отзывается именно Юнги — абсурд тоже. — Да, — говорит он почти мгновенно. — Все там будем. После похорон ему впервые хочется, наконец, остаться в одиночестве. Напитаться своей собственной рафинированной болью до самых краев, а не терпеть имплантируемые в себя чужие эмоции. Такая возможность представляется, когда Чонгук посреди ночи просыпается от нового сообщения. у тебя есть доступ к героину продашь его, или свою жопу, да хоть мать родную, мне плевать деньги жду свой выигрыш до рассвета Чонгук подрывается с дивана, вытряхивая в рюкзак все отыгранное на днях, и оставляет Юнги записку на холодильнике, уверяя, что вернется раньше, чем тот проснется. Но вернуться удается только к половине десятого. Без денег, зато живым и невредимым, но только физически и до тех пор, пока он не спотыкается на пороге о пару белых кроссовок. Слишком больших для Чимина и совсем не вписывающихся в лоск-стиль Намджуна. Гарпун Чонгуку в левое яичко, Юнги там окончательно сдурел? — Ты совсем сдурел? — он так и спрашивает. А поравнявшись со спальней отводит взгляд сразу же. — О, боже мой. Нет, никакой двинувшей в мозг порно-картинки не воплощается в жизнь, но если зажевавшее тисками сердце можно назвать огорчением, то Чонгук в достаточной степени огорчен. На плевок в душу похоже. Незнакомец (спасибо, что хоть ниже пояса одетый) замечает Чонгука и перестает поглаживать бедро спящего Юнги. Чонгук совершает серию бессмысленных телодвижений, прежде чем заговорить снова: — Надеюсь, ты его врач. Здесь он лукавит. Парень тянет на звезду премиум-порно, на проктолога в последнюю очередь. По глазам видно — он пытается сопоставить факты и действующие лица, но Чонгук миролюбиво советует: — Не думай, просто вали отсюда. Юнги резко дергается во сне, но не просыпается. Незнакомец склоняется над ним для прощального прикосновения и, лениво улыбаясь, натягивает футболку гораздо медлительнее, чем следовало бы. — А ты что, — и смотрит как-то странно на Юнги. — Его старший брат? Чонгук стискивает кулаки. Он на низком старте, чтобы наброситься и выкинуть засранца в окно. — Убирай от него свои ручонки шаловливые и выметайся. Иначе результатом этой ночи станут твои слезы. Хлопок двери — Чонгук постарался, бахнул как следует, — наконец заставляет Юнги проснуться. Но еще больший интерес «кто кого» для Чонгука представляет сам факт. Господи, Юнги действительно вызвал к ним в дом проститутку. Мин с трудом отрывается от постели, мельком бросая взгляд на Чонгука через плечо, и что-то вымученно промычав, нехотя поднимается, подхватывая сползающие с бедер штаны. Сколько в этом нового, если посмотреть: теперь он не ждет, что ему скажут; теперь все ждут, что скажет он. — Ну что ты на меня так смотришь, — вздыхает Юнги. Элемент неловкости несложно обернуть в свою пользу — и вот Чонгук уже тушуется, будто это очередь Юнги его отчитывать. — Тебе можно, а мне нельзя? — миролюбиво фыркает Юнги и собирает волосы в неаккуратный хвост. — Я… Что? — Чонгук драматично задыхается. — Думаешь, я по борделям шляюсь? Ты в своем уме? Юнги равнодушно всматривается в его лицо, чуть задрав голову, но не понимает, что видит. Может, это ревность. Может, жадность. Но что бы там ни было, сейчас пацан выглядит печальным. А Юнги откуда-то находит силы шутить: — Черт, надо же, и глоткой ошиблась и мужчиной, как плохо… — Да, очень плохо. Юнги требуется дополнительная сила воли, чтобы не рассмеяться над тем, как Чонгук сначала обхватывает себя руками в оборонительном жесте, а потом скрещивает их на груди, выбираясь из пучин личной трагедии на благодатные берега никому не нужного опекунства. Точно, смерть и ревность — только это и окружает Юнги всю жизнь. — Остынь, — выдыхает он, совершая попытку протиснуться в коридор. — Я заплатила ему, чтобы поплакать у него на груди. Чонгук упрямо стоит на смерть, непонимающе склонив голову. Юнги закатывает глаза. — Парень наверняка зрелище и покруче видал, чем рыдающий мужик с порванной жопой и закосом под девчонку. Так что… Было мило, никто не пострадал. Чонгук хочет заорать, что страдает здесь он, но проклюнувшийся сквозь поток бесконечной боли шутливый тон Юнги звучит утешительно. Звучит лучше. Только вот внешне не скажешь — веки по кромке ресниц у него опухли настолько, что кажется, будто всю ночь пил. А может и пил. Черт. Юнги слегка пихает его плечом, чтобы уйти, а Чонгук то ли игнорирует, то ли не успевает фильтровать мысли, пускаясь за ним: — А я на что? — вырывается у него. Юнги как раз срывает лживую записку из-под магнитика, отправляя в ведро. — Мне тоже деньги нужны, рыдай сколько влезет, в любое время! Юнги в ответ хрипло посмеивается. До чего очаровательно наблюдать, сколько в нем этой внезапно-сомнительной меркантильности, неловких отговорок и причин. Пугающей самоотверженности. — И давно ты переквалифицировался? Чонгук закатывает глаза. — С тобой скандалить классно, — Юнги слегка улыбается, протягивая кружку. — Не рыдать уж точно, извини. Не считая инцидента со шлюхой в постели, день начинается как обычно. Ничто не предвещает беды, но где-то между второй чашкой кофе и шестой сигаретой напарника, в дурацкой голове Чонгука созревает вопрос — а есть ли у Юнги секс? Подумать только, ведь у него есть такая власть, что никакой смазливый, юный, скорее всего парень, с пусть даже очень умелым ртом — и рядом не стоял. Как должен ублажать партнер, чтобы эндорфины, сам процесс и адреналин были сопоставимы с возможностью поиметь почти любой криминальный авторитет, забрать жизнь, стереть человека в порошок? Юнги под его размышления шлифует свое добро из кофе и сигарет стаканом виски, подталкивая к выводу, что, кажется, постепенно все налаживается. А потом внезапно зависает в этом «кажется» на три штампованных, как под копирку, дня. Фикус на подоконнике умирает, задохнувшись в дыму. Геройски вобрать в себя все, что гложет Юнги и подмешивается в воздух оксидом углерода — не в состоянии даже растение, для этого предназначенное. Но главный рыцарь в их доме все еще не сдается: — Нам нужно уехать куда-нибудь, — проносится Чонгук мимо кухни с телефоном у уха. — Сменить обстановку. Юнги на фоне его постоянного мельтешения чувствует себя застывшим во времени, в окружении медленно тающих завитков дыма и мыслей, растянутых на часы; на целую бутылку; на пачку дряного хосоковского Уинстона. Который вообще час? Сидя в плетеном стуле, Юнги откидывается посмотреть, уцепившись пальцами ног за край стола: в руке сигарета, на донышке бутылки последние глотки утреннего похмелья. А у сухого стебля, торчащего из горстки земли к нему, еще живущему, остается один-единственный вопрос: посмотри — я умер, так чего ты боишься? Ответ Юнги: раньше это протекало так постепенно, незаметно. Страшно, когда подталкивают. — Что делает?.. — доносится из спальни. — Третий день сидит на кухне, пьет и курит по две пачки за день. Я не выдержу больше, в квартире не продохнуть. Намджун (слух у Юнги острый) что-то там отвечает про то, что и сам думал над этим. Что Юнги действительно лучше залечь на дно на пару недель, и что есть одно место, где он раньше любил бывать. Юнги изгибает бровь. Где это он, интересно, любил бывать? Он когда-то любил быть? Намджун говорит: «Не спускай с него глаз. Ходи следом, как пес.» Юнги фыркает, после чего грубо, до тошноты закашливается, а Чонгук в дверном проеме возникает бесшумно, будто телепортнувшись. Из того немногого, что ему довелось узнать о Юнги, исключая дурацкий закос под сестру-близнеца, дурацких любовников и дурацкой соблазнительности — это то, что Юнги всегда сжигает выпавшие волосы в пепельнице и коллекционирует разный дорогой алкоголь, чтобы, когда шарахнет — ужраться до полной эмоциональной атрофии. — Пес, значит… Он смотрит исподлобья, с крупицей остаточной веселой агрессии и проговаривает после затяжки почти по слогам: — Ко мне? К ноге? Сидеть. Чонгук уже приобрел иммунитет к его выходкам — научился не мигать в ответ. — Может, палку еще принести? Но Юнги пока не решил, радует ли его, что кто-то сумел подобраться так близко, когда он даже не давал разрешения. Не понял до конца, становится ли легче от осознания, что притворяться не нужно, а не притворяться — не стыдно. — Намджун просил передать, чтобы ты включил телефон. Решив, что его состояние — не самое удачное для углубленного самоанализа, Юнги спускает на пол затекшие ноги, держа путь к холодильнику. — Да похер мне, что он сказал. Чонгук поджимает губы, переводя пустой взгляд на стену. Конечно, бесчувственная саркастичная оболочка всяко надежнее. И когда Чонгук больше не вьется рядом, не нянчится, то автоматом перепрофилируется в половой коврик. Welcome, не забудьте вытереть ноги. — Окей, — сомнительно-терпеливо вздыхает Чонгук. — А он-то в чем провинился? Юнги не уверен, стоит ли быть этому разговору. Нет, не так: он уверен — лучше ему не быть никогда, ведь заранее ясно, чем все закончится. Но на инерции от раздражения все-таки разворачивается и смотрит в глаза, устало выдыхая то, что крутилось заевшей пластинкой в голове все последние дни: — Как он мог не знать про китайского дружка Ёнсона с особняком за чертой города? Как, объясни? Да, вслух оно хуже. Голос его впервые за долгое время надламывается; он распахивает холодильник с призрачным чувством облегчения. — Информатор херов… Он и в правду не слышит, а может, просто не хочет слышать, как его пытаются вразумить, но Чонгук уже задолбался играть в угадайку. Он быстро обходит его и захлопывает дверцу прямо перед носом. — Меня могли увезти в место и похуже, м? — успев-таки выудить одну бутылку, Юнги стратегически пятится и сгибается пополам, силясь ее открыть. — Я бы лучше… Проглотила какой-нибудь сраный маячок Чимина, но не осталась бы без связи и… Малейшего представления, где нахожусь. Ругнувшись, Чонгук дергает из его рук бутылку, открывает, показательно переворачивает и выливает виски долларов на двести прямо в раковину. Выражение лица Юнги можно было бы назвать забавным, если бы ситуация располагала. Обкусывая губу, он дожидается, когда скорбно булькнет слив, и, хохотнув, проговаривает, глядя в упор: — Ты не кобель, Чонгук. Кажется, ты сучка. Но когда у Чонгука все же сдают нервы — когда он отшвыривает бутылку и резко бьет ладонями о створки ящиков по обе стороны от Юнги, — тот будто снова на тесной кухоньке в Тэгу, с еще не остывшей коробочкой китайской лапши на столе и чем-то (кем-то?) ценным в соседней комнате. Абсолютно такое же чувство. Только теперь это что-то глубоко и болезненно скукоживается в страхе. Громкий судорожный вдох врывается в легкие прежде, чем Юнги осознает, пытаясь унять дрожь в теле. — Ага. Так, значит, не нравится? Нет, нет. Другая кухня, другой голос. И Юнги — другой. К горлу поступает самая противная, — предобморочная, — тошнота. — О, — издевательски тянет Чонгук. — У тебя, наверное, с этим связана очередная злоебучая травма? Окей, ИЗВИНИ МЕНЯ за это. Но только я не для того в самое пекло полез, чтобы ты сдох от цирроза. Возьми себя в руки! — посуда в шкафу сотрясается от удара. — Я не Намджун, чтобы сюсюкаться с тобой, и не Чимин-собутыльник, который будет терпеть это дерьмо, — выкрикивает Чонгук, а потом и вовсе не следит за языком: — Боже, лучше бы ты реально бабой родился. Черт, разве он не понимает? Не понимает, что это с Юнги делает? — Чонгук, заткнись… — голос предательски дрожит. — Замолчи. — Или что? Все Чонгук прекрасно осознает. Склоняется к нему — варящемуся в агонии смешения времени, — так близко, буквально вплотную, Юнги банально не успевает напустить на себя маску затравленной сволочи. — Что это, а? — он поднимает безвольную руку Юнги в воздух, давая ей же хилую пощечину одну за другой. Со стороны больше походит на поглаживание. Бальзам с губ мажет липким по скуле. — Вау, вот это отпор. Ты собираешься защищаться? Юнги без понятия, как это — нормально дышать. — Я всю жизнь только и защищаюсь. Оставь меня в… — Нет, Юнги. Ты прячешься, — на каждое предложение по пощечине своей же рукой. — Живешь, чтобы побесить. И умираешь, чтобы угодить. Пальцы Юнги смыкаются в слабый кулак. Губы сжимаются в тонкую, как нож, линию. — Чего ты добиваешься? Чонгук спешит что-то придумать: не ложь и не правду, какую-нибудь ерунду, которая выбесит посильнее. И улыбается: — Звания любимого врага? Черты лица Юнги вблизи кажутся более острыми. Болезненная потеря веса напополам с разгорающейся яростью ему странно идут. — Не трогай меня, — медленно полосует Юнги утробно-низким голосом и напрягает руку, останавливая издевательство. У Чонгука уголок губ непроизвольно ползет вверх. Он словно глухой тянется к щеке Юнги, но тот внезапно припоминает наилучший способ избавления от душевных мучений — обычную физическую жестокость. Вырвавшись из хватки, прописывает Чонгуку в скулу: неслабо, наверняка расползется синяк. Напарник тут же хватается за место удара, пробуя выправить. — Какое тебе вообще дело? Хули ты прицепился ко мне?! Ждешь благодарности? Спасибо, Чонгук, что спас меня от китайского мафиози-насильника? Это ты хочешь услышать? А не хочешь узнать, чего хотела я, до пришествия твоей великой задницы? Перед тем, как отключиться после отвратительной ебли и ведра наркоты, м? — Чтобы сглотнуть комок, все эти дни стоявший поперек горла, приходится кивнуть. Юнги хватает ртом воздух, продолжая уже совсем не своим голосом: — Шприцы, из которых меня ширяли, были даже не стерильны, Чонгук… Может, у меня ВИЧ. Мутит просто чудовищно. Юнги только сейчас ощущает, как сильно накурился. Упирается копчиком в тумбу и вцепляется в нее руками, чтобы прикрыть глаза на секунду. — Единственное, на что я надеялась, увидев тебя — так это то, что ты не такой, как все эти добросердечные придурки. Что после всего дерьма, через которое мы прошли вместе, ты просто подойдешь и избавишь меня от страданий. Возьмешь этот чертов магнум с комода и вынесешь мне мозги, а Намджуну скажешь, что опоздал. И нет в нем внезапно ничего сложного и многоличного — очередной оскорбленный подросток, слишком рано повзрослевший и начавший курить. — А теперь, когда еще и Хосок… — у Чонгука холодно сжимает сердце от того, как на имени, впервые озвученном, Юнги судорожно вздыхает. — Я не хочу жить после такого, понимаешь? Я… Я не хочу, просто не могу, я ненавижу эту блядскую жизнь, я… Повисает абсолютно пустая в своем назначении пауза, в которую Чонгук делает нерешительный шаг навстречу, а Юнги, бросив мимолетный взгляд, медленно разражается хохотом сквозь слёзы, как душевнобольной. Он правда боится, что на его вой сбегутся соседи по площадке, но ничего не может поделать с этим дерьмом. С детства так: в неподходящий момент легкие словно распирает веселящим газом, который беспощадно жрет изнутри. Больно и смешно, любимый замес. Взглянуть на Чонгука — еще смешнее, нет, еще больнее. Юнги оборонительно выставляет руку вперед. — Да нахуй мне приперлась твоя жалость, господи, чего я тут распинаюсь. Он даже не помнит, когда в последний раз чувствовал себя таким бессильным, лишенным обороны, потому что тяжелый, прожигающий насквозь взгляд оставляет в защите огромные дыры, а его самого за ней — вывернутым самым отвратительным наизнанку. Чонгук тянет его к себе. Горячего и мокрого от слез. — Жалость тут не при чем. От этого Юнги становится и вовсе хреново — он изворачивается, упираясь в плечи, шмыгает носом и ведет глазами по потолку, словно в поисках отходного пути через вентиляцию. Но отпихнуть Чонгука можно с тем же успехом, что двигать Эверест. Он сдается и хнычет, стукаясь затылком о ящики, но ножи возле раковины почему-то старательно игнорирует. — Я знаю, что на моем месте ты поступил бы так, — говорит Чонгук. — Но я — не ты. Юнги открывает глаза как раз вовремя — чтобы увидеть, как что-то вспыхивает в глазах Чонгука. И будто смутившись того, что собирался сказать изначально, он говорит странное: — Я хуже. Юнги медленно хмурится. Что за глупость? Хуже — потому что знает цену жизни? Потому что привязался и боится сказать правду в глаза? Или он настолько хуже, что ловит кайф, глядя на то, как Юнги медленно, мучительно разрушается, корчась в предсмертных судорогах как подбитое, завораживающей красоты животное? — С чего ты взял? — проговаривает Юнги, откуда-то находя силы для твердости. Страшно наблюдать за реакцией Чонгука, не говоря уже о том, чтобы строить предположения, что это может быть. Он смотрит на него с сожалением, Юнги и сам смотрит на себя с сожалением: ладони, вцепившиеся в край тумбы, кажутся прибитыми гвоздями, костяшки пальцев побелели; если Чонгук его сейчас поцелует, это будет очень, очень неправильно, Юнги покинет квартиру в момент, взмоет, вознесется к чертовой матери, несмотря на гипотетические гвозди. Но губы Чонгука проносятся мимо — он мягко касается ими чужого плеча и так извращенно-утешительно прижимает к себе, что всякие аргументы становятся лишены смысла. Тело сводит от желания отстраниться, но немедленной капитуляции Юнги предпочитает попытку отшутиться: — Ты же не станешь меня валять, пьяную и спидозную, посреди кухни, правда? — он пытается засмеяться, пряча мимолетный испуг. Это вполне в духе Чонгука — вытворить нечто подобное, но мягко отстраниться ему дается легко. Юнги смотрит на него, смотрит на начинающее краснеть место удара на щеке и виновато морщится. — Иди умойся, — просто отвечает Чонгук. — Все размазалось.

***

Сложно распознать мотивы, с которыми Юнги вдруг вступает в диалог с синяком на скуле вечером, после того, как избегал разговоров весь день. — Что за кино? Легкая мягкость в голосе просачивается сквозь нарочитую обиду владельца синяка, и относится явно не только к фильму, но и к Юнги лично: — Дерьмо какое-то. Ничего не понятно. Юнги мнется у дивана какое-то время. К слову, сигарету с утра он выкурил только одну. — Можно с тобой? Растянувшийся на диване Чонгук выжидает два вдоха и выдоха, чтобы Юнги помучился, будто мало унизился: — Ничего не понимать? — и молча перекладывает подушку, садись, мол, уже. — Нет, — Юнги устраивается с краю, поджав ноги. — Побыть говном каким-то. Напарник бормочет, что с этим Юнги на пять с плюсом справляется, и как ему не надоело еще, но тому в ответ будто нечего возразить, он даже не пускается в контратаку, когда говорит: — Надо же на кого-то злиться, а то совсем с катушек съеду. Чонгук подозрительно на него косится и, прищурившись, видит насквозь: принципиальный мудак, неудачник, импотент по жизни настолько, что просится к нему в компанию посмотреть говняное кино. Как все плохо-то. Юнги, похоже, любому встречному детородного возраста, в ответ на «который час?», готов сейчас предложить себя и не жалеть. Чонгук не спрашивает который час чисто из жалости, его потолок — предложить очередной сериал и элементарную заботу, круто замешанную на лапше быстрого приготовления. Он ведь совершенно не умеет с ним общаться, просто не знает, о чём говорить. Может поддержать хреновое настроение, подшутить, немного обидно, чтобы его поднять (странно, но с Юнги это работает) сидеть рядом, иногда даже касаться слегка и смотреть, подмечая крохотные детали, легчайшие колебания мысли и просто быть рядом, когда нужен, при этом теряясь в чем-то безответном и холодном. — Да блин же, — Юнги цокает языком, возвращая Чонгука в реальность, когда в самый напряженный момент в фильм врывается кричащая цветом и восторженным визгом реклама. А потом замечает, как Чонгук на него смотрит. Невинный взмах ресниц в свою сторону воспринимает как вскинутое оружие — уже считает секунды до гибели. «Че надо?» — кивает. Чонгук судорожно импровизирует, моргая пулеметной очередью прицельно в сердце. — Ты, эм… Уже ужинал? Юнги эта перестрелка совсем не доставляет. Он согласно мычит, обкусывая кутикулу на большом пальце и возвращает взгляд к телевизору. — Не грызи, — говорит Чонгук. Юнги вздрагивает, когда он тянется отвести его руку ото рта и шипит: — Отвали. — Блять, не грызи, — хватает Чонгук за запястье. — Посмотри, что ты натворил. Где твой маникюр? С руками и правда кошмар, выглядят абсолютно мужскими. Юнги совсем себя запустил. Ногти расслоились, наспех постриженные, кутикула огрубела. — Не хочу я за собой следить. Глядя в зеркало, он который день, будто в трипе, видит в нем много лиц: ребенка, подростка, молодого человека, и уже не очень молодого — подобно засушенным цветам меж страниц личного дневника, и, как и они, давно умерших. Унылый беспокойный взгляд, уголки рта, опущенные под воздействием собственной желчности, отросшие чересчур волосы. — Можно я попробую? — просит Чонгук. Юнги не сразу его понимает, недоверчиво подтягивая руку к себе. — Что попробуешь? Улыбка Чонгука, немного смущенная, вдруг настолько смягчает его черты в веселом предвкушении, что Юнги даже самому удаётся улыбнуться. Чонгук взаправду притаскивает на диван его косметичку, вчитывается в этикетки на флаконах и присев рядом, просит провести инструктаж. Подготовительный этап Юнги ему не доверяет: «даже не думай, всю меня пообрежешь», так что приходиться довольствоваться одним покрытием. — Капец это сложно, — выдыхает Чонгук, отстраняясь на секунду. — И долго. — Это ты еще гель-лак не сушил, — бормочет Юнги, увлеченный дерьмовым кино. — А что там? — Слоя четыре как минимум. — Пиздец, — искренне сочувствует Чонгук. Юнги закусывает улыбку. Чонгук как-то… Проникся что ли его образом жизни. А может, проникся Юнги. Следит, чтобы он был опрятный, чтобы сам себя радовал. И, кажется, готов выслушать что угодно: откровения о том, что случилось в особняке, о семье в Тэгу, о сестре, о каждом шраме — в душе и на теле, — о детских болезнях, убийствах, любовниках, страхах и наркоте. Абсолютно любое: странное, болезненное, смущающее откровение — лишь бы Юнги раскрылся уже хоть кому-то, пусть даже не по любви, и не варился в этом адском бульоне. — Слушай, я тут подумал… — Надо же. — Если тебе нужна помощь, и мне нужна помощь… — игнорирует его Чонгук, покрывая последний ноготь. — Мы же можем быть, типа, терапевтами друг для друга? Как группа поддержки для двоих. Как тебе? И на сегодня Юнги перестает быть жертвой плохих нервов и раненой психики. Сегодня его убьет нежное отчаяние во взгляде. Он неопределенно мычит, возвращая взгляд к телевизору. А потом добавляет: — Хитрожопый ты мудак. Чонгук скромно пожимает плечом, и Юнги разворачивается к нему, помахивая руками в воздухе. — Окей, ты первый, — соглашается он, напуская на себя серьезный вид. — Излей душу мне, грешник. Очисти свой разум. Возьмись за мой перст, — и протягивает средний палец. — Аккуратно. Чонгук неловко обхватывает палец дрожащей рукой и откашливается. Поднимает тоскливый взгляд к потолку, и звук его языка, касающийся неба, эхом разносится по комнате. — Прямо «я согрешил» начинать? Юнги едва ли тянет на священника и тем более на монашку, но выбирать не приходится. — Да хрен знает, никогда в церкви не была. — Я тоже. — Главное от души, я так слышала. — Точно. — Можешь начинать. И, набрав в легкие побольше воздуха, Чонгук решает выместить все в одном-единственном всеобъемлющем слове так пылко, что чипсы в миске у Юнги на коленях подпрыгивают, как пережаренный попкорн в микроволновке: «Блять!»

***

Подумать только. Они жили в этих апартаментах вдвоем день ото дня, год за годом. В тесном пространстве, плечом к плечу стряпали что-то на общей крошечной плите, протискиваясь мимо друг друга в прихожей, бреясь рядышком перед маленьким зеркалом в ванной; в постоянной толкотне, соприкосновении двух тел, то нечаянном, то намеренном — неловком, насмешливо-чувственном (упс, пардон), агрессивном, нетерпеливом, яростном — но только сейчас Юнги ощущает, насколько глубокие, пусть невидимые, следы они оставили повсюду. Дверь в кухню слишком узка. Двое в спешке, с кружками в руках, обречены сталкиваться у раковины, и потому, следующим утром на кухне Юнги испытывает шок как на краю пропасти, у которой внезапно обрывается его путь. Он останавливается, уставившись на едва затянувшийся шрам под ребром у Чонгука, осознавая словно впервые, но все с той же болью: Чонгук погибнет когда-нибудь. Он умрет. Из-за него. Эта мысль, не к месту и не вовремя вспыхнувшая, догорает в сознании смертельным бедствием, не оставляя после себя ничего. В буквальном смысле. Юнги бесшумно ставит посуду обратно на стол. Очередной новый заеб, призванный убить его изнутри. Стало быть, профессиональный рост. Или старение, он пока не решил. В тот же самый момент, жизнерадостно драя тарелки, Чонгук что-то напевает под нос, словно окончательно утвердившись в том, что они справятся, все преодолеют — ведь из какого только дерьма не выбирались. Однако все, почему-то, все равно летит к чертям. — Надо поговорить, — глухо произносит Юнги. Чонгук перекрывает воду, оборачиваясь. Такая интонация Юнги как-то не идет, она настолько выбивается из его обычного поведения, что даже сам Чонгук выглядит удивлённым. — О чем? Всего этого становится слишком много. Обеспокоенных взглядов, смущающих мыслей, неудобства, страха — уже другого рода. — Мне нужно… Ненадолго, — осторожно пытается Юнги, сглатывая сухое «Хочу, чтобы ты ушел». — Нужно подумать о некоторых вещах сейчас. Одной. Может, пару дней или… Корона тупизны в очередной раз присваивается Мин Юнги: за безусловную черствость и импульсивность поступков. Сказанное производит на напарника странное впечатление, как будто живой Чонгук в один момент прикидывается мертвым. Или мертвый Чонгук в один момент прикидывается живым. Проклятье, Юнги не может понять жив он или мертв, наваждение длится и длится, а Чонгук все болтается между «жив» и «мертв», ну же, сделай уже что-нибудь, перестань мять несчастное полотенце, определись!.. И если эта тишина кажется Юнги нестерпимой… — Уверен? То последующая заставляет его неловко заерзать. Конечно, он не уверен. Велика вероятность, что он взвоет уже на следующий день. — На самом деле… Я собирался спросить, — закусив губу, говорит вполне себе живой Чонгук. — Мне бы съездить к родителям на пару дней. Если ты не против. Юнги хочет сказать: «Слава тебе, Господи», но выходит произнести только: — О, — и почувствовать прилив облегчения напополам с неловкостью. — Окей. Ладно. — Только, если будет плохо — звони, — настаивает Чонгук, и Юнги совсем не нравится, ни то, что он говорит, ни то, как он это говорит. — И, если просто захочешь поговорить — звони, правда. — Я прошу тебя уехать не для этого, — закатывает он глаза. — Я знаю, какой ты бываешь крутой, но не сейчас, уж поверь, — фыркает Чонгук, оставляя, наконец, полотенце в покое. Юнги поднимает на него нечитаемый взгляд. — Как побои объяснишь? Чонгук сначала даже не понимает, о чем речь. — Чего? Юнги стучит пальцем по щеке. — А, это… — Чонгук касается синяка. — «Упал»? — Смеешься? — Юнги скептично морщится. — Давай замажем хотя бы. Дам тебе консилер с собой. На кануне отъезда Чонгук бродит из комнаты в комнату минут десять, время от времени бросая в открытую пасть рюкзака какие-то тряпки: Юнги насчитал две пары джинсов, одни спальные штаны, с десяток футболок, с дюжину носков, трусы, кепку, одну кроссовку «Reebok», один ботинок на шнуровке, книгу Мураками, которую он мучает третий месяц, и тюбик консилера — выходные кажутся ему бездонными?.. Одна из бесчисленных белых футболок, перекинутая через спинку дивана, по непонятной причине остается отвергнутой. В попытке словить дзен в своем изгнанничестве, в постоянных сумерках, в тишине и стерильной чистоте, после генерального безумия, Юнги, с высоты своего роста и с корзиной грязной одежды в руках, награждает ее холодным презрением на пути в ванную. Нет никаких причин чувствовать то, что он чувствует. Но зависнув над стиральной машиной с футболкой в руке, ему требуется определенная сила воли не поддаться желанию почувствовать запах чонгуковского одеколона — он слышит его отголосок даже на расстоянии. Это тяжело, учитывая то, чего Юнги хочет после: тупо обернуть подушку в футболку и проспать с ней в обнимку все эти тихие дни. — К черту, — злится Юнги, в итоге загружая ее ко всему остальному. К черту, иногда нужно отложить все. Отложить все и просто грустно попялиться в потолок два часа подряд. А потом вспомнить, что в квартире есть успокоительное и шоколад и очень грустно попялиться ещё час, осознавая, что об этом позаботился Чонгук. Труднее всего привыкнуть к холоду. И это апрель? Чимин будто издевается: по телефону все твердит, какая нынче чудесная весна. Но свежий воздух и правда действует на Юнги отрезвляюще. Даже не хочется закурить. Правда, стоит ему ступить на порог офиса, руки сами тянутся к пачке. И с каких пор у них везде развешены печатные благодарности за то, что посетители не курят? Намджун поднимает на Юнги удивленный взгляд — незаметно, как он считает, сканируя его мысли и намерения, — и опускает голову обратно к бумагам. Прямо воплощение трудолюбия. Думает, составил верное представление о визите? Ошибается. Юнги, улыбаясь мыслям, присаживается на диван, щелкает зажигалкой. К потолку поднимается облачко дыма. Зажигалка в его руке такая же потертая, как и он сам, но на металле еще можно разобрать нацарапанную надпись: «hope». От какой такой надежды он по сей день прикуривает, сложно сказать. Но вещица-эпитафия — единственное, что осталось, после того, как бензобак чиминовской легковушки все-таки рванул. — Я вынужден потребовать, чтобы ты потушил сигарету. Намджун-Намджун… Скользкий тип, всегда успевающий уладить проблемы, не доводя до насилия, руководствующийся изощренной хитростью и дипломатичными манерами. Сейчас Юнги очень хочется подловить его на этом, показать, что бывает иначе. Он преувеличенно глубоко затягивается — так втягивает щеки, что голова становится похожей на череп, и выпустив дым, говорит: — И что меня ждет, если я ослушаюсь? Увольнение? Собираясь к нему, Юнги приоделся. Видавшая виды кожаная куртка, потрепанные капри, что низко сели на бедрах, — он сильно схуднул, — грубые ботинки, купленные на Каннаме. Волосы собраны сзади резинкой и прижаты кепкой. Намджун со вздохом делает какую-то пометку в бухгалтерском отчете за месяц. Он пользуется тяжелой золотой ручкой и явно гордится ее изысканностью. Юнги с улыбкой кивает: — Хорошая ручка. — Что? — Ага, много о тебе говорит. Намджун невольно переспрашивает: — В самом деле? Что именно? — Что тебе нравится держать в пальцах твердый предмет, похожий на член. Резко, напугав его, Юнги вскакивает с места, нависает над столом и говорит: — Зря дергаешься, друг. — Юнги, сядь ради бога, — морщится тот, отпрянув. Юнги встает одним коленом на стол, подается вперед и говорит: — Дело в том, Джун, что, если бы не твоя халатность, я бы уже преспокойно гнила в земле. Неплохой исход, учитывая, что нынешним я не очень довольна, — он снова затягивается, рвано и быстро, выпускает дым медленной, тонкой струйкой, чтобы тот на пару секунд завис между их лицами. — Так что уверена, что теперь пойду в разнос и сотворю что-нибудь совсем безрассудное, как только появится повод. Намджун дипломатично, беззлобно удивлен. — Ты… Ты угрожаешь… Мне? Ему кажется, что Юнги на секунду задумывается и вроде бы смягчается. Вроде бы. Чувствуя себя победителем, Намджун тоном детского воспитателя произносит: — Не думаю, что повод стоит того. В этот момент Юнги бросается вперед. Голова его попадает Намджуну прямо в переносицу, и тот отъезжает назад вместе с креслом. Юнги соскакивает со стола, обходит его, открывает нижний ящик и кивает: — Так и знала. Вынимает оттуда бутылку виски с двумя стаканами, ставит на стол. Хватает финансиста за лацканы пиджака, поднимает и, придвигая ногой кресло, снова усаживает. После этого цедит сквозь зубы: — Возьми себя в руки. И работай, как надо. Юнги плещет в оба стакана виски, протягивает один стакан ему и говорит: — Пей. Намджун слушается. Виски действует на него почти так же, как удар. Юнги наливает в стаканы в два раза больше. — Умница, — нараспев хвалит он. Намджун, родившийся в обеспеченной семье среднего класса в центре Сеула и получивший образование в лучшей экономической школе, никогда в жизни не получал по физиономии. Будучи президентом их маленького сообщества, он играл лишь в словесную агрессию. Но и то среди своих. Теперь же он пребывает в состоянии панического шока; машинально берет стакан и вливает в себя вторую порцию. Юнги наклоняется, оправляет на нем пиджак и говорит: — Ну вот, взгляни на себя, совсем другой человек. Он выходит из офиса, даже не оглянувшись, открытую бутылку виски, конечно, прихватывая с собой. Секретарша улыбается, когда Юнги, по-девичьи заправляя прядь под кепку, говорит: — Босс просил часик его не беспокоить. Она с понимающим видом кивает: — Бедняжка, он так много работает. Юнги думает, не предложить ли ей с ним перепихнуться, но секретарша выглядит чересчур серьезной. После у нее наверняка будут вопросы, которые она захочет обсудить с новой подругой. А Юнги этого терпеть не может. — Простите!.. Нуна! О, боже. Звонкий тембр басистого Тэхена, шаркающего шлепанцами и сбивая всех на своем пути, Юнги узнает где угодно. — Нуна, тебе лучше! — облегченно вздыхает он, даже не спрашивая. Он догоняет ускорившегося Юнги, запахивая белый халат на ходу. — Жаль я не знал, что ты тут окажешься. Выглядишь хорошо, даже в гости пришла. С тобой уже все в порядке? Неприятная дрожь пробирает от мысли, что сорваться хочется даже на нем. Тот, кто год назад верил в Деда Мороза явно не годится в психиатры. Но пока Юнги в состоянии сообщать обо всем напрямую неподготовленным людям — он будет. Мол, я не забиваю конкретно на тебя, солнышко, я пытаюсь забить на самого себя. — Привет. Извини. Уже лучше, правда. Весь недолгий путь до лифта Тэхен так внимательно его разглядывает, будто налюбоваться не может. Бесперебойно вещает последние новости их комьюнити, ускоряясь, когда до дверей остается рукой подать, но при этом действует на Юнги успокаивающе. Любого засранца выставит добродетелью, любую гнилую душонку заставит разбухнуть бутончиками. — И вот еще что, Юнджи… — М? И расцвести. — Я очень рад, что ты выздоравливаешь. Аж светится, дурачок. Юнги расслабляется телом, смотрит на него с нежностью, наклоняет к себе за плечо и чмокает в лоб. Если подумать — одни плюсы у слабоумия. — Я принесу тебе мишек в следующий раз. Это не Юнги ведет подсчет, сколько времени прошло с последнего сообщения от Чонгука. Определенно числа сами вычитают друг друга: 16 часов и 7, 12, 23 минуты. Мало ли, запрягли беднягу помочь по дому, или он, наконец, отсыпается. Вот ерунда, и чего Юнги так издергался... Но когда звонок, гордости на который он набирается мучительные полчаса, остается проигнорированным, у Юнги сдают нервы. Чимин поверх ноутбука бросает взгляд на аккуратные, покрытые темным лаком ногти, которыми Юнги выстукивает сводящие с ума ритмы, и набирается смелости для робкого комплимента: — Красивый маникюр. Юнги, наконец, прекращает и оценивающе смотрит на них тоже: — А, это… Чонгук сделал. На Чимина жалко смотреть. — Что-то он не звонил давно, — добавляет со вздохом Юнги. — Он не сказал, куда едет? — К родителям, вроде, — бросает Юнги, чиркая зажигалкой, а потом смотрит на Чимина всего мгновение, достаточное чтобы раскусить: — Брехня, да? Чимин отводит взгляд, нервно ерзая, и Юнги устало вздыхает. — Давай, колись. Куда он там вляпался. Чимин хороший парень. Это не про него — смаковать чужие (даже Чонгука) неприятности, и он морщится, будто с трудом вспоминая: — Ему накануне продолжали поступать угрозы. Номера разные, я ничего не смог узнать, но трясут нешуточные суммы. Последний раз писали, что, если не достанет деньги к концу недели, они придут сами. — А сегодня..? Припоминая, Чимин бегает взглядом по столу. — Понедельник. Юнги кривит губы. — Он все еще снимает квартиру в том гадюшнике? — Счета на почту приходят, — неуверенно кивает Чимин. Юнги матерится одними губами, выпуская дым и просит довольно мягко: — Подай телефон. И попробуй отследить последний номер, с которого писали. Чимин быстро вычисляет нужного абонента. Протягивает Юнги телефон, а затем наблюдает то, от чего он каждый раз цепенеет и сжимается в страхе. Юнги прочищает горло и ввинчивает сигарету в пепельницу. Звонок принимают почти сразу. — Ты был в моем доме, — голос Юнги резонирует в полупустой комнате как предвестник неминуемой гибели, выдерживая молчание. — Взял деньги у Чон Чонгука. Сколько ты у него взял? На этот раз пауза затягивается. Юнги слушает с непроницаемым лицом. Прищуренные глаза вот-вот просверлят дыру где-то у Чимина в груди. — Этот щенок задолжал и мне тоже. Так что новость, что кто-то еще трясет с него деньги, меня совсем не радует. В ваших интересах устроить для нас встречу. Чимин уже видел его в таком амплуа, но еще никогда не было, чтобы Юнги неосознанно перевел взгляд на него, будто готовый наброситься. — Прекрасно, — безрадостно говорит он. — Я вышлю адрес. И, да, если до моего приезда с ним что-то случится, я тебя изуродую нахрен. После звонка Юнги еще на пару секунд смотрит куда-то в окно, чтобы успокоиться. А затем поворачивается к застывшему Чимину в мягкой просьбе: — Подбросишь? Я уже выпила.

***

К ресторанчику в южной части Инсандонга они подруливают через двадцать минут. Переулок, куда обращен черный вход, весь расписанный граффити, воняет мочой и отчаянием. Этот запах Юнги очень хорошо знаком. Никому лучше его не знать. Когда-то он подрабатывал официанткой в позорной закусочной на окраине — без связей, еще не завязавший с мелким воровством и совершенно потерянный в стремлении хоть как-то себя прокормить. Поэтому сориентироваться в тесном хитросплетении помещений не составляет труда. В тамбуре перед кухней он хватает чью-то форму и быстро экипируется. Работников много, в горячем цеху душно и шумно, затеряться легко. Юнги подмечает самого нервного и уставшего официанта у сервировки, грубовато толкая бедром. — Эй, аккуратнее! — возмущается парень, заслоняя драгоценные канапе. — Шеф просит тебя подменить, какие-то важные шишки пожаловали, — невозмутимо щебечет Юнги. — Но… Моя смена еще не закончена. — Хочешь обсудить это с ним? — спрашивает Юнги, с максимальной скоростью, на которую способен, перекладывая канапе на поднос. Бедный парень, он с трудом соображает. — Что… Я тебя первый раз вижу. — Йери заболела, я вместо нее на ночной, — Юнги стучит пальцем по бейджу. — Ты отойдешь или вместе огребать будем? Какой ответственный молодой человек, явно не собирается уходить. — Но... — Что там у четвертого столика? — Юнги продолжает сочинять на ходу. — Они в ярости. Официант в шоке хлопает глазами. — Я только что принес им горячее. — Говорят, заказывали другую прожарку, — сочувственно морщится Юнги. — По-моему тебе правда лучше уйти… Нет-нет, оставь, я все улажу, — стонет он, глядя, как официант тянется к блокноту, перепроверить. — Только шефу не попадись. Когда официант наконец уходит, Юнги благостно матерится. Привстает на цыпочки, чтобы оглядеть веранду, но напарника в зоне видимости не наблюдает. Вдохнув поглубже, берет поднос с канапе и выходит на разведку. Чонгук со своими дружками комично ютятся за столиком на троих — в стороне, с видом на набережную. Он, — известный факт, — в меру раскаченный, меж двух громил выглядит как провинившийся школьник. Возможно, не может припомнить, кому еще успел задолжать. — Добрый вечер. Комплимент от ресторана, — наимягчайшим тоном представляет закуски Юнги. — Меня зовут Йери, вы готовы сделать заказ? Занеся ручку над блокнотом, Юнги становится боком к Чонгуку, но все равно чувствует его ошеломленный взгляд на себе. Парень, на вид одногодка Юнги, заложив язык за щеку, заказывает не глядя. — Бургер «Даллас», без лука. Юнги на короткий миг кажется, что этот мерзкий тип, — святые угодники, в этом мире еще кто-то носит атласные бомберы? — говорит «сука». — И мохито. Вежливая улыбка Юнги дает сбой. Да ладно. Опять? Китайский акцент? Вот, что его смутило по телефону. Юнги с бесстрастным лицом выводит в блокноте карикатурно-маленький детородный, и разворачивается к Чонгуку: — А вы? И их взгляды, наконец встречаются. «Держи лицо, дура» — твердит себе Юнги. Хотя, почему бы не подбодрить, кокетливо приподняв брови, он ведь хорошенькая официантка, а Чонгук вполне себе… — Только мохито, — решают за него, едва он открывает рот. Ха-ха, Чонгук терпеть его не может. Юнги почти, почти провоцирует себя на опасную улыбку, но затем вдруг замечает, что у напарника что-то с рукой. Юнги явно чувствует, как у него подскакивает пульс. Что он там обещал насчет "изуродовать"? Двое рядом пасуют, но Юнги про них и не помнит. — Напитки… — замедляется он и кряхтит, чтобы проконтролировать голос. — Напитки принести сразу? Это пара секунд, чтобы оценить грозного вида нянек, по обе руки от Чонгука. Не похоже, что они вооружены больше, чем кулаками и грозными минами. Тот, кто ближе, то и дело скользит взглядом по его переднику — Юнги уже близок к тому, чтобы садануть его подносом по морде. Он не гурман, но есть вероятность, что глазные яблоки на шпажках привнесут блюду долю определенной эстетики. — Нет, все вместе. Юнги удаляется от столика стремительнее, чем следует. Останавливается у стойки заказов, приглядеться к ножам: такие разве что для пыток сгодятся — пилить пальцы несколько часов к ряду. А вот в инвентарной есть, чем разжиться. Шестигранная терка — прелесть, какие воспоминания, Юнги уже позабыл, каково это, приложить кого-то лицом о такую; изящная, двузубцовая вилка для мяса, для устриц; удалитель косточек из вишен; ножи для рыбы, карвинга, теста, разделки и шинковки, откуда он все это помнит? Впору увольняться с должности штатного киллера и устраиваться редактором в слезоточивый еженедельник для домохозяек. Рубрика «Страсти на кухне» ему подойдет. Вдохновленный, он прихватывает самый удобный в хватке нож, а заветные шпажки, скрепившие горячие бургеры, меняет на металлические. Вернувшись к столику, он с улыбкой выкладывает перед Чонгуком нож, дожидается, пока китаец отхватит от бургера смачный кусок, и точным движением вонзает шпажку прямо в ладонь. Канапе — блюдо дня. Булочка с кунжутом делает свое дело — короткий позорный визг глушит нехваткой воздуха. Чонгук, пользуясь замешательством, хватает нож и сцепляется с одним из громил, а Юнги прикладывает-таки подносом второго. — Ну тише, тише, — возвращается он китайцу, похлопывая по спине. Голос его понижается до тона заботливого серийника. Булькающие хрипы и звуки ударов позади — бальзам для ушей. — Нам ведь ни к чему лишнее внимание. Сам-то Юнги страха не вызывает, тем более в женских шмотках. Но то, как он говорит, как смотрит, из-под челки в упор. Сразу осознаёшь — он способен на многое. — Просто удостовериться — ты меня знаешь? Он склоняется над парнем, опираясь коленом на стул. Китаец, жадно хватая ртом воздух, снова закашливается. — Д-да. — Знаешь, что я сделаю, если будешь врать? — У-ударите? — Соображаешь. Так вот, вопрос всего один. На кого ты работаешь? — В кросс-м-м-мар… Юнги вздергивает его за воротник, и китаец скулит от боли — ладонь все еще прибита к столу. — Я не про службу твою голимую спрашиваю. Кто этот сукин сын, тот картежник? — Его Чхве Шону зовут, — парень сперва хватает Юнги за запястье здоровой рукой, но потом тупо отводит в сторону, боясь навредить уже себе. — Чхве Шону. Юнги перекатывает на языке знакомое имя, пытаясь припомнить владельца, пока рассправившийся со свитой Чонгук не тянет его мягко за плечо. — Эй, — это было плохо. — Надо валить, довольно. Юнги размышляет пару секунд. Усаживает китайца обратно, и проговаривает совсем тихо: — Еще раз кто-то из ваших сунется в мой дом, — рычит он. — Посмеет взять мои деньги у моего человека… Окажется вон там, — Юнги указывает рукой через ограждение, на поблескивающее в лунном свете течение. И, выдохнув, заставляет себя улыбнуться, мило интересуясь: — Ну как вам бургер? Парень ошеломленно моргает. — В-вкусный… — Да? Чудесно, — Юнги рывком дергает шпажку у него из ладони, и дождавшись, пока он утихомирится, кивает в сторону выхода. — Пошел вон. Два телохранителя в отключке — лучшая иллюстрация фразы «Конфликт улажен». Конечно, конфликт мог быть улажен чуть раньше, не задержи Юнги несговорчивый официант: чуть раньше и не с такими последствиями для Чонгука. — Ты что, его грабишь? Не то чтобы Чонгука это волновало, просто любопытно. Обшаривая карманы любителя белых фартучков, Юнги отвечает: — Ищу его заначку. Этот придурок на коксе сидит. Слышал, как он носом шмыгал? — Ты что, хочешь нюхнуть? — почти взвизгивает Чонгук. Юнги находит пакет, вскрывает. Берет Чонгука за запястье и высыпает кокс прямо на рану. Кровь останавливается. — Что ты делаешь? — Это анестетик. Теперь, когда опасность, — на сегодня, — миновала, перед внутренним взором Чонгука, наконец, развеивается густая пелена. Юнги выводит их на улицу тем же путем. — Поверить не могу, — нарушает он молчание, морщась от запаха. — Что ты влип в такие долги. Да еще такому человеку. — Когда я просил тебя одолжить немного, ты сказал, что в долг не даешь, — припоминает Чонгук, галантно открывая пассажирскую дверь. — Верно, потому что всегда жду его назад. А ты не в том положении. — Они все равно придут за мной, и ты это знаешь, — выдыхает Чонгук, забираясь внутрь. — Не придут, — увещевает Юнги, набирая смс. — Хочешь жвачку? Только что сперла в вестибюле. — С какой стати не придут? — не успокаивается Чонгук. — Не придут и все, уймись. Чонгук краем глаза выхватывает имя Намджуна в поле адресата, а еще пару слов о переводе Чхве Шону в самом сообщении. Чонгук ошеломленно моргает и переводит на Юнги взгляд просто в шоке, но тот только фыркает: — Ну и хули мы стоим, ты их подбросить решил? Чонгук в спешке хватается за руль. Визг покрышек по асфальту — и они срываются с места, сворачивая в сторону северной части города, тут же теряясь в потоке машин. — Просто чтобы ты знал, это полностью противоречит моим принципам, — заявляет Юнги. Чонгук, кажется, еще не осознает до конца, что произошло. — Как здорово, когда о тебе заботятся, — проговаривает он, наконец, выдыхая. Фырканье Юнги достаточно мягкое, чтобы его не заметить. Он смотрит на Чонгука мимолетно, но выразительно. — Да, это здорово, — соглашается он.