Забывательный Подарок Табаки

"Я привык бродить один И смотреть в чужие окна. В суете немых картин Отражаться в мокрых стеклах. Мне хотелось бы узнать, Что вас ждет и что тревожит, Ваши сны. И вот опять Приходит ночь, И день напрасно прожит. Мы устали от потерь, А находим слишком редко. Мы скитались, а теперь, Мы живем в хрустальных клетках. И теперь чужая радость Не осушит наших слез, И нам осталось Только ждать, какая малость, Звать того, кто не придет." *

      Этим летом Морок побывала на уйме неформальных мероприятий и фестивалей. Только в конце сентября вернулась обратно, к учёбе. Хорошо ещё, легко отделалась: преподаватели сделали поблажку отличнице.       Там, в лесах она чувствовала себя Дома. Калейдоскоп улыбок, музыки, теплоты в глазах, удивительных историй у костра, танцев, чашек горячего чая, нечаянной взаимовыручки. Мир, где нет масок на лицах. Мир, в котором есть место каждому, вне зависимости от внешности, социального статуса или религиозных предпочтений. Место, где люди находятся в гостях у Природы на правах любимых, родных, давно ожидаемых гостей. Там, где наслаждение собственной свободой, непостижимым образом сочетается с уважением непохожести других людей и вселенной в целом.       Морок и сама изменилась. Перестала прятать лицо в прядях волос. Меньше сутулилась после массажа и занятий йогой. Марта волоком отвела её к своему знакомому, начинающему врачу остеопату. Спина болела после сеансов сильнее обычного. Но позже боль ушла, оставив после себя ощущение лёгкости. Солнце раскрасило её нос весёлыми веснушками и бархатистым загаром. Даже дышалось в лесах свободней и радостней.       И всё же... Табаки там не было. Не было даже индейских жилищ, ни одного такого, как у Шакала. Все жили в палатках, кое-кто просто натягивал тент из полиэтилена от дождя и спал под открытым небом. Морок познакомилась с одним парнем, индеанистом. Белый Бык был необычным человеком. С очень острыми, будто высеченными чертами лица. Длиннющими волосами почти до пояса. Одевался он тоже странно, совсем не так, как городские жители. Разве что перьев не носил. Бык много рассказывал о мифах, традициях, мистике североамериканских индейцев. И Морок однажды обмолвилась о том, что можно сшить индейское типи из какой-нибудь плотной, палаточной ткани. Потом ещё много вечеров у костра они вместе чертили схемы. Бык занимался расчётами и чертежами всей конструкции. Морок прикидывала выкройки, типы швов и другие тонкости пошива. Они договорились, что осенью каждый из них будет собирать информацию. Белый Бык из индейских первоисточников, Морок из швейного дела. А зимой перейдут от теории к раскрою и шитью. В основном за счёт рук Морок и её профессиональной швейной машинки.       Её радовала такая возможность. Даже хотелось поскорее начать работу. Идея сшить дом, собственный дом в Доме, воспринималась, как нечто волшебное и жутко увлекательное. Белый Бык обмолвился, что если их затея удастся – это будет нечто! Многие захотят жить в доме, где есть очаг. Основой которому служит круг. Где тепло даже осенью. И это укрепит Дух Семьи.       Ей всё ещё снились необыкновенные сны. Там она забывала о себе. И возвращалась в Дом Шакала. Была рядом с ним, пусть даже будучи не самой собой. Сегодня Морок приснился ещё один, совсем уж странный и страшный сон.       Филин выбежал из Леса. Она смотрела его глазами. И в то же время была сторонним наблюдателем. Как если можно было бы: смотреть фильм и одновременно проживать жизнь главного героя.       Филин нёсся через засохшую, острую траву, то взбираясь на гигантские, вспаханные борозды, то сползая в небольшие канавы. Он бежал так, как не бегал даже в далёком детстве, когда существовала ещё такая возможность: пользоваться своими нижними конечностями. Сухие метёлки с семенами больно хлестали по лицу. Филин боялся. Он весь взмок и покрылся слизью луговых мокрецов. Что-то преследовало его. Сначала это был просто топоток позади. Как не оглядывайся, не отпрыгивай, всё равно сзади, за спиной. А потом это нечто протянуло щупальце к его левому уху и всосало в себя воздух. Что оставалось? Только сорваться с места и бежать сломя голову. Без разбора. Всё равно куда. Но так уж всё равно? Надо добежать до Дома, куда это чудище не сунется. Топот позади него превратился в скрежет и грохот чего-то механизированного и огромного. Как будто его преследовал большущий трактор или танк с щупальцами-насосами. Оглядываться совсем не хотелось. Стёкла очков запотели. Но интуиция ещё никогда не подводила Филина. Он знал правильное направление. И вот уже трава превратилась в кафель. Ноги заскользили. Затормозить не получалось. Наоборот, скорость только росла. Он согнулся, скрючился... И оказался в коляске. В своей собственной коляске, которая вдруг взбесилась. И неслась, в данный момент, в сторону закрытого окна. Того огромного окна от пола и почти до потолка, рядом с лестницей вниз.       Мгновенье, миг, растянувшийся в вечность, и Филин влетает в стекло. Ещё мгновенье, и он повисает боком между стеной Дома и умопомрачительным видом двора с высоты птичьего полёта. Вроде не вывалился. Но в следующий миг приходит Боль. Взгляд падает на свою грудь, где нелепо и как-то задорно уместился огромный осколок стекла. Он застрял так же как Филин, наполовину в окне, снаружи. И наполовину внутри, в его груди. Вся одежда за несколько секунд становится тёмно-красной. Воздуха катастрофически не хватает. Как не заглатывай его ртом. Единственная мысль: с такими повреждениями наверно не живут.       А потом всё заканчивается. И в полном, едином Ничто, кто-то невидимый начинает зажигать одну за другой маленькие свечки. Темнота потихоньку делает два шага назад, но остаётся молчаливым свидетелем. Огоньки, меняясь по очереди, то разгораются и высвечивают бесконечные ряды полок со всевозможными баночками, коробочками и свёртками, то тускнеют, затягивая видимое занавесом темноты. Справа, из тёмных недр странного помещения, на Филина выплывает Табаки. Его глаза оказываются прямо перед носом Пса. – Ну что, доигрался? Бегун-Прыгун... неудачник. – Я что, умираю? – Считай, что уже умер. Это ж надо было так додуматься?! – Но я не хочу умирать! Пожалуйста! Нет! Страх захлёстывает всё сознание Филина. Смерть. Сейчас. Всё кончится? Нет, это невозможно. И он начинает просить. Неизвестно кого: судьбу, смерть, Бога, Табаки. - Пожалуйста, верните меня назад! Что бы этого не было. Я всё исправлю! Я больше не буду. Пожалуйста! Помогите! Помоги мне, Шакал. Не хочу умирать! Не надо! Я прошу тебя! Верни меня обратно. Я не буду пить эту дрянь! Один шанс. Дайте мне один шанс! Я всё исправлю. Пожалуйста! – Не будешь пить? Будешь, как миленький! Ты же чокнутый. Даже если тебя вернуть, ты не вспомнишь, как умирал. Как заплевал меня своими слюнями, кровью и соплями. Не вспомнишь свои причитания. С другой стороны, что с тобой делать? Ведь ты мне тоже помог один раз. Откинешь копыта: мрак, вонища, тоска. Ладно, чёрт с тобой. Отвечай на вопросы. Быстро. Чётко. Пока язык ещё ворочается. Чем ты готов пожертвовать, чтобы вернуться? – Всем что у меня есть. Руку отдам, ногу, глаз. Я жить хочу. Магнитофон могу дать и паяльник, тот который тебе понравился. Все батарейки. Всё что надо отдам! – Уверен, детка, что тебя спасёт возвращение назад, в тот момент? – Да. Я не хочу умирать! И у меня хорошая интуиция. – Как-то я не заметил, чтобы она тебя хоть раз спасала! Всё самому приходится делать! Ладно, дальше. Ты понимаешь, что последствия возвращения могут быть совершенно неожиданными? Не только для тебя. Ты готов изменить историю? Для других, в частности. – Готов. На всё готов. Всё что хотите сделаю. Только не смерть! – Да что ты паникуешь, как девчонка сопливая! Ведь затянет тебя, Филин, вниз, не выкарабкаешься. Не дёргайся. Замри! Идиот! Не до ритуалов уже. Мотает тебя туда-обратно! Не можешь закрепиться на Границе миров - не суйся в Изнанку. А раз залез - веди себя достойно. Слушай меня внимательно и запоминай. Наматывай на свою интуицию! Перед тем как пить всякую мерзость, надо чётко знать зачем тебе это надо. И причина должна быть серьёзной, веской. Это тебе не танцы-обжиманцы с Бедуинкой! Ты что, шаман, мать твою?!.. Без причины не ходи в Лес. А раз запрыгнул, не бойся. Все твои страхи – это ты сам. Не поворачивайся к врагу спиной. От своей собственной паранойи невозможно убежать. Это бесполезно. Понял? А теперь прыгай! Назад!       Табаки протянул Филину малюсенькую шестерёнку. Тот взял её ватной ладонью, взглянул на Шакала, и не узнал его. Табаки исчез, в коляске сидел старик. Его глаза светились холодным, равнодушным светом. Тот сухо ухмыльнулся, мигнул... И сверху вниз обрушилась вселенная тёмного космоса. С миллиардами точек-звёзд... Мир схлопнулся.       Морок лежала на кровати и смотрела на ватные комья снега, потихоньку залепляющие собой стекло окна. "Табаки — Хозяин Времени. На пороге жизни и смерти. Привратник старухи с косой для жителей Дома. Для избранных жителей, тех кого принял Дом. — Шакал не хочет видеть меня. Значит я должна попробовать сама. Раз гора не идёт к Магомету... Магомет... Самоубийство?! Уфф... Прыгнуть из окна? Нееет. Про порезанные вены и кровищу в ванной даже не вздумай представлять! Да это жесть какая-то! Нет, я не совсем сдурела! И вопрос ещё: принял ли меня Дом?       Табаки — Смерть... Смерть. Рыжий! Да, Рыжий! Я должна найти и поговорить с ним. Где-то у меня был записан телефон Спицы, — Морок случайно встретила её на областном рынке. Они проболтали недолго. Но Спица обмолвилась, между делом, о жизни общины. И о том, как Лэри иногда гостит у них. А ещё она оставила Морок свой домашний телефон. — Шакал предупреждал держаться от Рыжего подальше. Так и не поняла тогда: кто для кого был смертельно опасен... Он для меня или наоборот. Если я увижу Рыжего во сне, я умру. Наверно можно будет упросить его провести меня к Шакалу. А там уж мы сами как-нибудь... Я одна разберусь. Может быть. Если он не забыл меня окончательно. Забыл, и никакой любви. Ничего нет... И не было.       А вспомнит ли меня Рыжий? Нет, наверно стоит сначала посетить его наяву. Для пущей безопасности."

***

      Через неделю, ближе к ночи Морок была в общине. Всё-таки автостоп прекрасное изобретение человечества! Лэри по телефону ныл о том, что добираться до ребят сущий ад, что придётся потратить на это целые сутки. А она доехала всего лишь за восемь часов!       Особого желания общаться с остальными членами общины у Морок не было. Поэтому она, практически с порога, попросила о возможности поговорить с Рыжим. Всё складывалось, как нельзя лучше. Большая часть общины уехала на несколько дней по каким-то делам. Несколько женщин укладывали детей спать. И Морок тут же объявили, что причина её приезда сидит сейчас на кухне, в одиночестве. Правда не в лучшей форме. Но раз уж ей прям так надо... Раз уж приспичило... То, пожалуйста, та дверь направо.       Открыв дверь на кухню и увидев Рыжего, сидящего за столом, в окружении бутылок, Морок не узнала вожака Крыс. Постаревшее, серое лицо под картиной с морским пейзажем. Очков не было. Но глаза не разглядеть. Слишком они опухшие и покрасневшие.       Как только его голова сделала медленный поворот в сторону двери, тут же послышался хруст треснувшего дерева. И Рыжий упал. Или прыгнул? Телепортировался вниз, на маленький диванчик. Молниеносно прикрылся пледом. Наружу остался торчать один одинёшенек, покрасневший нос в обрамлении красно-коричневых клеток покрывала. — Привет, Рыжий. Ты меня не узнал? — Ага, стал бы я маскироваться, если б не узнал, — он бормотал, неразборчиво растягивая слова. — Слушай, вылезай... Я не боюсь. Ты мне нужен. – Она не боится! А кто сказал, что я за тебя беспокоюсь? — Ну ты что, совсем пьяный? Мне нужно поговорить с тобой. Я так и буду разговаривать с пледом? — Морок подошла поближе, но дёрнуть за покрывало не решилась. — Эй, ты слышишь? Ты что там, заснул? — Да. Я сплю. Наверно, сплю. Или это белочка. Тоже, кстати, отличная тема! Морок присела на краешек дивана. Тихонько поправила сползающий на пол плед. Рыжий судорожно подтянул ноги под себя. — Понимаешь... Я не боюсь умереть... Мне надо увидеть Табаки. Наступила тишина. Много позже плед закопошился, и в его складках образовалась маленькая, тёмная щёлочка. — Кто такой Табаки? Не знаю никакого Табаки... Приходят, жужжат про каких-то шакалов... Маугли, блин! — Хорош придуриваться. Сам сказал, что узнал меня. Тёмная щёлочка в пледе расширилась. Откуда-то сбоку на поверхность вылезла рука и чуть помедлив, уверенно почесала бок. Рыжий под пледом вновь завозился и заговорил уже другим, трезвым и напористым голосом. — Ладно. Хватит ломать спектакль. Долой Гарри-Поттеровщину! Всё равно тут другие законы, — та же рука нащупала лежащие на столе очки, и попыталась водрузить их на нос прямо под пледом. — Да и ты, я вижу, сейчас не в форме... И не в цвете.       Он, откинув шерстяную, клетчатую маскировку, сел и выпрямился перед Морок. На неё смотрел прежний, уверенный в себе и неунывающий вожак Второй. Ничуть не постаревший, наоборот: мачо, заматеревший в своей красоте и обаянии. — Только мне придётся тебя огорчить, детка. Я окончательно растерял свои способности, — он довольно хихикнул и лениво потянулся. —полгода назад я приснился одному хорошему человечку. И он до сих пор жив, здравствует, даже бэбика успел заделать. Так что, извини, родная. Ничем не смогу помочь. А сам я не спешу попасть на ту сторону. Может быть у человека отпуск?! Дайте, в конце концов, прожить нормальную, спокойную жизнь! Я хочу просто жить, бухать пиво с друзьями, трахать хор... — он покосился на дверь в смежную комнату. — Любимую жену, работать собственными руками, возиться со своими детьми, видеть тупые сны обычного человека! И чтобы ко мне в голову, пусть даже не очень трезвую, не вламывался без спроса кто ни попадя! Поняла? — Ты не хочешь, чтобы я тебе приснилась? — большие, распахнутые глаза Морок заискрились, наполнившими их слезами. — Не хочу! И чтоб сейчас тоже! — Но я же не во сне к тебе приехала. Рыжий хихикнул и плеснул из бутылки в два, стоящих рядом, стакана. Не раздумывая, залпом осушил один из них. — Будешь пиво? Ну если даже и так. Ты всё равно ничего со мной сделать не можешь. Видишь, очки с зеркалкой... Вот так-то! — Ничего я не вижу и не понимаю. Что мне-то делать? — Понятия не имею. Наверно, есть побольше фейхоа и хурмы. И начать любить саму себя. Может тебе кто-то в этом поможет, — он опять весело хмыкнул. — А вообще, чего это мы тут дурью маемся? Раз уж так всё сложилось, может пошалим? А, я понимаю, интима маловато. Это мы сейчас исправим, — Рыжий откинулся на спинку дивана, щёлкнул пальцами, огляделся по сторонам, ещё раз щёлкнул, недоуменно пожал плечами. — Непонятно. Почему-то не получается. Какой-то неправильный сон. Ну тогда, может и так сойдёт? — он потянулся в сторону Морок, с явным намерением обнять её в области бёдер. — Рыжий, ты совсем сдурел? Иди проспись, пьяница! — Морок оттолкнула протянутые к ней руки, поспешно встала и мелкими шажками стала красться к выходу. — Действительно, спать почему-то хочется. Неправильный сон, я ж говорю, — и он снова повалился на диван и прикрылся пледом.

***

— Ры-ы-ыжий! Ты с кем там разговаривал, в пустой кухне? — А-а?.. Не мешайте, я сплю. Это Морок. — Вот-вот, спи давай. Наклюкался не хило сегодня. Бредит. Мороки у него!

***

"Мается, мается маятник, Крутится-бьется пружинка в часах, Сколько еще мне осталось, кукушка?! До взрыва вселенной И ветра в моих волосах. Неужто так мало? Святое ничто. Вот колодец с живой водой, Да в руках — решето... Этот путь от Истока к Исходу Кровью начертан на рваном парусе неба. Эй, привратник, открой мне ворота! Домой! Но сначала пройти: Семь шагов Для разбега!" **

      Дорогу домой Морок так и не вспомнит. Всё сознание в тот момент было потоплено захлестнувшей злостью и раздражением. Никогда раньше она так не бесилась. Как долго всё это будет длиться? Ей надоело ждать. Надоело участвовать в этом глупом квесте. Осточертело искать символы и знаки. Высматривать путь, который позволит ей приблизится к Табаки. Чего она добилась? Снов, в которых ей самой не было места?! Жизни бесплотного призрака, с живым сердцем, способным выстукивать единственный доступный ему ритм: "Шакал — Шакал — Шакал". Она разучилась танцевать. Забыла, когда в последний раз что-то делала исключительно для себя самой. Рыжий принял её за плод своего спящего, пьяного разума. Приставал, не смущаясь. А что? Она ведь всего лишь сон! Бред! Галлюцинация!       Морок думала, что через несколько дней раздражение притупится, растворившись в будничных делах. Но оно только росло, местами достигая размеров раскалённого бешенства. Спасала только музыка. После одного крупного заказа у неё хватило денег на покупку магнитофона и нескольких кассет.       Спасательный круг в бушующем море безысходности. Музыка растворяла в себе. Нужно было только ухватиться за ниточку мелодии, и позволить втянуть себя вглубь. Во вселенную безвременья и отсутствия пространства. Знакомые стены комнаты, мебель таяли под колыханием волн музыки, а вместе с ними исчезали тревоги и желания. Там где звучала мелодия, пустота отступала. Её заполняли звуки. Качали и убаюкивали на своих струнах. Часто Морок засыпала не дослушав и половины кассеты.       Так произошло и в этот раз. На сверхзвуковой скорости сон перенёс её в спальню Четвёртой. Табаки сидел совсем рядышком и перевязывал бинтом её ногу. Девушка и думать забыла о ране, о себе. И обо всех остальных жителях Четвёртой, что глазели на неё в полном недоумении. Да и о чём можно было думать, когда Шакал, быстрыми и уверенными движениями пальцев, касался голени. То и дело участливо, с нежностью, заглядывал в глаза. И безостановочно болтал о страшных инфекциях, способных зародиться в недолеченных ранах. "Особенно на таких прелестных ножках!" Она перевела взгляд вниз. О, Бог ты мой! "Прелестные ножки" были измазаны грязью. И главное, не в меру волосаты!!       Но голос Табаки гипнотизировал, отвлекал и очаровывал. Всё вокруг было чужим, незнакомым. И, ох! Снова пришло осознание раздробленности восприятия. Нелепое чувство. Совершенно безумное. Как будто ты вторая, подселённая сущность, у человека с раздвоением личности. Сущность без права голоса, без памяти о себе самой.       Та вторая, хозяйка тела и положения, наверно тоже почувствовала что-то неладное. Потому что вдруг судорожно втянула в себя воздух. И мир заполнился запахами и ароматами. Никогда раньше Морок не придавала особого значения тому, чем пахнет окружающий мир. Но сейчас сами запахи стали чарующей музыкой. Дух давно не стираной, пропотевшей рубашки Шакала. Такой родной и уютный, что хочется тут же вцепиться в ткань и ни за что не отпускать. А потом уткнуться в неё носом и забыться. Тут же благоухал свежий, белый хлеб. И столовские котлеты с луком. Аромат кофе из стоящих рядом чашек. Запах облупившихся стен, перемешанный с волнами терпкой шерсти котов. И снова Табаки: что-то острое, спиртовое, и в то же время хвойное. А ещё запах жжёной канифоли, сушёных луговых трав и старых потрёпанных книг. Всё это одновременно ударило в голову и закружило так, что захотелось расплакаться.       Как она могла забыть? Себя, Дом, свою тоску? На Морок одним махом навалился ворох воспоминаний и впечатлений прошлого. Пусть это не её тело. Пусть она не вольна давать ему указания. Пусть она будет лишь призраком. Но она Дома. Рядом с Табаки. Не просыпаться никогда! Лишь бы этот сон длился.       Но даже в сновидениях никто не собирался считаться с её желаниями. В стене открылась дверь. В обычной, голой стене. Дверь! Ну да, это же сон! И в комнату вошёл Горбач. Он медленно огляделся по сторонам и подошёл к девушке. Похоже, никто не замечал его. Он выглядел на несколько лет старше, по сравнению с выпуском. Заросший щетиной на щеках и подбородке. В широкополой, надвинутой на лоб чёрной шляпе, в тёмной хламиде, типа плаща. И в высоких, заляпанных грязью сапожищах, Горбач выглядел нелепо в спальне мальчишек. Но никто даже не повернул головы в его сторону.       Горбач подошёл к Морок. Помедлил немного и уверенно схватил её за руку. Резко дёрнул и потащил в сторону странной двери-проёма в спальне. Морок хотела возразить, даже начала упираться. Но Горбач не дал ей ни одного шанса, сильно потянув за собой с удвоенной скоростью. — Не оглядывайся, слышишь! Не смей оглядываться. Еле нашёл тебя.       У Морок в голове проносились сотни вопросов. Как он её увидел? Именно её... Как сумел выдернуть? Ведь она была в чужом теле. Куда они идут? Откуда он взялся? И главное, неужели он её знает? Они никогда не разговаривали друг с другом. И Табаки их не знакомил.       Они прошли по тёмным, пустынным коридорам. Никогда раньше, в Доме, ей не приходилось ходить тут. Потом, внезапно, они оказались снаружи. Дул сильный, встречный ветер. Под ногами хрустел битый кирпич, бетонная крошка, мусор и сухие ветки. Их забросало мокрыми, мелкими листьями. Некоторые облепили лицо Морок, и казалось, не хотели стряхиваться. Ветер усиливался. Вместе с ним увеличивалось количество встречающихся на пути веток, колючих кустов, строительного мусора. Горбач шёл впереди, расчищая путь одной рукой. Второй он всё ещё крепко сжимал запястье Морок. — Куда мы идём? Ты что-нибудь объяснишь? — Сейчас, уже почти пришли. Подожди немного. Неудобно на ходу разговаривать.       Ветер стал ещё сильнее, перейдя почти в ураганный шквал. Где-то рядом, застонав, с гулким треском, рухнуло дерево. Какую-то мелкую пичугу сдуло в сторону, оборвав её полёт. Метнувшись к ним под ноги, птица, как показалось Морок, залетела под полы одежды Горбача... И пропала. — Вот тут. Мы пришли, — Горбач указал в сторону полуобвалившейся стены чёрно-серого Дома.       Они подошли вплотную к развалинам. И Морок увидела тёмный проём в кирпичной кладке. С внутренней стороны проход был закрыт листом проржавевшего железа. Морок поднесла к дыре руку и её обожгло холодным огнём. — Проход в Наружность замуровали. Его невозможно открыть с этой стороны, понимаешь? — Горбач вздохнул, снял шляпу и посмотрел в глаза Морок. Ветер незаметно утих. Всё вокруг замерло, и казалось, слушало их разговор. — И что ты предлагаешь мне сделать? Взять кувалду и расколотить этот кусок жести? По-моему, у тебя лучше получится! — Подожди. Послушай. Мне не к кому больше обратиться. Русалка плачет, не может попасть туда, обратно к Сфинксу. Да и никто больше не может. Я же говорю, проход закрыли в Наружности. Открыть его можно только оттуда. Сновидцы — мы с тобой. Рыжий слушать не хочет. От него мало проку. Хорошо, что я тебя нашёл. Ты с Той стороны, понимаешь? Тебе нужно приехать к нашему Дому, там, наяву, в Наружности. Постарайся открыть проход. Это очень важно. Наверно, и для тебя тоже. Стой, не вырывайся. Если мы разъединим руки, я не смогу удерживать сон. И так уже почти не осталось времени. — Как ты меня нашёл? Вообще, откуда ты про меня всё знаешь, Горбач? О моих снах и остальном? — Не сейчас, позже. Слушай, ещё... Твоя шестерёнка на шее. Перо вставлено не в то отверстие. Переставь. Надеюсь, мы ещё встретимся! Заходи в гости. Привет всем нашим! — Горбач говорил всё быстрее, потом махнул рукой и улыбнулся. И в тот же миг что-то громко щёлкнуло.       Морок открыла глаза. За окном было уже темно. Магнитофон доиграл кассету до конца, это щёлкнула выскочившая вверх кнопка "Play".       Поехать к Дому? Если бы попросил кто-то другой, она бы десять раз подумала. Но Горбач... Морок всегда симпатизировала ему. Чувствовала некое родство. Он был так же молчалив и одинок, как она. Никогда не навязывал себя. Видел и отзывался на страдания меньших и слабых. Морок тоже старалась хоть чем-нибудь облегчить жизнь бездомным животным. Хотя последние почему-то боялись её и не подпускали близко. Помощь ограничивалась тем, что Морок оставляла зверям еду и быстро уходила.       Что там Горбач говорил про подарок Табаки? Переставить перо? Морок сняла с шеи шестерёнку. Странно, прежде она казалась ей просто согнутой, перекошенной. Теперь же клугляшок железа был, как сложенный вдвое лист. Морок вынула пёрышко, вставила его в другое отверстие и одела обратно. Прислушалась к внутренним ощущениям. Ничего не изменилось.       На следующий день Морок приехала к Дому. Вернее, к месту, где раньше стоял Дом. С момента выпуска она ни разу не была здесь. Морок знала, что его закрыли и само здание собирались снести. Именно поэтому ей никогда не хотелось туда возвращаться.       Невыносимо стоять среди раскуроченных стен с ошмётками их прежней жизни. Чудилось, что под строительным мусором похоронили всё их прошлое. Надежда встретить Табаки, при виде этого кладбища, таяла с неудержимой скоростью. И всё же она приехала.       Шагая по промёрзшим осенним улицам к Дому, Морок достала из памяти единственное сохранившееся воспоминание из до Домовской жизни. Как вечерами она любила заглядывать в светящиеся, не зашторенные окна чужих квартир. Это не было любопытством или завистью. Больше всего это ощущение было похоже на прикосновение к жизням других людей. В каждом окошке был свой особенный мир. В каждом плелись свои узоры судеб. Часто, посмотрев на свет люстры или ночника, и даже не увидев людей в окне, она какой-то частичкой души влетала внутрь. Видела мерность текущей чужой жизни. Где этот вечер и этот миг существования, даже никчёмного, одурманенного пропойцы старика, окрашивался красками и смыслом. Пусть незамысловатым, но своим собственным смыслом. Светящейся лампочкой накаливания в замкнутом кубе. Своей, индивидуальной мелодией.       Сейчас Морок шагала вдоль забора. И в каждом лице человека, идущего навстречу, ощущала эту монотонную, свою особенную мелодию жизни. Мы все бредём по этому миру, в разных направлениях, с разной скоростью и ритмом. С разноцветными мелодиями, наполненными тоской, любовью, равнодушием или нежностью. Вот так же и она, будет всю свою жизнь, брести навстречу к своему концу. И всё равно к Табаки. Меняясь, стараясь стать чище и ярче. Может быть, она найдёт его только в самом конце жизни, дряхлой старухой, летящей вниз с вершины обрыва. Но пока маятник качается... Надо идти вперед. Навстречу. И завернуть покрепче пружину в механизме её часов.       Здание Дома было разрушено ещё больше, чем во сне. На неё смотрели пустые глазницы оконных проёмов, выходящих на Наружность. Она попыталась вспомнить то самое окно Четвёртой. Скорее всего, его уже нет. Совсем. Дом начали сносить. Рядом с парадным стоял экскаватор, тут же высились горы строительного мусора. Можно обойти Дом слева, вдоль старой-доброй сетки. Заодно убедиться в отсутствии рабочих. Да, знакомый с давних времён лаз Летунов и собак остался на месте. Шелест сухих листьев под ногами. Дуб прочно держался корнями за нашу реальность и шептал голыми ветвями молитвы серому небу. Она сразу увидела Те рисунки на стене. Они жались друг к дружке, хотя раньше были совершенно в разных частях Дома. Как будто вместе им было не так страшно.       Морок заметила человека не сразу. Он словно бы сливался с рисунками и стеной. Белая, короткая, кожаная куртка и длинный свитер с чёрным орнаментом, выбивающийся из под неё. Распущенные, тёмные волосы ниже плеч, потрёпанные джинсы. Человек уткнулся лбом в центральное изображение Быка. Прижался грудью и руками. Морок хотела незаметно уйти, чтобы не мешать. Но задела ногой обломок цементной плиты и оступилась. Парень обернулся. Он был похож на индейца. Смуглая, загорелая кожа. Ястребиный нос. Острый взгляд карих глаз. Да, это был её знакомый, Белый Бык. – Морок, это ты? Ничего себе встретились... – Да уж! Ладно я, у меня тут почти вся жизнь прошла. Но ты-то что тут делаешь? Ты ведь не Домовский. – Пойдём, присядем. Вот тут можно. Ага. Будешь курить? А, ну да, ты ведь не куришь, – Белый Бык зажег сигарету, сильно затянулся, выпустил дым и посмотрел вдаль. Его глаза блестели, как если бы были наполнены слезами. Они оба долго молчали. Потом Бык вздохнул и начал рассказывать. – Мой брат тут жил. Я был против того, чтобы его отдавали в интернат. Но кто считается с мнением сопливого мальчишки? Родители решили, что тут ему будет лучше. Я, в общем, из-за этого из дома и ушёл. Начал свою скитальческую, хипповую жизнь. Навещал его редко. Эх, чёрт, не могу себе простить этого. А потом брата не стало. Всё что у меня осталось от него – тетрадь с его рисунками и записями. Когда Дом закрыли, я стал время от времени приезжать сюда. Смотрю на эти стены. Вижу его картины. И как будто снова с ним, рядом, вместе. У Морок перехватило дыхание. – Белый Бык... Ты брат Леопарда! Ничего себе. Так это он тебя нарисовал, тогда... Тут?! – Да, наверно. Он меня так называл всегда. И знаешь, вот приеду, посижу тут. Потрогаю краску руками. Расскажу ему о новостях, и как-то легче становится. Становилось. Мне даже казалось иногда, что он рядом. Подходит ко мне, садится рядом. Мы с ним курим вместе. Если не смотреть прямо, а боковым зрением... Я его видел. Ну да, знаю, псих я... – Эх, Бык. Мы все психи. Если бы ты знал, что мне иногда видится... В трезвом уме и твёрдой памяти... – Да, такие дела, – Бык вздохнул и закурил ещё одну сигарету. – А потом всё стало совсем паршиво. Я приехал, сижу как обычно. Смотрю краем глаза вон на ту дыру. Вернее, раньше она там была. Леопард, как мне казалось, именно оттуда приходил. Но вместо него вдруг вижу в проёме собаку большущую. Жуткую. И на собаку-то не особо похожа. Скорее волк чёрный или ещё что похуже. Глазами сверкает, смотрит на меня, осклабившись. И что-то за ней ещё стоит. Нехорошо прям стало. Я ушёл тогда. Чуть не побежал. В следующий раз ещё жёстче. Только пришёл: из дыры ветер, треск, шёпот какой-то. Чернота словно засасывает внутрь. Так не по себе стало. Я, не думая, взял валявшийся рядом кусок железа и закрыл всё это дело. Завалил камнями. И баста. Всё кончилось. Брата тоже теперь нет. Так паршиво на душе. Прихожу сюда, и ничего. Вакуум. Леопард теперь только в снах приходит. Грустный. Молчит и смотрит с укором. – Подожди, ты просто прикрыл проём железом и всё? – Ну, я ещё зачем-то стих прочитал из Леопардовых записей. Просто на автомате. Как молитву. Я много чего выучил наизусть, вспоминая его. Там было про открытый вход. А я наоборот слова стал ставить: открыт-закрыт и так далее. А что? – Нам надо открыть дверь обратно. Там другой мир. Другая реальность. И никто теперь не может попасть оттуда к нам и наоборот. И ты с братом не встретишься. – О чём ты? Он же умер. Я сам присутствовал, когда... – Да. Но ты же видел его здесь. И разговаривал с ним. Он умер в нашем мире. А там он жив, понимаешь? Ведь ты же сам рассказывал об индейских верованиях о загробной жизни. – Может быть я просто схожу с ума? Там что, дверь в мир умерших? – Там ворота во многие миры. Не в один, точно. Нужно открыть проход. – А вся эта дрянь, что лезла сюда? – Никому никакого вреда не причинит. Ты просто испугался, увидев то, чего обычный человек видеть ни может или не хочет. Можешь считать, что это были мои друзья. Или, во всяком случае, мои хорошие знакомые, – Морок улыбнулась. – Я за них ручаюсь. – Ничего себе у тебя друзья! Ну да ладно. Я и сам больше не могу терпеть. Хочу вновь увидеть брата. Просто думал, что всё это либо мой свихнувшийся мозг, либо вся эта нечисть съела дух Леопарда. – Не говори так! – Морок взяла в руки небольшой кусок бетона и оттащила в сторону. Через полчаса проход был расчищен. Морок присела передохнуть. Белый Бык подошёл к железному щиту и уже хотел отодвинуть его. – Стой! – закричала Морок. Она подошла и встала рядом. – Ты помнишь то стихотворение? Прочитай его в изначальном варианте и одновременно с этим давай отодвинем эту железку. – Хорошо, давай попробуем, – Бык улыбнулся и взъерошил волосы. – Учти, если что-то выйдет из-под контроля, всю ответственность ты берёшь на себя! Вход открыт для хилых телом. Для тех, чьи глаза горят. Вход открыт под этим небом, Туда где деревья шумят. Шагай вперёд – народец изгоев. Раз уж пнули – ползи. Знаешь, тут тоже достаточно боли. Но всё же, Рассвет впереди.       Они оттащили в сторону лист железа и замерли в ожидании. Ничего интересного не произошло. Заглянув в образовавшееся отверстие, они не увидели странных вещей. Там лежал тот же мусор и камни. Никакого искривления пространства, изменений в освещённости или погоде. Постояв какое-то время, Морок с Быком побрели в сторону выхода. – Какой же я дурак! Всё опять испортил. Ничего не получилось, да? Я всю свою жизнь не ценю то, что имею. А потеряв по собственной вине, делаю так, что становится только хуже. Блин, ведь ничего не осталось... Совсем ничего. Когда этот дом разрушат окончательно, не останется даже стен с его рисунками, – Бык остановился, глубоко вздохнул и закрыл глаза. - И никого рядом. Только ветер, –Поднявшийся вихрь поднял и растрепал его волосы. Морок заметила, что стало темнее, вечер вступил в права раньше обычного. Может быть из-за тёмных туч, закрывших всё небо. Белый Бык стоял без движения, крепко зажмурив глаза. Она сделала шаг навстречу и обняла его.       Вдвоём, они стояли посреди стен разрушенного Дома. Каждый уткнулся в плечо другому. Застыли, обнявшись, в полной тишине. С улицы перестали доноситься шум машин и людской гомон. В полном безмолвии, в наступающих сумерках, белыми хлопьями падал снег.

***

"Трудно ждать, судьбе не веря, Все стерпеть еще труднее. Зажгите свет, откройте двери, Быть может мы еще успеем. Быть может мы еще услышим, Как стучат сердца, И я из дома вышел И увидел, я один, И только свет на крышах. И я бежал из ледяного плена, Слишком мало на земле тепла. Но я не сдался, я солдат вселенной В мировой войне Добра и Зла. И я обрушу тучи жгучих молний В этот мир молчания и зла. А на земле, как всегда, То зима, то весна." *

– Мора, что с нами было вчера?       Если б Морок знала, что это было. Всего стакан портвейна на двоих. За встречу. Обсуждали раскрой типухи у неё на кухоньке. Такой аппетитный аромат варёной картошки с подсолнечным маслом. Забыла даже, что за целый день был только стакан чая и бутерброд с сыром... Бык включил магнитофон. Полились, покатились, заструились, зашелестели по стенам, свернулись кольцами под потолком узоры мелодии. Тело завибрировало в такт музыке. Ритм в голове всё ещё с ней. Вот же он, подпевает, стучит в ушах. Её руки не разучились танцевать? Разве разучились? Они уже здесь – узоры, нити паутины, золотистые струны музыки. Сеть всех земных судеб, связанных воедино. Все вместе, навеки. И каждый сам по себе. Одинок на всю жизнь.       Бык танцевал совсем рядом. Валом, на Морок обрушились образы, картины, чужие диалоги, песни, переживания и прикосновения. Тысячей вспышек. Вереницей, друг за другом. В мгновенье, растянувшееся почти до вечности. Хорошо, что почти. Вот, кто-то незнакомый, подносит трубку к губам, чиркает зажигалка. Вспышка... Гибкая, тоненькая девушка, танцующая с огнём в руках. Она вся – Пламя. Вспышка... Русалка плывёт навстречу к Сфинксу в тёмно-изумрудной воде. Вспышка... Руки Быка, сплетённые в танце, как будто выточенные из светло-коричневого мрамора. Вспышка... На подоконнике разлеглись несколько котов. За окном зимний лес. Белой пеленой падает снег. Вспышка... Ребёнок с упоением сосет материнскую грудь. Улыбающееся нежностью лицо Спицы. Вспышка... Не родившийся младенец в утробе матери. В светящейся сфере. А вокруг, мерцающий миллионами точек звёзд, бесконечный космос. Ручка маленького человечка дёргается, он сжимается, пытаясь достигнуть формы круга. Движется, плывёт. Вспышка... Сфера плаценты превращается в шестерёнку, начавшую свой путь по кругу. В чёрной дыре вселенной. Вспышка... Бездонные, засасывающие в себя, воронки зрачков Табаки. Вспышка... Гул сотни голосов, сливающихся в единую, монотонную, первобытную песню. Вспышка... Тяжесть горячего тела Белого Быка. Вспышка... Рука бросает письмо в огонь печурки. Вспышка... Тело Морок отращивает новые руки и ноги. Они волнообразно движутся, тянутся и вторят танцу Белого Быка. Слишком много рук. Щупалец. Струн. Лучей. Она - Кошатница! Вспышка... Огонь очага в типухе. Костёр высвечивает красным лица людей... Остаётся только одно, до боли в сердце знакомое лицо, всё остальное тает в темноте. Вспышка... Лик Лорда. Он приближается к теплу пламени. Близко. Слишком близко. Сгорает. Превращается в пепел. Земля принимает его. И вырастает Дерево. Оно закрывает своими ветвями весь Лес. Вспышка... Тёмная комнатка, свеча на столе. Горбач, ссутулившись, быстро черпает горячий суп из миски в рот. Рядом сидит худая, измождённая девушка и ласково смотрит на него. Горбач, резко оборачивается. Вспышка... По голому телу Белого Быка плывут узоры-струны мелодии. Превращаясь в чёрные первобытные татуировки. Вспышка... "Помнишь, как мы дурачились в высокой, сладкой траве, толкая друг друга лапами? Ты кусал мой загривок. А я пыталась поймать твой хвост. Как долго я смотрела в твои медовые глаза. Как тогда было жарко." Вспышка... Темнота... Вспышка. – Привет, киса! Ты не забыла? Ну вспоминай давай, это же я! Ну что ты смотришь так подозрительно? Что, всё-всё-всё забыла? Ну вот... я же говорил... Тогда я тоже тебя забуду! Прощай, прекрасная принцесса. Адью! Вспышка.       Морок смотрит на Быка. Тот сидит за столом, опустив голову на руки. Обхватив её, треплет пальцами волосы. – Что это было? Столько картинок. Рисунков. Это картины Леопарда... Точно его. Но я нигде раньше их не видел. Скачущие лошади. Танцующая индеанка. Хоровод Типух по кругу. Бизон и мышь. Котёнок и паук. Почему-то заяц в косухе. Брееед! – Тебе надо попробовать нарисовать всё. Леопард передаёт это тебе. Только не надо сразу отвергать. Это же знак. Дар. – Слушай, какого цвета у тебя глаза? Я вчера видел. Они были совсем другими. И ты была... Ты ведь не... – Бык запинается, а потом начинает говорить очень быстро. – Я наверно сегодня поеду в город за палаточной тканью. И ещё мне там надо парням передать кое-что. Короче, я позвоню, перед тем как приехать.       Морок так и стояла с ложкой в руке. Хлопнула дверь. Она села на подоконник и стала смотреть в окно. За стеклом лежала Зима. Этот снег уже не таял. Ни одного отпечатка ноги на дороге от подъезда Морок. Пустая улица. Только серая кошка бежит и чертит линию по снегу в сторону подвала. Морок не знала, что этажом ниже, открыв подъездное окно, точно так же как она, на улицу смотрит Белый Бык. Сидя на подоконнике и сжигая в пепел сигареты, одну за другой.       Морок вспоминала свой прошлый Круг. Тогда её звали по-другому и она была совсем другим человеком. Тогда она была гораздо ближе к Табаки, хоть и не понимала этого. Глупая, она выпросила у Шакала руки и ноги, воображая, что только с ними сможет быть счастливой. Только с ними у неё получится чаще встречаться с любимым. Дура, дура, долбанутая дура!! Со здоровыми конечностями она стала только слабее. Прыгнула и тут же всё забыла. Обрела более совершенное тело и потеряла всё остальное... Способность передвигаться и пользоваться предметами свела на нет её зависимость и связь с кошками. Их помощь просто не понадобилась. Без кошачьего носа она осталась равнодушной к Шакальим запахам. У неё больше не было их зорких глаз, чтобы рассмотреть волшебство, которое творил Дом и его Духи и Воины. Уши не околдовала музыка губной гармошки. Почти двенадцать лет Морок прозябала в анабиозе и её любовь и все чудеса Дома проплыли мимо. У неё не было упрямства, несгибаемой воли и мужества Кошатницы, закалённой дикими условиями повседневной жизни. Морок ещё повезло, что хотя бы под конец этого Круга она проснулась. Из памяти всплыли жёлтые глаза кота Сэнсэя, горящие немым укором. Он единственный из котов до конца верил и надеялся, что хозяйка проснётся. Шёпотом она попросила у него прощения.       Но было кое-что и хорошее. Теперь Морок на сто процентов осознавала и верила, что смерть в конце её жизненного пути будет сладкой. Хотя бы так она найдёт Шакала. И ещё она знала, что сгорит. Сама станет пламенем. Но это потом. А пока... Она соскочила с подоконника и пошла собирать вещи. Надо идти на учёбу.

***

"Немного огня — серединa пути. Немного огня тебя может спасти В блеске обмана... Обмана... Немного огня — серединa пути. Немного огня тебя может спасти В блеске обмана..." ***

      Сны. Сны, Сны. Видимо, её подсознание подтормаживало по сравнению с сознанием. Наяву Морок совершенно успокоилась. Отпустила свою ярость в воду. Утром учёба. Днём швейные заказы. Вечером она шила типи. Ждать уже не имело смысла. Искать символы тоже не приходилось. Они приходили сами. Разве что только не стучали в дверь. Но вот в снах... Там её догнала злость.       Скорее всего шестерёнка на шее всё-таки работала, потому что сновидения изменились. Теперь, по ту сторону реальности, она была сама собой. Никаких вселений в чужую шкуру. Но Дома теперь тоже не было. Странно, Морок совершенно не удивляло то, что в своих сонных видениях она почти всегда понимала, что это не явь, что она спит. И когда отправлялась в сторону Дома, находила лишь развалины... Реальные, полуразрушенные стены, те которые они видели вместе с Белым Быком. Она стояла подолгу и смотрела на Дом, пытаясь найти то окно. Может быть воскресить его своими воспоминаниями.       Теперь, в снах, она могла перемещаться куда хотела. Чаще всего мысли и желания приводили её к окрестностям Дома. Вот она снова тут. Бредёт в сторону прохода по ту сторону. Дыра в стене превратилась в арку. Тут уже нет зимы. Сверху виднеется табличка, увитая плющом. По ней медленно двигаются, еле заметные, светящиеся точки. Светлячки? На табличке чёрными неровными буквами выведено: Welcome Home. Морок шагает внутрь. И сразу оказывается в Лесу! В самой чащобе. Оглядываться не имеет смысла. Она точно знает, вход исчез. Позади те же непролазные ветки и столетние, угрюмые ели. И вот, Морок идёт по тоненькой тропинке. Уходит всё дальше, в тёмную утробу Леса. Так беспечно, не задумываясь, словно бы шагает по коридору ночного Дома. Разве можно так запросто войти в Лес? Пусть даже во сне... МОРОК.       Тропинка всё уже и незаметней. Ветки хлещут по телу. Некоторые цепляются сзади за куртку, тянут назад. Другие царапают лицо, как будто ощупывая его вслепую. Со всех сторон надвигается темень. Сине-чёрная темнота. А впереди только лес. Никакого просвета. Куда я иду? Останавливаюсь, что бы собраться с мыслями. Мысли. Мысли... Мысли? Нет ничего. Только боль. Хочется выть на луну во весь голос. А есть ли тут луна? Да. Прямо на до мной. И какая огромная! Сине-сиреневая, потусторонняя. Вот откуда этот свет. Всевидящее ночное Око. Смотрит не отрываясь. Небось веселится, подглядывая за мной. Тут из памяти вынырнули глаза Слепого. Затянутые белёсой плёнкой тумана. Такой же абсолютно невидящий и в тоже время схватывающий намертво взгляд. Сразу представилось, как Бледный вместе с Табаки сидят сейчас в своей спальне, чаёвничают. Листают книгу, в которой Я иду по лесу. Хихикают и отвешивают комментарии. По телу пробежала нервная дрожь. До чего же всё это достало! Ношусь, как бездомная шавка, в поисках своего хозяина! Зачем я сюда пришла? Нога провалилась в канаву и тут же промокла. На лицо налипла паутина. Срываю её одной рукой, другой прокладываю себе путь вперёд, вырываясь из цепких пальцев ветвей.       Вот небольшой участок, свободный от чащобы. Оглядываюсь. Вокруг только нависающие чернотой деревья. Это не мой Лес. И не мой мир. Это – они чувствуют себя тут как дома. Те, кого так любит Табаки. Его друзья, которых он никогда не оставит. Не променяет ни на что. А я, я была лишь временным утешением. А теперь сдана в утиль за ненадобностью. Раздражение бежит по груди вверх. Подкатывает к горлу. Я задыхаюсь и кашляю. Сгустком огня? Сухая трава под ногами загорается. Но тут же гаснет, тлея. Я уже ненавижу этот Лес. Он тоже виноват в том, что отнял у меня Его. Потому, что это их Лес! Они тут хозяева. Не я... Бесит! Хочется пинать ногами попадающиеся на пути коряги. Рвать руками траву, раздирать в клочья всё вокруг. Смотрю на свои ладони. Они обрастают разноцветными перьями. И от них начинает валить дым. Ярость растёт. Или это я сама расту? Массивные ели вокруг начинают уменьшаться, втягиваться в себя. Лес понемногу съёживается. Хочется выбросить злость наружу. Поджечь этот Лес. Чтобы не было больше ничего. Ни его. Ни меня. Ни пустоты. Пусть будет Огонь! Как легко загорелся этот сухой ствол дуба. Вспыхнул, как спичка. И застонал. Стало ли мне легче?       Словно из самих деревьев, из темноты, вырос Лорд. Умопомрачительный Лесной Принц, мать его! Тот, чья красота открывает все двери. Тот, кого Табаки любит. Его намного больше чем меня. Лорд всегда может найти Шакала. Услышать его смех. Заглянуть в глаза. Почувствовать теплоту его рук! А мои руки? Прозябают от одиночества... Горячие и яростные. Слепо коснулись очередного ствола ближайшего дерева. Огонь побежал по сухой коре вверх, к вершине. – Ты сжигаешь Лес! – Лорд тоже начал расти. Бело-сиреневая рябь побежала по его одежде, коже, превращаясь в чешую. Лицо стало вытягиваться, удлиняться. Даже в своей ужасающей трансформации Лорд был прекрасен. Слишком красив для меня. Для этого несовершенного мира. Нет, ему тоже ничего не достанется! Налетевший ледяной ураган невозмутимого спокойствия чуть не сбил с ног. Это он его сделал?! Чтобы не упасть, я расправила руки. Не руки, уже крылья. И взлетела. – Ты – не Она! Не притворяйся. В тебе слишком мало огня! И Она не стала бы сжигать мой Лес! – он почти кричал. Из его рта (пасти?) вылетал синий огонь. Огромные глыбы льда били по телу. – Мало огня?! Возьми ещё больше! Ненавижу!! – загорелось уже много деревьев. Огонь полыхал, метался, весело танцуя по верхушкам деревьев. Лорд стал огромным драконом. С искрящейся, в синем свете луны, чешуёй. Своим массивным хвостом он смёл и растёр по земле горящие деревья. Остались лишь дымящиеся угли.       Я поднялась ещё выше и увидела за лесом замок на возвышенности. Он был так же красив, как его хозяин. Переливался перламутром. Со всех сторон его оплетали деревья-гиганты. Злость клокотала и бурлила в горле. Я уже совершенно не контролировала её. Вспышкой в памяти высветился сон. Тот, где Табаки был с Лордом. Не со мной, а с ним! – Богатенько живёте, товарищи. По-моему, вас надо немного привести в чувство, подвергнуть, так сказать, коллективизации, – я сделала глубокий вздох, чтобы отравить всё вокруг своей злобой и ревностью, огня в груди было слишком много... И... В этот момент, где-то сбоку раздался голос Рыжего. – Вы что там все, офонарели, что ли?! Совсем с катушек слетели?! Хорош дурить! Дайте спокойно поспать! Устраивают тут... Сциллы и Харибды, блин!       И грянул оглушительный взрыв. Как будто ударили из ракетной установки. В тот же миг на землю посыпались какие-то мелкие предметы. Нас с Лордом забросало упаковками презервативов, пачками памперсов, пакетиками с солёными анчоусами, женскими ажурными чулками и ещё Бог весть знает чем, на что боязно глянуть (неужто фаллоиммитаторами?). Это было так нелепо. Так выбивалось из сложившейся величественной обстановки, что я мотнула головой. И проснулась в своей кровати. Села и стала смеяться, не в силах остановиться.

***

"Еще Один Дождь мой дом сторожит, Еще Один Дождь поет за окном. Для тех кто в бреду он сладкая дрожь, Зови его так - Еще Один Дождь. То рвать провода, то бить по стеклу, Такая судьба случилась ему. Зато он мастак, все ставить ни в грош, Зови его так – Еще Один Дождь." ****

ТАБАКИ       Сегодня у меня блокадно-библиотечный день. Я оккупировал нашу строенную кровать и хорошенько забаррикадировался ото всех крепостями-стопками энциклопедий из библиотеки. С внутренней стороны форпост был тщательно укреплён мешками с сухофруктами, орехами, и, конечно, многофункциональными подушками. Проплывающий мимо Слепой меланхолично провёл вытянувшимися, тонкими ложноножками по корешкам книг, и бесцветно поинтересовался: – Четверг - читальный день? Что это на тебя нашло? Иссыхаешь без энциклопедических знаний? – Да знаешь, дружище, что-то меня всю ночь птички огненные и лесные пожары мучили...       Слепой не удивлён, всё в порядке вещей. Еле заметно кивает и отчаливает от берега. Я продолжаю читать. Вкусные сушёные яблоки, весьма кстати! Уже заканчиваются, жаль.       "Феникс – в греческой мифологии волшебная птица. Живёт 500 лет. (варианты: 1460 лет или 12954 г.)" Не вечность, но тоже порядочно. Это понятно. Тааак, ниже: "Предвидя свой конец, Феникс сжигает себя в гнезде, но тут же из пепла рождается новый Феникс." Тааак, потом про перенос тела своего отца. Пропустим. Это тоже интересно, конечно, но не касается данной темы. А что за тема? Одолела Шакала жар-птица? Ну ничего, вон как тучи небо обложили. Сейчас дождь ливанёт, полегчает. Что там ещё? "В китайской мифологии чудесная птица. См. Фэнхуан." Посмотрим...       Сдуваю шелуху от орехов с другой книги. Прямо в лицо Курильщику. И как он тут оказался? В суверенной зоне! Сам виноват. Не надо было рисовать у себя в блокноте мою одиноко свисающую с кровати, несчастную, обделённую заботой, ножку. Когда я вот так же говорил? Э, ну да ладно. Что там у нас? "Фэнхуан – чудесная царь-птица. Часто переводится, как Феникс." Это я уже понял! "Понятие "фэн" связано с фонетически близким в древности словом "ветер"." Юго-восточный ветер идёт навстречу северо-западному. Навстречу мне?! Дальше что там у нас? О, Македонский, дружище! Ты просто волшебник! Что может быть более успокаивающим и воодушевляющим, как не чашка ароматного кофе?! В окружении внушительных фолиантов, пропитанных духом прошедших столетий.       ""Хуан" - название особого гребня на голове птицы Фэн, по форме похожего на изображение восходящего солнца, лучи которого напоминают трезубец." Фэнхуан... фейхоа... хурма... Может я заболел? Жар-птица, кто-нибудь бы её подрал! Аж горло обжигает. А, это кофе. "Фэнхуан соответствует стихии огня в системе по пяти первоэлементам." – Ведро песка, багор и лопату!! – воплю я во всё, и так уже воспалённое, горло. Но стая куда-то рассосалась, Македонский не в счёт. Приходится заткнуться и читать дальше: "Прилёт Фэнхуана отождествляется с приходом дождей." Вот это вовремя. За окном громыхает, и я слышу стук первых капель об стекло и карниз окна. Зарядил хорошенько! "По-видимому, Фэнхуан связывалась со светлым началом Ян." Надо ещё выяснить кому светлое начало, а кому наоборот... "У Фэнхуана клюв петуха, зоб ласточки. Шея змеи, хвост рыбы, туловище в разводах, как у дракона. Спереди она, как лебедь. Со спины – как единорог. См. Цилинь." Потом посмотрю... А от кошки ничего нет, ну и хорошо... Неблагодарные твари! Сейчас же гляжу, как завороженный, на тёмный провал окна. Уже вечер, оказывается. Все на ужин без меня ушли? Да нет, не может такого быть!       "Стоит им появиться на земле, как в Поднебесной наступает мир и спокойствие." Мне сейчас для душевного спокойствия необходимо оказаться на подоконнике. Я это очень остро почувствовал. Поэтому не раздумывая, скатываюсь с кровати, и как аллигатор, навстречу своей жертве, мчусь ползком к окну. Вон и стул кто-то предусмотрительно рядом оставил. Но он не понадобился. Македонский успел раньше. Подсадил меня вверх и растворился в просторах комнаты.       Ещё один дождь. Сторожит наш Дом. Закрывает стеной. Плетёт пелену защиты. Обнуляет пространство. Стирает все старые, ненужные следы. Даёт новые просторы для начертания знаков и символов. Я люблю дождь. Чем неистовей он беснуется, тем спокойней на душе. Всё хорошо... Долой прошлое. Да здравствует настоящее! Моргаю. Что за красное пятно, там, среди кустов орешника? Девушка в алом платье. Там, под потоками воды. Смотрит вперёд. Прямо на наше окно. На меня? – Мак! – тревожно зову я. Македонский вырастает из сумрака комнаты и садится рядом со мной. – Ты видишь, вон там, девушку? – я снова моргаю. Во Дворе никого нет. Ни единой души. Даже кошки попрятались от этого ливня. Мак прислоняется лбом к стеклу. Что он там может разглядеть под своей чёлкой и пеленой дождя? Подозрительно сладко улыбается. Совсем на себя не похож! – Нам всем нужна любовь, – тихо выводит он, спрыгивает с подоконника и опять идёт греметь чашками.       И он туда же! Тихоня Македонский говорит о любви! Что они все скрывают? Становится невыносимо обидно. Пока я забочусь о благосостоянии нашей стаи... Суечусь, сбиваясь с ног, налаживаю связи, организовываю пирушки... Они устраивают свою личную жизнь! Это чертовски несправедливо! – Мак! Куда ты ушёл? Просвети меня, о чём ты тут бубнил только что? – Пойдём лучше ужинать, – вздыхает Македонский, сгребает меня в охапку и несёт в сторону Мустанга.       Грустно. Зажмуриваюсь. И передо мной на мгновенье появляются девичьи глаза. Радужка леса, в отражении сине-коричневой воды мохового болота. Почему-то начинаю бормотать про себя: "Каждый –охотник – желает – знать, – где – сидит... – Фэнхуан." Может быть я всё-таки заболел?