Забывательный Подарок Табаки

Мы смешивать можем воду с огнем, Местами менять ночь с днем. Ходить по воде, над землею летать. Заставить секунды двигаться вспять. Нам тысяча лет, нам дар дан чудесный. Мы Воины Весны: нам все тайны известны. От нашего взгляда плавятся льды, На наших следах расцветают цветы. *

      Поздним утром Морок проснулась в типухе одна. Испугаться она не успела, потому что услышала звуки губной гармошки Табаки, где-то снаружи. А ещё, жилище, незаметно для всех, стало наполняться вещами. Да-да, всем тем бесконечным разнообразием всевозможнейших мелочей, музыкальных инструментов и магических предметов. Пока ещё, их было не очень много. Но видимо, процесс запустился. И не собирался останавливаться.       Табаки пел необычно тихо, шелестяще-хриплым голосом, завывая в конце куплетов: В небе ярко светит солнце, На земле растёт трава. Между солнцем и травою, Тихо тлеет жизнь моя. Почему грущу - не знаю, Что за странная тоска? Словно птица я летаю, В толще мрака и дождя. И не видно света - края, И растёт в душе печаль. Чем все кончится - не знаю, И себя совсем не жаль. **       Морок уже хотела вылезти наружу, но после этой песни, остановилась и села обратно на спальник. Она не тешила себя глупыми надеждами и иллюзиями. Понятно, что Шакал не сможет остаться с ней надолго. Пусть тут его ждёт она. Пусть здесь он может пользоваться своими ногами. Ему без Дома не жить. Даже в буквальном смысле. И что теперь? Он уйдёт, а она снова будет его ждать? Месяц, год, три? Она закрыла глаза, обхватила руками плечи и прислушалась к себе. Голос Табаки из прошлого кричал: "Время, говоришь? Что это такое, дорогуша?" Затем голос Марты: "А про будущее гадать вообще вредно!" Им вторила девочка из недавнего видения: "Сейчас — это сейчас! Зачем про другое говорить?!" Не возвращаться к прошлому. Не загадывать про будущее. Пока ещё он с ней. Сейчас, он с ней. А это почти что навсегда. За стеной типухи были слышны голоса сразу нескольких людей. Морок узнала Марту и Белого Быка.       Табаки вещал до боли знакомым, душераздирающе вкрадчивым, и одновременно певучим голосом: "Да, детки! В этом лесу водятся Мавки. Верьте мне, уж я-то много чего повидал на этом свете. Мавки - маленькие существа, которые когда-то были человеческими детьми, умерли очень рано, и не обрели покой после смерти. Потому что у них, бедняг, никогда не было настоящей семьи. Не было матерей и отцов, которые приголубили бы и утешили сироту. А если родители и были, то дитё своё они не любили. И никто никогда не помолится за это существо после его смерти. Мавки обычно принимают вид красивых, молоденьких девушек, в светлых длинных одеждах. С сухими полевыми цветами в распущенных волосах. Встречаются и белые, впечатлительные мальчишки, но их гораздо меньше. Вообще-то им плевать на всех нас. Но вот влюблённым и счастливым в браке они могут мстить. За то, что люди наслаждаются чувствами, которые им были недоступны всю жизнь. Чтобы не разгневать Мавок, надо, увидев их, сказать им пару ласковых слов. Посочувствовать их судьбе. И оставить в качестве подношения что-нибудь сладкое, или игрушку. То что любят дети."       Морок вышла из типи. Ночной дождь оставил после себя приятную свежесть. Солнце светило уже не так фанатично, как вчера днём. Зелень леса, утолившая жажду после долгой жары, вобрала в себя ещё больше ярких красок. Озеро приветливо искрилось бликами солнечных лучей. Табаки и остальные сидели чуть поодаль, под тентом. Обменявшись приветствиями, Морок подсела с краю. Но Шакал тут же уволок её поближе к себе, обхватил цепкими лапками, и чуть ли не насильно, уложил на свои коленки. Она взглянула на его лицо. На нём появилось несколько, сильно очерченных морщинок. Сам Табаки выглядел, по сравнению с прошлой ночью, на несколько лет старше.       Кто-то из присутствующих поинтересовался у Шакала, о существовании добрых духов, для хиппи в частности. Тот, перебирая пальцами волосы Морок, и жмурясь, как довольный кот, продолжил свой рассказ: "В каждом уголке вселенной, дорогуша, есть множество мистических существ. Даже самые маленькие и пугливые за что-нибудь да отвечают. Таковы законы мироздания, уяснил? И у хиппи, само собой, есть свои охранные духи. Их двое. Женская ипостась и Мужская. Они могут выглядеть заморочено, по-разному. Как старичок и старушка. Чаще, как парень и девушка. Или даже мальчик и девчонка. Внешность тоже меняется. Невозможно описать даже самые общие черты. Но скорее всего, они будут выглядеть так же, как остальные, среднестатистические хиппи. Их почти невозможно выделить из толпы. Чаще всего их можно встретить вместе, реже поодиночке. Девушка отвечает за чувства. У неё можно попросить счастья в любви. Или возможности забеременеть. Парень же заведует удачей во всяческих начинаниях, вопросах жизни и смерти. Но ты никогда не поймёшь, с кем общаешься, родной. С обычным человеком или с Хранителем всех хиппи. Можно лишь надеяться на свою удачу и добрые намерения. Потому как эти духи, как и все хиппи, достаточно рассеяны. И чаще заняты разруливанием своих собственных заморочек, чем чужих. Но всё же, никогда не вредно, обратится в своих мыслях к ним за помощью. Вдруг повезёт? И никогда, детки, не просите у них чего-то материального. Это не только бесполезно, но и чревато последующими неудачами в жизни."       Морок слушала в пол уха. Она вбирала в себя неповторимые мгновенья настоящего. Табаки рядом с ней. Смотрит взором гордого завоевателя, покорителя её сердца. Тихонько гладит её волосы, плечи, руки. И заметно, как Шакалу безгранично приятно получать от неё обратные знаки внимания и нежности. Потом, правда, Морок отвлеклась на Марту. Та сидела по другую руку от неё. Теребила в руках венок из полевых цветов, и как-то уж очень многозначительно смотрела в их с Табаки сторону. Шакал отодвинулся в сторону и стал заговаривать зубы Белому Быку. Марта встала и водрузила венок на голову Морок: — Я очень хочу, чтобы вы с Шамалом были счастливы. По отдельности, вы какие-то слишком грустные и квёлые. Поэтому — вместе и навсегда. — Он представился этим именем? — Да. Классный у тебя парень. Очень необычный и весь такой мистический, — Марта шептала в ухо Морок. — А ещё мне очень хочется, чтобы у нас с Быком тоже всё получилось. Мы, конечно, не такие крутые, как вы. Телепортироваться не умеем, и всё такое. Но тоже, весьма даже ничего! — она засмеялась и обняла Морок. — Думаю, мы тоже достойны совместного счастья на всю жизнь. Как ты считаешь? А почему ты не спрашиваешь, что это за венок? — Да, я сегодня какая-то одуревшая и рассеянная. И что же это за венок? Он какой-то особенный? — А это новоиспечённая местная традиция. Девушка надевает венок на голову другой девушке. Той, которой больше всего желает удачи в личной жизни. Мне вот вручили сегодня утром. И самое главное, чтоб венок побывал на головах как можно большего количества девушек, пока он не завял. Но перед этим его необходимо поносить на себе какое-то время. — Спасибо, надеюсь он мне поможет! Вот теперь ещё появилась задача, кому его дарить? Здесь, кроме нас, других девушек нет. — Подожди! Ты сама сначала должна его поносить!       Табаки, всё ещё что-то нараспев рассказывал Белому Быку. В перерывах между фразами, он не забывал впихнуть в рот Морок печеньку со сгущенкой. И быстро прожевать свою собственную. "Ну вот, идём мы с ним вдвоём по лесной дороге. Ничего плохого не подозреваем. Собственно говоря, мы с Лео изрядно повеселились до этой прогулки. И тут впереди, из ближайшей канавы, вылезает огромное Нечто. Представь, дорогуша, мохнатого паука, почти с мой рост, с лошадиной (только хищной!) головой. Стоит этакая махина, лапами перебирает. В нашу сторону оборачивается. Я Леопарда за рукав тяну. Мол, давай, драпаем в кусты, пока не поздно. А тот застыл на месте, только рот разинул. Хорошо ещё, меня слюнями не забрызгал! Я ему шепчу: "Лео, дружище, ты хоть пригнись! Сейчас эта дура нас заметит!". А он: "Не могу. Я должен запомнить. Из этого самого ракурса. Оно охренительно мощное!" Вот таков он, Леопард. Потом-то, конечно, я его растолкал. И мы рванули! Эта лошадь за нами скачет. Бежим. Вернее, Леопард бежит. А я лечу, еле держась когтями за его плечо. И Лео вдруг, на бегу, выхватывает из кустов здоровущую палку. Дубину просто! Вот, думаю: всё, каюк. Сейчас мочилово начнётся. Меня, скорее всего, просто зашибут, не заметив. Или ещё что похуже. А мы ведь почти уже добежали, только входа нигде нет. Лео, в этот момент, размахивается дубиной, и разбивает вдребезги стекло окна, на первом этаже. Грамотно так разбивает. В стекле ни осколка; в нас, как ни странно, тоже. А потом, с разбега, упершись в палку, прыгает в проём. Ну и я за ним вспархиваю. Одно крыло всё-таки повредил тогда. В общем, чудом спаслись в тот раз. Дааа, клёвый брат у тебя! Жаль, что так далеко его занесло. А всё из любви к искусству. Так что, не повторяй ошибок!".       Во время этой душераздирающей истории Бык смотрел на Табаки широко раскрыв глаза. Потом нахмурился и почесав нос, сказал: "Да уж. Вроде бы невозможно поверить в реальность твоего рассказа. Но я почему-то верю. В последнее время даже в моей жизни много мистики появилось. Например, вчера ночью. Шёл я с круга в сторону нашей палатки. Решил пройтись по берегу озера. Уже дождь накрапывал, но не сильно ещё. Внезапно, в центре озера раздался "плюх", как будто вынырнуло что-то живое и большущее. Смотрю, а в глубине, словно огонь оранжевый. Вспыхнул и потух. И волны поднялись. Огромные, как будто это и не озеро, а море. Ну, думаю: доигрался, пора баиньки. Голова совсем дурная. Поднимаю взгляд на вашу типи. А там, мои рисунки. Движутся по кругу, убыстряясь. И ведь не употреблял почти ничего!". Кое-кто из компании засмеялся, но остальные сидели молча, под впечатлением об услышанном. Табаки тем временем встал и увлекая за собой Морок, бросил: "Ладно, вы тут общайтесь, деточки. А нам пора. Ещё увидимся! Пойдём, моя Птица."       Они шли, удаляясь от стоянок людей, особо не выбирая направления. Шакал был молчалив и задумчив. Его шаги потеряли уверенность, появилась хромота. Пройдя ещё немного вперед, он остановился, обнял Морок и тихо выдохнул: — Похоже, я погорячился, думая, что смогу пробыть тут ещё сутки-другие. До захода солнца мне нужно вернуться, птичка. Иначе, тебе придётся нести меня на руках. Скукоженного, дряхлого старичка. Морок попыталась пошутить, обхватив Шакала за пояс и силясь его приподнять: — Давай попробуем. Ты такой лёгкий! — Нет, не надо. Спасибо тебе, Морочка, за то, что ты есть. С тобой - всё по-другому. И я... Совсем другой теперь. Даже философствовать и развлекать ребят расхотелось. Глаза Морок забегали, в них появилась прежняя тоска. — Табаки! Ты можешь мне сказать, где я тебя теперь увижу? Ждать и не знать, сколько ещё осталось — это невыносимо... — Несмышлёный ты мой птах! — он тихонько постучал ладонью по её лбу. — Тебе не нужно ждать. И искать меня не обязательно. Ты в любой момент можешь прыгнуть туда, где мы договоримся встретиться. Тебе, Птица, достаточно лишь пожелать. И ещё... Можно же встречаться в снах. Там, вместе, можно делать просто чумовые вещи.       Лицо Морок озарилось радостью. Неужели теперь она сможет видеться с Табаки, когда только захочет?! Не замучает ли она его своей ненасытностью? Табаки мягко провёл кончиками пальцев по её щеке. — Я приду к тебе в следующее полнолуние. Встретимся на прежнем месте. И в сегодняшнем сне ты от меня не отделаешься, детка. Только, пожалуйста, не прыгай слишком часто. Жизнь необходимо наполнять ворохом интересностей, за вычетом моей царственной персоны. У тебя же есть и другие дела, кроме меня. Ты сама всё это прекрасно знаешь. Хотя... Что-то мне подсказывает, сам я буду прыгать к тебе сплошь и рядом. Ведь одно дело сны. А другое... Ну да ладно. Сейчас... Так хочется снова любить тебя изо всех сил. Пока их ещё достаточно. Пойдем, скорее. Надеюсь, в этот раз мы никого не испугаем своими безумствами?!       Шакал ушёл на закате. Морок не унывала. Теперь она точно знала: она его не потеряет. И он не забудет о её существовании. Морок шла босиком по песчаному берегу озера. Накатившая волна игриво лизнула её за пятку и втянулась обратно, как будто ничего не произошло. Теперь Морок была целой. Она смотрела в глаза всем идущим навстречу людям и улыбалась. Чуть позже она увидела невдалеке девушку. Та быстро шагала, синие шаровары развевались на ветру. Жилетка почти как у Табаки. Анимешная чёлка с длинными прядями по бокам. Опущенное лицо было сосредоточенным и в то же время каким-то потерянным. Она была сутула, как будто погружена в невесёлые мысли. И словно пряталась от посторонних глаз в саму себя. Морок вспомнила, что была такой же ещё совсем недавно. Эта девушка чем-то напомнила ей свою собственную тоску, теперь такую далёкую и нелепую. Птица Феникс шагнула в сторону и преградила путь идущей девушке. Улыбнулась и надела на голову той свой венок из цветов: "У тебя всё получится! Верь в себя. Подними глаза и смотри вперёд, а то не заметишь свою половинку. Расправь крылья и лети!".       Вечером Морок ждали друзья и веселье у костра на главной поляне. А ночью... Ночью ожидались сладкие-сладкие сны.

***

      Морок и Табаки. Птица Феникс и Шамал. Иногда даже Вонючка и Выпь. Они были вместе. Нельзя сказать: часто или редко. Это никто не смог бы оценить, подсчитать и задокументировать. Даже они сами. Время действительно потеряло всякое значение. Вслед за осенью, для них начиналось лето. Или, наоборот: зима, с блестящей мишурой Нового Года, мандаринами и снежно-ледяным весельем, наступала в середине весны. В снах же... Там они действительно отрывались по полной.       В одном из сновидений Морок еле успевала лететь за Табаки. Несмотря на то, что была раз в пять больше его самого. Пятнистого шакала-гиены с мельтешащими в воздухе полупрозрачными крылышками стрекозы. В его лапах болтался набитый донельзя рюкзак. Она просто не поспевала вписываться в повороты своими огромными радужными крыльями и хвостом. В то время как он выделывал в воздухе головокружительные пируэты, резко забирал то вправо, то влево и безостановочно болтал: "Давай, давай! Не отставай, моя птичка. Опаздываем! Ну что ж ты такая неповоротливая-то? Опять стукнулась? Ладно, попозже залижу твою шишку. Сейчас некогда. Сюда, ага. Ничего, успеем. Без нас не удерут! Просто не посмеют. Ещё немного осталось!"       Они летели над железнодорожными путями. Те, бесконечными, серебристыми линиями сходились вместе, переплетались и снова расходились. Вот и вокзал. На перроне стоял чёрный, лоснящийся паровоз с пассажирскими вагонами. Новенький, как будто сошедший со старинных, чёрно-белых фотографий. Большие сцепные колёса сдвинулись с места. Послышался дикий, шипящий свист. Из трубы валил дым. Двери вагонов закрылись. Поезд тронулся. Табаки пулей летел вдоль вагонов, заглядывая во все окна. В одном из пустых купе он увидел в окне небольшой зазор. Подлетев вплотную, Шакал перевернулся вниз головой. Вцепился передними лапами в стекло и потянул вверх. Окно с трудом подалось. Ввинтившись в образовавшийся проём, немного забуксовав задними конечностями и зацарапав по стеклу когтями, он был уже в купе. Молниеносно открыл окно полностью, и Морок тоже смогла оказаться внутри вагона. За стеклом медленно плыли деревья, здание станции и другие постройки. Немного отдышавшись, Табаки растянулся на нижней полке животом вниз. Стал копошиться в своём рюкзаке, забравшись в него чуть ли не наполовину. Морок с трудом уложила свой хвост на противоположной полке. Купе было двухместным. Обитые деревом и гобеленовой тканью стены. Столик с бархатной скатертью. Ваза с цветами на нём. Занавески под тон скатерти. Внутри было уютно и тепло. — Табаки, куда мы едем? И зачем? — В смысле? Тебе что, не нравится, дорогуша? Это же так Romantico! (1) Мерный стук колёс. Бегущие огни за окном. Убаюкивающее покачивание вагона. Интимная полутьма. Я, тёплый и шерстяной под боком, в конце концов! Не вкуриваешь? — он с укором посмотрел на Морок и продолжил рыться в рюкзаке. Выудил оттуда помидор, потёр его о свой бок. — Помидорчик не хочешь? Смотри, этот совсем свежий. Жалко будет, если пропадёт.       Тут двери открылись, и в купе втиснулся муравьед с сиреневой шерстью, в одежде проводника. Кончик носа блестел и нервно подёргивался. Маленькие глазки подслеповато забегали. — Билетики, господа. Предъявляем билетики, пожалуйста. — Какие такие билетики? — у Табаки поднялась шерсть на загривке. — Ваши билеты, господа, — уже тихо и совсем неуверенно пролепетал проводник. Шакал оскалился, подлетел к самому носу муравьеда. И несколько раз клацнул зубами. — Вот и я спрашиваю: ГДЕ - НАШИ - БИЛЕТЫ? — Виноват. Обознался. Сейчас всё будет! Нижайше прошу прощения! Секундочку! — муравьед спиной стал выбираться наружу, не забывая раскланиваться и шаркать лапкой.       Через несколько минут проводник снова открыл дверь. Под мышкой он нёс свёрток с постельным бельём, в лапе были зажаты два стакана с чаем в серебряных подстаканниках. Он поставил чай на столик. Сунул одеяла и остальное в угол полки. Потом на скатерть легли два больших билета. — Ваш чай и билеты. И поклон от начальника поезда. Ещё раз простите! Отдыхайте. Вас никто больше не потревожит. — Вот так-то! Давай, вали отсюда, ходячая щётка для одежды!       Морок посмотрела на билеты. Они не были похожи на железнодорожные. Приблизив голову, она прочитала: "Бельэтаж. Ряд 3. Место 13. Дон Жуан." — Табаки?! — А что? Должен же я наконец сводить свою благоверную в приличное место?! Блин, места неудобные. Но что поделаешь?! Аншлаг. — Я никогда не была в опере. И как-то всё это... Мне не близко... — Хорош ныть. Повеселимся, обещаю. Так. Надо что-то добыть вкусненького к чаю. Не скучай, я быстро, — он выпорхнул в коридор.       В скором времени из-за стены послышались тихие вскрики, возня и топот ног. А через минуту Табаки открыл дверь задней лапой. В передних он сжимал коробочку с эклерами и пакет с пончиками, обсыпанными сахарной пудрой. В зубах держал белую розу. — Это для тебя, любимая, — Шакал положил розу перед Морок. — Ну что, попьём чайку? Или, для начала... Иди ко мне, я обработаю твои раны. Моя слюна, между прочим, обладает бактерицидными и ранозаживляющими свойствами.       За окном было уже темно. Поезд ехал быстро, огни фонарей проносились мимо, на секунду озаряя купе яркими всполохами. Они не стали включать большую люстру, ограничившись лишь мягким, желтым светом ночника.       Когда они влетели в оперный зал, публика уже сидела на местах. На креслах вертелись, переговаривались, прихорашивались зрители. Это были всевозможные звери, птицы и другие существа. Бриллианты, драгоценные камни в украшениях гостей переливались. На головах горели яркие перья. Платья - вырви глаз. Чёрные фраки и сюртуки с вышивкой. От всей этой пестроты, вперемешку с золочёной лепниной и яркостью росписи стен и потолка, Морок замутило. Табаки сел к ней на плечо и шёпотом рассказывал кто тут кто. — Вон видишь ту жирную фазаниху, через три ряда от нас? В золотой накидке с люрексом, да. Это главная из социальной защиты детей инвалидов. Скоро лопнет от жадности, наверно. А вон-вон, сухенький старикашечка, похож на ящерицу-вампира. Это наш бывший мэр. Заграбастал огромный откат и сразу на пенсию свалил, хитрец. А там вот, в ложе, в первом ряду... Сидит здоровущий индюк в цилиндре. Кожа с носа болтается, как сопля. Главная фигура образования нашего города. Этого и в аду не перевоспитают.       Многие при виде Шакала и Морок стали нервно перешёптываться, оглядываться. Видно было, что Табаки им знаком, и его появление напугало многих.       Тем временем занавес поднялся, и действо началось. Табаки елозил по плечам Феникса, тихо комментировал происходящее на сцене и в лихорадочном возбуждении впивался когтями в её кожу. Первое действие ещё не закончилось, а Шакал становился всё более буйным. Вдруг он оттолкнулся от Морок и полетел вниз, к сцене. Подлетая к певцу, играющему Дона Жуана, он визгливо закричал: "Бу!! Это что, по твоему, баритон?!! Твой голос, brutte come la merda de gatto!!(2) Да Эцио Пинца сейчас переворачивается в гробу, услышав твой дерьмовый писк!". Не давая ему опомнится, Табаки был уже перед клювом куропатки в пышном платье с рюшечками. Оркестр с какофонией постепенно прекращает звучать, в зале усиливается гомон голосов зрителей, но Шакала им не перекричать: "А вы, дамочка! Слушали вы когда-нибудь арию Роуз Бэмптон?! Вы же мерзостно фальшивите! Да вы не годитесь в подмётки и Нине Кошиц! Позор!!".       Среди зрителей росло волнение. Кто-то предусмотрительно уже начал ползти в сторону выхода. Раздался тревожный сигнал. Пожилая женщина-кабаниха в партере истерично завизжала. Но Табаки было уже не остановить. Он летел к оркестру: "А ты, vecchio schifoso!(3) Что ж ты бьёшь по клавишам хаммер-клавира, как по барабану? Старческий маразм начался?! Убиваешь такую вещь! А ты, что вылупился? Да, к тебе обращаюсь! Дуешь в валторну, словно это не благородный инструмент, а свистулька! Cazzata!!.(4). Ты! - он указал на дирижёра, похожего на меланхоличного осьминога, непонятно как уместившегося во фраке. Тот глянул на Табаки грустными, мутными глазами. - А впрочем, к тебе претензий нет."       Зал наполняли кудлатые собаки-полицейские. Они проворно надевали на плечи друг другу какие-то устройства с пропеллерами на спинах. Кто-то из зрителей кричал: "Да остановите вы его, Бога ради!" Зажёгся свет. В рядах поднялась суматоха. Первые полицейские взмыли вверх. "Морок, прикрой меня!" - крикнул Шакал, на лету доставая из рюкзака какое-то оружие, похожее на ручную пушку. И тут же начал расстреливать толпу помидорами. Морок поняла, что сейчас её любимого окружат и схватят полицейские. Она спикировала со своего места, пустив струю огня поверх голов собак. Те завертелись на месте в замешательстве. Кто-то из зрителей хлопнулся в обморок. У выходов образовалась давка. Табаки расстреливал индюка в ложе. Тот расплющился по полу, погребенный под томатной жижей: "Упс, помидоры кончились. Ну что ж, приступим к тухлым яйцам!".       Морок летала рядом с Шакалом и не давала полицейским приблизиться, плюясь огнём. Табаки орал: "Долой чиновников-мародёров!! Анархия — мать порядка!". Яйца летели в улепётывающую толпу. Кого-то из собак Морок всё же задела огнём, и чувствовался запах палёной шерсти. Шакал визжал: "Свобода, равенство и братство!". Морок негромко вторила: "Вся власть — народу!". После того, как и яйца кончились, Табаки подлетел к какому-то люку в потолке. Открыл его, юркнул и поманил Морок за собой. Та бросила ещё одну струю огня в сторону преследователей и влетела в дыру. Сверху они привалили к крышке люка стропильные доски и арматуру, валявшиеся на чердаке. Разбили окно и выпорхнули в небо. "А теперь полетели домой." — зевнул Табаки, забравшись Морок на спину. Тихонько поскрёб её перья. Потоптался лапами по кругу и свернулся клубочком. Морок летела в правильном направлении. Ещё немного, и прозвенит будильник.

***

— Табаки, знаешь... Это очень странно. Когда мы с тобой... Ну, ты понимаешь. Когда ближе уже быть невозможно. Я смотрю на тебя, и вижу совсем не твоё лицо. Хорошо, что это случается не часто. Потому что я хочу быть именно с тобой. Видеть твои глаза. И ладно бы если, как раньше. Когда ты превращался в старика. Или в мальчишку. Но тогда, это был ты! А вот вчера... Я увидела Лорда. А до этого, Слепого. А ещё до того, давно уже, Сфинкса. Это жутко, Шакал... — Ха, птах... Ты думаешь, в такие моменты твоё лицо не меняется? И не только лицо, а всё тело... Мимика, жесты, голос... — Я что, была похожа вчера на Рыжую? — Боюсь тебя огорчить, но... Точно не на себя, — Шакал хихикнул. - Но что это такое? Я не хочу! Почему так? — Не могу точно сказать. Не уверен. Может быть, в такие моменты, мы отдаём частицы нашей любви тем, кто в этом особо нуждается? Например, помогаем им всем помириться. Чирк зажигалкой, и свеча загорелась. Чтобы они смогли снова увидеть красоту друг друга. Вспомнили и зажглись? Это безумная идея, я знаю. Но сколько я об этом не думал, других идей у меня нет. Просто у нас с тобой на двоих слишком много чувств. А у них... Наоборот мало. — Блин, я боюсь, так нас самих скоро не останется. Мы целиком размажемся по остальным людям. — Не бойся. Мы слишком крутые и чёткие, чтобы такое произошло.

***

      В этом сне Табаки был задумчивым индусом, с нежными чертами лица. В чёрном, закрытом до воротника сюртуке и белой чалме. А Морок - маленькой воительницей. Её внешность была грубоватой. Особенно выделялись скулы, острый нос и широкие плечи. Боевой костюм с железными вставками добавлял резкости. Они шли, удаляясь всё дальше, в заросли ночного Леса. Вековые деревья расступались перед ними. В ветках и на земле медленно плыли маленькие звездочки светлячков. Кое-где их было так много, что целое дерево светилось зеленоватой или фиолетовой, живой иллюминацией. Этому свету вторил, горящий сиреневым, мох. Возможно, именно он был колыбелью рождающимся светлячкам. Слышалось пение цикад и крики одиноких, ночных птиц. Слабые дуновения ветра приносили запах прелых листьев и мокрой земли. Мелкая живность вылезала из своих норок, посмотреть на незваных гостей, но тут же пряталась обратно. Лес бормотал, сонно шелестел листьями, и провожал проходящих, многочисленными глазами. Вот наконец они дошли до их круглой поляны. В центре блестело водой продолговатое окошко. Бездонный, ключевой колодец. Табаки и Морок бывали тут не раз. Поляна находилась не так далеко от края Леса. Там, где была слышна мелодия одинокой флейты. Без неё, а ещё без света Луны и безоблачного звёздного Неба, у них бы ничего не получилось.       Полностью обнажившись, они принялись за работу. Первым начал, как обычно, Табаки. Он потянул на себя лунный луч и намотал его на руку. Затем стал привязывать один конец к стволу дерева. Второй протягивал к другому дереву и завязывал выше. Брал ещё один луч и повторял все действия на других деревьях. Морок делала тоже самое выше, добираясь подчас до вершин сосен и елей. Её лучи были светлее и тоньше. Получалась многоуровневая лунная паутина-сеть.       Под звуки далёкой флейты, прочно затягивая нити лучей, Табаки шептал и тихо напевал: "Стороною дождь прошёл. Ветрами летними унесло печаль. Страж Предела, посмотри на нас. Мы почти готовы. Дай нам немного своей силы. Альнитак, Альнилам, Минтака. Граница Перемен свяжет воедино. И вольётся в кровь истина. Всё изменится."       Морок не знала, о чём тот поёт. Почти не понимала, какие слова шепчут её собственные губы. Лишь одно осознание было кристально ясным и чётким: после ночных бдений на поляне, они вдвоём становились крепче, и были ещё больше связаны друг с другом. Эти фразы появлялись из ниоткуда, выплёскиваясь на поверхность, плыли над поляной: "Солнце ушло. Настал наш черёд. Мой отец, Северный крест, будь милосерден. Подари мне огня. Пусть наши крылья раскачают землю. Прорвут череду бед и невзгод. Денеб, мы почти готовы. Всё изменится!" Табаки ставил на земле, по кругу лунной паутины благовония. Морок шла вслед за ним и зажигала их. Дым клубился вверх и закрывал поляну пеленой тяжелого тумана. Теперь они будут одни. Оставалось самое трудное. Поймать тончайший луч от Полярной звезды. Протянуть его осью вниз, к водяному оку и закрепить в нём. Шакалу это всегда удавалось — связать Землю и Небо. И переставить их местами. Всё готово. Они вместе забирались по лунным лучам вверх и вниз одновременно. И до рассвета любили друг друга, переплетаясь телами, со светом и тьмой. Камасутра, тантра и флай-йога нервно курили в сторонке.

***

      Троица, беспрестанно сверяясь с картой, устремляется в дебри лесной чащи. Два панка: парень и девушка, похожие друг на друга. С многочисленным пирсингом, задорными ирокезами, в рваных джинсах и жилетках в заклёпках. И третий: парень с длинными, волнистыми смоляными волосами, в красно-чёрной, клетчатой рубашке и расклешённых штанах. У всех за спиной болтаются тяжеленные походные рюкзаки. Девушка повисла на своём друге и начала ныть: "Бесик, мне надоелооо! Мы уже пол дня тут ходим. Меня уже комары всю съели. Смотри, вон, до крови ногу расчесала!". Панк пинает высоким берцем ближайший пень: "Блин, Лень, ты меня достала! Я чё, виноват? Это надо вот тех уродов, что карту рисовали, заставить по этим болотам пару суток походить. Кто ваще придумал в такой тмутаракани фестиваль мутить?! Козлы!".       После ещё одного часа безрезультатных блужданий по лесу, все трое вышли к небольшому, пологому оврагу, заросшему молодыми берёзками. Там, выуживая из травы очередной гриб, стоял на коленях сухенький старичок. Корзинки для грибов с ним не было, правда рядом лежал набитый доверху брезентовый рюкзак. Дедок попыхивал трубкой и подозрительно косился в сторону спускающейся к нему компании. Первым заговорил панк: — Здорово, дед! Не подскажешь, как нам выйти в сторону..? Эээ... В общем сюда, — и он сунул карту старичку под нос. Тот мельком глянул в бумажку. Пососал трубку, выдул хорошую порцию табачного дыма. Обвёл взглядом всех ребят и ответил: — Дык, вы совсем заплутали, мелюзга. Топографический кретинизм у вас, однако. Вы сейчас вот тут находитесь, — он ткнул пальцем в карту. — До места вашей лесной дислокации ещё топать и топать. Может к вечеру дойдёте. Вы ж почти до следующей станции дизеля допёхали, детишки. До него, вон по той тропинке, всего километра полтора. Поезд в город через два часа как раз будет. — Слушайте, давайте обратно поедем?! Ну их нафиг, с их комарами и болотом. Бееес, пойдём на дизель! — заныла девушка. — И чё, получается, мы шестьсот километров зазря проехали? Лень, ты офонарела? — Ну и что! Я устааала! Поехали обратно, я уже ничего не хочу! Ещё полдня тащится в грязи по колено! Поехали, слышь! К Маринке заедем по пути, там тусня получше будет. Бес почесал затылок, сплюнул. — Да ну тебя, ёлы-палы! Сама ж меня сюда заманивала. Солнышка, купаний, грибочков ей не хватало! Говорил же: куда тебя несёт? А теперь обратно тащиться. Ладно, поехали. Мне всё равно это природное веселье нафиг не сдалось. Грек, ты с нами? — Нет, я дальше пойду. Карту оставьте! — и он, вместе со стариком, проводил взглядом взбирающихся наверх оврага панков. Дед докурил, выбил пепел из трубки об ближайшее, поваленное дерево. Озорно зыркнул в сторону парня. — Что, друзья твои? — Нет, просто на станции встретились, решили вместе пойти.       Дедушка придирчиво разглядывал неформала с ног до головы. Его внимание привлекли наушники, торчащие у того из ушей. Сухими, морщинистыми пальцами, на которых блестело несколько колец, он дёрнул за один из проводков: — Это что за затычки у тебя? — Это? Плеер. Музыку слушаю. Дед воткнул один из наушников себе в ухо. Закрыл глаза и начал мерно раскачиваться в такт музыке. — Хороший вкус! Моя старуха заценила бы. Шибко любит она всякий музон. Да и я тоже. Подаришь? — глаза старика прищурились и весело заблестели. — Шутишь, дед? — тут, прямо над ними, на берёзе, каркнул чёрный ворон. Грек задрал голову. Потом обвёл взглядом верхушки деревьев, небо с плывущими по нему ватными облаками. И вздохнув, сказал: — А вообще... Зачем он мне здесь? На держи, дарю, - и вынув из кармана плеер, протянул его старичку, вместе с наушниками. — Ну спасибо! Вот моя-то обрадуется. Будет что послушать новенькое, на досуге. А ты, парень, иди вдоль оврага. Вон туда. Пройдёшь его, выйдешь к сосновому бору. После него, повернёшь направо, к вырубке. А там уже и до твоих недалеко будет. И смотри, ты на воду гляди чаще. Тебе пригодится. Только не на поверхность. Ты вглубь заглядывай. Ну давай, чеши. — Спасибо, дедушка. Пошёл я, — оторопело пролепетал Грек. — Эй! — окликнул его старик, когда тот прошёл уже несколько десятков шагов. - Если на вырубке встретишь мою старуху, передай, чтоб не ждала меня. Пусть домой одна возвращается.       Грек кивнул, и махнув на прощанье рукой, зашагал дальше. Подойдя к вырубке он действительно увидел бабульку. Та сидела на пеньке, рядом стояло полное черники ведро. Вид у неё был ещё более необычный, по сравнению с дедом. Вместо платка волосы прикрывала бандана. Мужская рубашка с закатанными рукавами, джинсы. А главное, какие-то совсем детские, яркие сандалии на босу ногу. — Здравствуйте. Извините, а не Вам я должен передать, чтоб не ждали своего мужа? И домой без него возвращались... — А наверно мне. Вот что ты будешь делать?! Я тут сижу, жду этого чертеняку уже лет сто, ужо состариться успела. А он там развлекается один где-то! Небось глупостей всяких тебе наговорил? — маленькая старушка засмеялась, колотя сандалией по основанию пня. Потом достала из кармана огурец, обтёрла его подолом рубахи. — А соли у тебя случайно не будет? — Нет, простите. Я уже год соль не ем. Вредно это. — Ну и зря, — старушка с хрустом откусила большущий кусок огурца. - Уберёшь Соль, и жизнь станет пресной! - и многозначительно посмотрев на парня, захихикала. — Ладно, учту, — Грек уже совершенно был сбит с толку. — Ну ты иди, иди. Заждались тебя друзья-то, — Она кивнула в сторону. Из леса послышался негромкий гул барабанов. — Да. До свидания. — Удачи!       Поднявшись на пригорок, Грек увидел протоптанную тропинку, над которой висела разноцветная тряпичная растяжка: "Добро пожаловать Домой!"

***

      Иногда, перед сном, Морок специально ставила на кровать магнитофон. Отмотав кассету в самое начало и включив кнопку "Play", старалась побыстрее заснуть. В этих музыкальных снах у неё не бывало физического тела. Встречаясь с Табаки, она плыла к нему волнами мелодии, звучащими из динамиков реальности. Она сама была музыкой. Табаки, маленький пятнистый шакал с крылышками, становился диджеем Изнанки. Он смотрелся уморительно, порхая в воздухе в солнечных очках на носу и с огромными наушниками во все уши. Морок поднимала его всё выше и выше, двигая своей вибрацией. То качая, убаюкивала, то с бешеной скоростью вертела колесом. Каким-то образом, Шакалу удавалось поместить в эти волны мелодии, звуки окружающего пространства. Он махал лапками: и писк свистунов включался в общий ритм. Делал ещё один взмах: и песне вторил шелест листьев и потявкивание собакоголовых. Табаки блаженствовал и скалил зубастую пасть в счастливой улыбке. Кругами вокруг Шакала летали полосатые, мягкие зыпушки и весело стрекотали.       Морок проводила звуковой волной по его мохнатому животу. Дёргала за хвост и гладила по пушистой спине. Электрическим разрядом пробегала по позвоночнику. Заворачивала в себя и мягко опускала на землю.       Они могли танцевать столько, на сколько хватало ленты кассеты. Табаки перебирал в воздухе лапами, выписывая немыслимые па, кувыркался и визжал всевозможные кричалки в ритм музыке: "Птица счастья хрен какого дня, пролетая, клюнула меня!", "У меня в кармане Крыса - Я нашёл её в Лесу. Она славная и лысая, Я Домой её несу!". Или: "Впееерёд! Истерика зовёёоот!". Морок дула в его сторону пушинками одуванчиков. Укутывала ворохом мягких, осенних листьев. Проходила дрожью между когтей. Брызгалась водой из реки. Он отряхивался, повиснув прямо в воздухе, и во все стороны разлетались капли, застывая разноцветными стеклянными бисеринками. Капельки ещё долго потом летали спутниками вокруг тела Шакала.       Такие музыкальные развлечения не приедались. Позже, Табаки говорил, что подобный драйв восстанавливает нервные клетки и ускоряет рост волосяного покрова.

***

      Мир снова взорвался фейерверком золотых и серебряных лучей-струн. Они вытягивались, переплетаясь между собой в безумной красоты узоры. Закручивались в спирали и выстреливали прямыми копьями. Свет струился во всех направлениях и пульсировал в такт их общему дыханию. Табаки и Морок летели в потоке этих струн, всё глубже врастая друг в друга. Весь мир был светом. Светом любви и тепла. И никого больше не было во всей вселенной. В этот миг, осторожно ступая по лучам, как по ступенькам, к ним спустился Македонский. Сам - светящийся поток бесконечного тепла. С огромными, белыми крыльями за спиной. — Простите, простите тысячи раз. — тихо прошептал он, заранее прикрывая лицо руками. Табаки задохнулся от ярости. Перевёл дух, а потом истошно заверещал: — Да что ж это такое! Невозможно нигде уединится! Мак, ты свихнулся?! Скоро будешь ко мне вламываться, когда я на унитазе сидеть буду? Или ещё что похуже? Хотя, куда уж хуже, чем сейчас! Морок постаралась успокоить Шакала: — Подожди, подожди кричать. Посмотри, это же наш Мак! Наш старый, добрый Македонский! — Извините ещё раз. Просто ни в каком другом месте я не могу с вами связаться. Нигде больше. Табаки выпятил нижнюю губу, сложил руки на груди и придирчиво оглядел Македонского. — Действительно, это ты, красный Дракон. Где тебя носит? Почему так долго не появлялся? — и бросившись навстречу, повис на его плечах, обнимая. — Я не могу объяснить, где я сейчас обретаюсь. Даже не знаю, какие слова для этого подобрать. Просто, многие беспокоятся обо мне, спрашивают где я, как я. Я долго не мог решиться, но больше сил сдерживаться не осталось. Я так соскучился во вам всем! — они стояли в лучистом свете, крепко обнявшись, уже втроём. Соприкасаясь лбами. — Ну так как ты там? — спросила Морок. — Я, хорошо... Мне действительно там хорошо. Табаки, передавай всем привет от меня. Скажи им, чтоб не волновались. Я вас всех очень сильно люблю, друзья. Жаль, не могу больше никого навестить. — Ты... Ещё придёшь? — голос Табаки дрогнул, превратившись в требовательный, детский призыв. — Скорее вы ко мне как-нибудь поднимайтесь, в гости, — Македонский широко улыбнулся. — Вам недолго лететь.

***

      Костёр недовольно шипел и плевался в сидящих горячими искрами. Все лица были обращены в сторону развалившегося на мягком пледе Табаки. Рядом сидела Морок и нежно массировала его ногу. Шакал взял из костра горящую палочку, раскурил с её помощью трубку и заговорил, певуче и монотонно растягивая слова: — Уже сейчас в мире происходит перелом, трансформация. Мы сами его изменяем, поворачивая грани. Надо лишь ухватиться за ось, оттолкнуться ногами и раскрутить землю в нужную сторону. В этот самый миг. Вот мы сидим у костра... И лично для нас, такие заморочки как: деньги, карьерный рост, увеличение благосостояния, борьба за власть, кажутся бредовой ересью. Этих точек отсчёта, костров, становится всё больше и больше.       И полюса поменяются местами. Реки изменят направление течения. Вы получите письмо от давно умершего друга. Или научитесь превращать песок в воду. Сможете летать. Моря выйдут из берегов и затопят человеческую корысть. — Эээ... Ты что, про конец света нам тут вещаешь? — спросил кто-то из темноты. — У каждого человека свой собственный конец света, сечёшь? Индивидуальный. Вот во что веришь, какого возмездия боишься, об какую свою ошибку глупую споткнёшься — то и будет с тобой. Лично для тебя вселенная так и разрушится. А для другого человека вовсе ничего не произойдёт. Или мир тоже разрушится, но совсем иначе. Каждый создаёт своё личное начало и конец света. Ты теряешь точку отсчёта и всё начинает разваливаться. Нам кажется, что судьба двигает нами. А на самом деле мы сами идём по жизненному пути. И приходим туда, куда заслужили. И не надо никого корить. — У меня вот недавно мама от рака умерла. Ты хочешь сказать, что это моя вина? Что это я неправильно себя вёл, шёл по жизни, общался с ней? — А ты считаешь себя виновным? — Нет. Я боролся, как мог. Но ничего не получилось изменить. — А я тем более не могу считать тебя виноватым в этом. Я просто не знаю тебя. И не смогу указать, в чём там было дело. Но ты пришёл туда, куда пришёл. — Но я правильно понимаю, что в какой-то из параллельных реальностей, она не заболела и не умерла? Когда я сделал что-то по-другому. Или жил иначе. — Да. Вполне себе возможно. Я даже уверен в этом. Для тебя того, мама не должна была умереть. И не умерла. Но точка отсчёта была не тогда, когда она заболела, а гораздо-гораздо раньше. Ты умеешь прыгать назад во времени? Сможешь изменить эту историю? — Нет. Не могу. — Тогда забудь о прошлом. Ты, дорогуша, находишься в сейчас, в этой точке. Или учись прыгать. Но я тебе в этом не помощник, уволь, — Шакал глубоко вздохнул и продолжил. — Сейчас все энергетические процессы на планете ускоряются. Она на самом деле начинает крутиться быстрее. Частота вибрации земли увеличивается. Климат меняется. Резкие скачки температуры туда-обратно. Нас всех лихорадит. Катаклизмы: землетрясения, наводнения, ураганы и тому подобное. Это не начало конца света. Это переход на новый уровень.       Если ты примешь за истину этот факт, ты сам станешь перестраиваться на новые биополевые, электромагнитные частоты. Раньше в мире главными были материальные ценности. Сейчас же главное - информационное поле. Наши мысли. Какими они будут, таким и будет наш мир. Твой мир конкретно. Лично я хочу, что бы вся планета стала, как Радуга. Ну а вы — решайте сами.

***

— Морок, ты спишь? — Нет ещё. А что такое? — Блин, иногда меня пробивает, что я сам всё это придумал. И тебя тоже. Просто лежу в Четвёртой, и со скуки воображаю. Про тебя, про то, как сильно ты меня любишь, весь этот балдёж, и остальное. Потому что всё прочее уже поперепридумывал... Ууууооооу!!! Ты что, с ума сошла, так кусаться?! Вон, след от зубов остался! Прокусила руку почти насквозь. Больно же! — А чтоб ты ерунду всякую не думал. Будешь в следующий раз так рассуждать, посмотри на укус. Мысли — они же материальны. А следовательно, я всё равно существую. Даже если ты меня придумал. Подарил меня себе. Так какая разница? Иди ко мне, Шакальчик, я тебя пожалею. — Ты такая мягкая, как подушка. Можно я прям так засну, в обнимку? — Ты ещё спрашиваешь?

***

      В очередной раз Морок спешила, в своём сне, навстречу Табаки. Оставалось пройти совсем немного, как из-за дерева вышел Горбач. — Привет. Я понимаю, что не вовремя. Но вот, получилось так, как и говорил тогда: мне нужна твоя помощь. — Привет. Ты нашёл маленького Слепого? — Не совсем угадала. Дело не в нём. Не в этом Слепом... В той истории всё закончилось хэппи-эндом. И как ни странно, без чьей-нибудь поддержки. Представляешь, он сам нашёл Лес. Свой собственный Круг, свою Изнанку. Наверно, Сфинкс передал ему часть способностей. Мальчишка вырастет и переплюнет того Слепого, которого мы знаем. — Я рада за него. — А я не знаю. Может быть, он будет даже счастливей остальных Слепых. А может, наоборот. Знаешь, Морок, что ты тогда сделала? Ты достала маленького Бледного из будущего! — Почему из будущего? Он же маленький... — Ха, я тоже сначала не догадывался. Но чувствовал, что единственный, кто мог выковырнуть его из соседнего Круга, это Сфинкс. Сумел однажды пообщаться с ним, в его сне. Так вот, Сфинкс в нашем времени, на нашем Круге, Слепого не забирал! У него были какие-то намётки, но не более того. Надеюсь, я сумел его отговорить, и он не повторит этой ошибки. — И что это значит? Я совсем запуталась. — Да я и сам не совсем понимаю. Получается, что в альтернативном будущем, Сфинкс забрал маленького Слепого из альтернативного прошлого. А ты его нашла, когда тот сбежал от Сфинкса. Или он сам нашёл тебя, чтобы ты показала ему путь Домой. — Уф! Я всего лишь привела его к тебе. Ладно, а сейчас-то от меня что требуется? — Да. Перехожу к главной теме. Дело опять в Слепом. Только теперь проблема у нашего, родного вожака. Понимаешь, что-то там у него происходит. Нехорошее с ним творится. Раньше мы иногда встречались, болтали. А теперь он меня сторонится. Да и я, честно сказать, не хочу его видеть. Он стал совсем... безумным, что ли. Хуже всего становится, когда к нему приезжает Крыса. Я сначала думал, что это наоборот его успокоит, смягчит. Но... Знаешь... Я живу довольно далеко от его дома. Но даже мы не можем спать, когда у них там случаются... Я не знаю, как это назвать. Бои? Любовные, звериные схватки? Это страшно. И с каждым разом, становится всё хуже и хуже. Они оба становятся огромными зверями. Валят Лес. Издают на всю округу душераздирающие вопли. После них все поля-огороды раскурочены, урожай не собрать... Копуна в такие ночи невозможно успокоить. Соседи в панике. Уже собираются идти к нему, вершить самосуд. — Хорошо. Я постараюсь помочь. Если смогу.       Когда Горбач ушёл, Морок села под ближайшее дерево. Закрыла глаза. Она вспоминала себя недавнюю. То противодействие с Лордом. Свою раздирающую душу злость. Ей хватило одного раза. Сколько же должно быть в сердце ярости, чтобы это происходило раз за разом?       Слепой - вожак Четвёртой. Пугающий нечеловеческими повадками. Бледный сторож Дома. Одинокий оборотень Леса. Он был слишком непостижимым. Даже по сравнению с Табаки. Как она сможет помочь ему? Ему и Крысе. И всё же, она должна попробовать. Если дело касается чувств...       Морок попыталась приблизиться к душе Слепого. Посмотреть на мир его сердцем. Стать частью его огромной боли.

***

СЛЕПОЙ       Пока Она спит. Пока ещё всё тихо. Надолго ли? Курю в открытое окно. Дым сворачивается спиралью и медленно вытекает на улицу, где перемешивается с тяжёлым туманом. Делает вид, что он и есть туман... Всегда висел тут и клубился. И никогда не имел ничего общего с моими лёгкими.       Всё изменилось. Когда мы только-только пришли сюда из Дома, здесь было людно. Ходоки, плюс самые удачливые Прыгуны, что смогли уцепиться за нас и прыгнуть в тоже место. Некоторые остались жить в моём домике какое-то время. Пока не нашли своё собственное жильё и работу по душе. И вначале... Всё было почти как в Доме. Конечно, эту толпу нельзя было назвать моей старой стаей. Но я испытывал схожие чувства. Мне было о ком думать. Всё время надо было решать чьи-то проблемы. Шевелиться, соображать, договариваться, чесать языком. Горбач с Крысой и детьми уехали через несколько дней. Как только нашёлся грузовик. А потом в Лес ушёл Лорд. Я знал, что он уйдёт. Но всё равно, это было словно выстрел в висок.       Потом ушли остальные, один за другим. Я остался наедине с самим собой. Сначала я пытался утешиться в Лесу. Когда-то только он и спасал меня. Но Леса стало слишком много. А друзей... Друзей больше не было. В Доме я иной раз уставал от бесконечной болтовни десятка ртов, суеты и толкотни множества рук и ног, не заданных вопросов и немых укоров. Я убегал от них в Лес. А теперь...       Теперь я бегу от Леса. Он не перестал любить меня. Хоть у него теперь есть другой любимчик. И я продолжаю чтить Лес. Но я не могу долго оставаться там, в глубине его сердца. Тогда я забываю окончательно, что родился человеком. И мне это не нравится. Как это ни странно, но меня такой поворот правда не устраивает. Хотя я знаю, у Леса всегда есть в запасе ключ по мою душу: уйти навсегда Туда. Забыть всю свою прошлую жизнь. Они думали, что во мне больше зверя, чем человека. Может быть, это и так. Но та маленькая часть человеческого, что во мне теплится, отчаянно держится за жизнь. И не хочет ничего забывать. Оказывается, в моей прошлой жизни было не так уж мало тепла.       Когда Лорд нашёл Рыжую с Толстым, и появился их эльфийский замок в Лесу, я иногда забегал к ним в гости. Но постепенно меня стало утомлять их общество. Рыжая так и не наигралась в лесную принцессу. А Лорд... Лорд до сих пор не видит никого кроме неё. В те дни я больше разговаривал с Толстым, чем с ними двумя. Кто бы мог подумать о таком раньше. Позже, я стал часто бывать у Ральфа. Но потом решил, что мы тупо сопьёмся вусмерть с ним на пару. И в один прекрасный день, останемся лежать там на полу, проспиртованными скелетами, до конца времён. Наверно, он тоже так решил. И сам не искал со мной встреч. Когда Горбач женился и оказался моим, хоть и не очень близким территориально, но соседом, я стал заходить и к ним. И всё шло неплохо. Пока не произошла та отвратительная история с его курами. Я провёл в Лесу дня два или три. И практически потерял себя прежнего. И надо было моему голоду взыграть именно у его курятника! Он зашёл в самый гадкий момент. И одного его взгляда мне хватило, чтобы понять: он узнал... Между нами теперь всё кончено.       Как я возненавидел себя тогда. Я перестал ходить в Лес. И почти потерял его. Хотя он всё ещё напоминает мне о себе. Опавшими листьями на веранде, посреди весны. Грибами, проросшими на стене кухни. Кустом ежевики, врывающимся в открытое окно при порыве ветра. Лес не обиделся. Он умеет ждать.       А я... я жду Её. Давно уже не могу называть её имени. Она слишком прекрасна для имени Крыса. Только Она продолжает навещать меня. Хотя, если задуматься, больше никто ко мне в гости так ни разу и не заехал. Хоть я много раз приглашал. А Она приезжает раз в полтора, два месяца. Только Она... Скорее всего, именно эти приезды ещё держат меня тут, в человеческих рамках. А больше всего, воспоминания о том вечере, сразу после ухода из Дома.       Горбач играл на флейте, Валет подыгрывал ему на гитаре. Мелодия была более воодушевляющая, чем в Ночь Сказок, но всё же, и в ней было достаточно грусти и боли. В раскрытые настежь окна на нас смотрела душная ночь. Почти все заснули. Самые стойкие курили, перебрасывались в карты и тихонько переговаривались. Крыса внезапно встала и потянула меня за руку в комнату. В спальню. Мы заперли дверь и открыли все окна. Она была красива, как сама Ночь. Глаза, великий дар человечеству. Только бывшие слепые могут по достоинству оценить это чувство: наслаждение видимой красотой.       Всё было совсем по-другому, по сравнению с тем, первым разом. Не знаю, может быть это музыка менестрелей сделала нас такими мягкими и податливыми. Я бы так и остался стоять и до самой смерти просто любовался. Но мои ладони, так и остались ладонями слепого. Они жаждали своей доли наслаждения ощущать. Бездонный взгляд из-под смоляных ресниц. Одновременно сильное и хрупкое тело.       И улыбка. Я впервые видел Её улыбку. В ней было поровну: снисходительной, уничижающей усмешки, и грустной нежности. От неё пахло виски, сигаретами и мятной жвачкой. Но был ещё один потаённый уровень запахов. И там царил Лес. Дух сосновой смолы, болотной тины и прелой земли. Мои пальцы плыли по её тонкой коже. Вбирали в себя все неровности, рубцы души, шероховатости боли, всю погибельную сладость Её тела. Тогда она была невыразимо тиха и податлива. Как никогда прежде, ни в прошлом, ни в будущем. В открытые окна ворвался сильный порыв ветра и забросал нас кусочками коры, сосновыми иголками и веточками мха. А вслед за ветром, в комнату влетело облако фиолетовых светлячков. Трое из них опустились на Её чёлку, на лбу. И замерцали в полутьме. Вот кто по праву должен быть Лесной Королевой! Через мгновенье передо мной стояло самое прекрасное существо на свете. С иссиня-чёрной шерстью. Неподатливой снаружи и очень мягким, шелковистым подшёрстком. С длинными, гордо расставленными лапами. Заострёнными ушами и оскаленной пастью. В нетерпении Она била тонким хвостом себя по бёдрам. Что-то среднее между царством кошачьих и волчьим. Грациозная росомаха; великая, гибкая выдра, но никак не крыса. Мы бросились в открытое окно и до утра играли в догонялки. Валялись в высокой траве и смеялись. Там не было победителей и проигравших. Наверно, эта была единственная ночь, когда Она ничего не требовала от меня и ни на что не сердилась. А перед рассветом, уже лёжа в нашей кровати, я с тоской задумался о том, что совсем скоро ей придётся уехать. И случайно проговорил это вслух. И всё кончилось. Её смело из моих объятий. Она ушла.       Теперь всё иначе. Первый день приезда, максимум два, всё тихо. Я боюсь сказать что-то не то, сделать неверное движение. Но Она всё равно срывается. Без причины, на какую-то мелочь, типа грязного пола или моих носков под стулом. И начинается хаос... Она орёт самыми грязными, многоэтажными ругательствами, каких я не слышал от самых гнусных людей Дома. Она умеет дёргать за нужные верёвочки, нажимать на самые болезненные мозоли. Чтобы выбить меня из равновесия. Разбудить во мне зверя. Зверя почти неспособного себя контролировать. Иногда мне кажется, именно за этим она и приезжает. Потешить своё зверство. Выбросить адреналин. Напиться моей крови. Зарядиться от меня и уехать. Это очень больно, но без Неё ещё хуже. Пусть уж лучше так.       И вот мы снова стоим друг против друга. Успели не проломить крышу веранды и выпрыгнуть на улицу. И на том спасибо. Нос к носу. Оскаленные пасти, пар изо рта. Бешенство захлёстывает острой волной. Когти теребят и рвут землю под собой. Прыжок навстречу друг другу. На этот раз я сверху. Катимся бешеным клубком по полям. И наши тела растут одновременно с нашей яростью. Она подскакивает и сшибает своим весом одиноко стоящее дерево. Я успеваю увернуться. Но тут же, Она летит на меня, прижимает к траве. Начинает рвать зубами, резать когтями с дикой скоростью. Да в конце-то концов! Напрягаюсь и сбрасываю фурию с себя. Она кубарем катится по траве. Оглушительный вой сотрясает округу. Не хватает только грома и молний. Может быть одна из них наконец убьет меня и всё закончится?       Как легко раньше было понять желания и страхи моей стаи. Парни мыслят по прямой линии. Ты хватаешься за недосказанное слово, за один единственный вздох, сделанный в середине предложения. И они вытаскивают тебя на поверхность нужной идеи. Всё просто и кристально честно. Но женщины... Мне кажется, Она чувствует, думает и действует одновременно в тысячи направлениях. Все мои догадки разбиваются вдребезги об осколки зеркал Её холодного противления.       Я не знаю, что мне делать. Как умилостивить свою Королеву. Она прекрасна даже в своей безумной ярости. Её зубы не дают мне опомниться. Задние лапы выбивают дробь по моему уставшему телу. Что ты хочешь от меня?! Что бы я был сильным? Что бы поборол тебя? Но ты злишься, и ненависть выкипает из твоих глаз. Чтобы я был слабым? Я согласен! Ты можешь убить меня! Но твоя ярость становится ещё более страшной. Что же ты ждёшь от меня? Твои глаза горят в небе, затмевая луну и солнце. Твои зубы ищут моей крови. Ведь ты не можешь без меня, так же как я сам без твоей убивающей любви.       Реву от бессилия что-либо изменить. Смотрю на свою грудь и лапы. Ух, я думал, всё будет выглядеть лучше. Да, видок омерзительно потрёпанный. Физическую боль я давно научился не замечать. Если б проблема была только в ней. Она снова подкрадывается, готовится к решающему прыжку. Мне надоело бороться. Я не хочу больше ранить тебя, моя Королева.       Оказывается, мы докатились в своей кровавой игре до кромки Леса. Рвануть туда? Скрыться, чтобы никогда больше не вернуться? Но тут до моих ушей долетает тихая мелодия флейты. Так может играть лишь Горбач. Она её тоже услышала. Подёргивает ушами, оглядывается. А на ближайшую сосну, рядом с нами, садится большая огненная птица. Пламя её перьев переливается всеми цветами радуги. Птица раскрывает крылья и начинает петь. Музыка охватывает нас двоих такой щемящей сердце теплотой, что хочется задохнуться. Лапы подгибаются. И я падаю на колени. Бесконечное количество раз. Снова и снова, каждой парой лап, перед моей Королевой. Я начинаю говорить, уже не про себя, вслух: "Я не могу жить без тебя. Если не можешь простить, лучше убей до конца. Только не уходи больше. Я совсем потерялся." Лапы превращаются в руки. Она падает мне на грудь. Её плечи сотрясаются в беззвучном плаче. Я понимаю, что не смогу отпустить её. Уж лучше тогда, уеду вместе с ней. Неважно куда. Крепко обнимаю Мою Королеву. Лес смыкает над нами свои косматые руки-ветви. И благословляет, заплетая в цветущие лианы, полные движущихся светляков.

***

Ты знаешь? Вселенная живая! Она искрится в каждой клеточке твоего тела. Она звенит в каждой молекуле воздуха, Которым ты дышишь... Она Говорит с Тобой! Слушай. Слушай, слушай... Биение Вселенского Сердца. ***

ГОРБАЧ       Почти каждую ночь, когда моя семья сладко спит, я поднимаюсь на свой зелёный холм. Достаю из-за пазухи флейту в чехле. Одеваю широкополую шляпу, подарок Табаки. Пока я высвобождаю свой духовой голос на свободу, за спиной раздаётся хлопот крыльев. Нанетта! Садится на плечо и начинает нежно перебирать клювом спутанные волосы на отросшей бороде. Косит обсидиановым глазом. Распушает крылья и хвост, поднимает задорный гребень на голове. Глаз прикрывается тоненькой, белёсой плёнкой. Поёт мне приветственную песнь.       Здравствуй! Привет, моя красотка! Я тоже соскучился. Чешу ей перья под клювом. Такая серьёзная ворона выросла. У неё теперь тоже своя семья. Уже два выводка подросших птенцов приводила на смотрины. И только несколько ночей в году прилетает спать у изголовья моей кровати. Мне кажется, это те самые ночи: Самая длинная, ночь Сказок, ночь Монологов и так далее. В эти дни мне снятся совсем уж особенные сны.       Мы ждём, когда придёт мелодия. Та самая, которая родилась этой ночью. Вот она. Пока ещё, еле слышная. Мягко ступает босыми ногами по траве. У неё лицо моей Нины. Взлетает в кружеве лунного света. Обнимает, заключая нас с Нанеттой в круг нежности и добра.       Это мелодия прошедшего дня и наступившей ночи. Я очерчиваю звуками ещё больший круг, в этот танец включаются ночные мотыльки и несколько светлячков. Сегодняшней ночью всё будет хорошо.       Мир изменился. Я изменился. Мне больше нельзя бояться. За спиной спит моя семья. Им кроме меня не на кого опереться. Нанетта тихонько перебирает лапами, подбадривающе ворчит в ухо. Нам вторят цикады и ветер. Мелодия разворачивается цветастым бутоном, загорается силой, растёт. В круг нашей песни включается вся округа. Поля и Лес. Мои руки обрели твёрдость. Некоторые из самых дерзких видений-придумок детства сбылись. А ночи стали близкими друзьями, которые даруют уверенность в собственной силе.       Я смотрю в сторону Леса. И вот опять: над верхушками деревьев начинают разгораться радужные всполохи. В противоположных концах Леса танцуют огни света. Вот вспыхнуло красным. А там жёлтым. Здесь зелёный. И тут, совсем недалеко, загорелся вспышками новый, невиданный мною свет: сине-фиолетовый. Это очень красиво: перемигивающиеся, разноцветные вспышки. Гаснут и разгораются снова. Иногда мне начинает казаться, что это моя флейта зажигает эти огни. Горите! Мы споём вам ещё. Да, Нанетта?       И ещё, я верю, я знаю, что теперь у Слепого... У моего друга Слепого, всё хорошо. Надо в конце концов как-нибудь поехать, навестить его.