Пропащие

Кто такие Виндиче весь мафиозный свет знал вполне хорошо, это вбивалось в подкорку на протяжении многих лет. И пусть самой информации было не так уж и много, слухи и домыслы плодились, как мухи дрозофилы. Не то чтобы редко, но появлялись таинственные Стражи и время от времени поднимали шумиху этим своим появлением. Занзас просто не мог не знать о них. Хотя бы потому, что вся его жизнь была завязана на страницах дневника основателя Виндиче и деда Риккардо по совместительству. Обложка калёным железом жгла кожу сквозь ткань варийской куртки и рубашку. Скайрини всегда таскал дневник с собой, если не как амулет (нет, в мистические штучки он не верил!), как дорогую сердцу вещь уж точно. Единственное, что принадлежало Вонголе и не вызывало омерзение одним своим существованием, пожалуй. Это придавало уверенности, знание чего-то большего, чем известно другим. И за знания эти он не рисковал головой, хотя о Виндиче всё же распространяться не следовало. И вот перед ними всеми предстало восемь (с половиной, ха) фигур. Взгляд цеплялся за малыша с бледно-зелёной соской на груди. Тот сидел на плече высокой фигуры, не полностью укутанной в бинты. Из-под широкополой шляпы вились крупными смоляными кольцами волосы, в щели между бинтами на месте глаз сияли два призрачных зелёных огня, а в полуистлевших пальцах были зажаты чёрные цепи. Он больше походил на пресловутого зомби, чем на Судью Омерты, хотя воочию Занзас их ни разу не видел. А вот остальные шесть фигур были ниже (некоторые даже значительнее, будто бы под их личинами были дети) и скрывались не за шляпами и бинтами, а глубокими капюшонами и чёрными плащами. И у каждого на груди висело по бледно светящейся пустышке. И это был целый комплект Небес! Это не могли быть Аркобалено, они должны быть в единственном экземпляре — Маммон, Реборн и прочие, это не вонгольские кольца, чтобы двоиться. Самый высокий Страж вдруг шевельнулся, приковывая все взгляды к себе. За исключением Аркобалено, которые во все глаза смотрели лишь на своих двойников. В их сознании мир переворачивался с ног на голову, перетряхивая устоявшиеся константы. И пусть самого пламени как такового они не чувствовали, но прекрасно ощущали жжение от нагревшихся пустышек на собственной груди. — Виндиче прибыли. Голос Джаггера был пробирающим до костей. Что-то среднее между грудным басом и металлическим скрежетом. Отдельные буквы получались какими-то стрекочущими, словно мелкие выбросы Грозы, и создающими низкий гул, как высоковольтные провода. Или скрежет тонфа о сталь катаны. Тсунаёши тонко усмехается, и Хранители чувствуют это (остальные видят лишь кривые усмешки на губах, виднеющихся из-под глубоких капюшонов плащей), это служит сигналом к действию. Они выравниваются в ряд и слитным шагом двигаются к центру зала. Как единое целое, шаг в шаг. Мукуро оказывается около Докуро и, приобняв за плечи, отводит чуть в сторону, к Виндиче. Настороженно замерший Шинджи этому даже препятствовать не стал, только взглядом проследил всего лишь, тут же переключая внимание на новоприбывших. — Кольца, — голос фигуры с оранжевой пустышкой властный, чуть урчащий. Каждая интонация богато окрашена, этим голосом можно играть, как только вздумается, очаровывать и вводить в заблуждение. Шинджи сжал вспотевшие похолодевшие ладони в кулаки, плечи свело от напряжения, а по коже мелкими иглами прошлись мурашки. Кольцо Тумана висело на цепочке у него на шее рядом с Небом. И отдавать его фигуре в плаще не было ни единого желания. — Ты ещё кто такой? — с вызовом, утопленном в браваде и страхе. Савада сглотнул, подавил желание отступить и упрямо сжал губы, неотрывно глядя на незнакомца, на каждого из них. Парень — а это был именно парень — с оранжевой пустышкой, видимо, был их лидером. Потому говорил, пока остальные молчали. А ещё он был Небом и, разумеется, должен был быть во главе семёрки. Он ухмыльнулся, отпустил короткий смешок. Шинджи не находил в происходящем и капли забавы. Даже Реборн перестал шута разыгрывать и был серьёзнее некуда, хотя уж вот кто горазд был корчить из себя невесть что. — Вероятно, — Виндиче прервался, чуть отклонился, губы его переломились в мимолётной усмешке. Говорил он размеренно, медленно, будто смаковал каждое слово, — Наследник не до конца, — он снова прервался, хмыкнул, немного склонил голову к плечу и назад, будто бы рассматривал Дечимо, — понимает всю возложенную на него ответственность. Почему-то прозвучало как насмешка. Или и должно было так звучать, Шинджи не разбирался в причинно-следственных связях и намёках. Он сглотнул, беспричинный страх комом собрался в горле. Оставалось только волком смотреть в ответ и проглатывать все скапливающиеся на языке слова. «Трус!» Хлёстко и больно, собственная же мысль жжёт язык, приклеивает его к нёбу.

Трус! Трус и неудачник!

От досады хотелось орать в голос, выплёскивается всё накопившееся отчаяние. — Кольца, малыш, — Виндиче улыбнулся, протянул худую ладонь, испещрённую старыми полосками шрамов и пятнами ожогов. Таких старых, что видно едва. Говорил мягко и располагающе, но кожу прошивали волны мурашек, одна за одной, одна за одной, аж волосы на голове шевелились. Шинджи рефлекторно схватился за кольца сквозь футболку и, уже никого не стесняясь, шарахнулся назад. Мотнул головой раз, другой и наконец уставился озлобленным взглядом куда-то под капюшон, туда, где должны быть глаза. Опустил взгляд на его ладонь, неприятный холодок пробежал по спине. Тсунаёши усмехнулся, обозначил губами снисходительную улыбку и протянул руку чуть дальше, не собираясь сходить с места. Только обронил словно невзначай: — Наследник волен выбирать: по-хорошему, — недолгая пауза, протянутая рука чуть дрогнула, Шинджи видел это отчётливо, потому что не переставал таращиться на неё, — или по-плохому. И повёл плечом, продолжая улыбаться. Шинджи шаркнул кедами об пол, задом пятясь от Виндиче подальше. Продолжал упрямо сжимать в кулаке оба кольца и глядеть исподлобья, глупо таращиться, боясь упустить из виду что-то важное, опасаясь, что у него каким-нибудь мистическим образом эти кольца отнимут. — Что ж, — звучит мягко и разочарованно, разочарование это было более чем ощутимым, холодом стекает в желудок (или Шинджи только кажется?), — это был твой выбор, малыш. Пробирающий до костей холод (не кажется! ни черта ему не кажется!) сковывает тело, ужас прошивает насквозь, будто живот наточенным клинком. На миг Шинджи показалось, что темноту капюшона озарило два рыжих огонька. Виндиче без проблем и проволочек разжимает окоченевшие пальцы Дечимо и высвобождает кольца, забирает сразу оба, разрывая цепочку одним-единственным движением, дёрнув её на себя. Хрупкие звенья лопаются, будто не металл вовсе, а тонкая-тонкая нить. Отчаянный крик застыл в груди, обратившись сиплым выдохом. Шинджи и пальцем пошевелить не мог. Только едва не рухнул на пол, стоило Виндиче отойти, благо, Гокудера и Ямамото, не сговариваясь, подхватили его и помогли устоять. По коже стекает желтоватый иней, словно корка снега, немного приставшая к ладоням. Поначалу он с ужасом трясёт руками, пытается обуздать панику, перехватывающую дыхание. И таращится, таращится, таращится, не может перестать.

«Монстр».

Тсунаёши бережно освобождает кольца от остатков цепочки, любовно оглаживает небесное по округлым краям. Стоит только небольшим усилием направить пламя в кольцо, как на внутренней его стороне огнём зажигается гравировка. Он усмехается, продолжая поглаживать металл по самому краю фразы, едва касаясь кожей линий и мелких царапинок. С трепетом и долей опаски, даже не опаски — боязнью разрушить раньше времени. — D’ora in poi… e per sempre, — Тсунаёши ведёт кончиками пальцев по внутренней стороне, с восторженным любопытством оглядывает каждый миллиметр пламяпроводящего металла и витиеватой гравировки. С какой-то жадностью, улыбается так счастливо и восторженно, что буквально походит на безумца. Ещё немного — захохочет и заставит весь мир сойти с ума. — Отныне. И навсегда, — повторяет он на японском. Поднимает взгляд на Дечимо, продолжает улыбаться куда-то в пространство и швыряет кольцо в сторону. Не глядя, словно какой-то хлам. Шинджи дёрнулся было за ним, но ни Хаято, ни Ямамото его не пустили. Звякнул металл, Рокудо усмехнулся, дёрнув трезубцем на себя. На крайнем из его зубцов болталось небесное кольцо, но казалось, тому не было до этого дела. Иллюзионист продолжал придерживать милую Наги за плечи и довольствоваться происходящим. Наверное, единственный, кто этим действительно наслаждался. А потом Виндиче безжалостно сминает кольцо Тумана, перетирая между ладоней. Скрип металла смешался с поражёнными вдохами и тихими ругательствами. Савада замер, открыв рот в попытке выкрикнуть хоть что-нибудь, бессильно повиснув на руках у своих Хранителей, когда от шока подкосились колени. Тсунаёши стирает кольцо в труху, будто отгоревший уголёк, оно пылью поднимается в воздух. Острыми языками вспыхивает рыжее пламя, окрашивается неравномерно то в чёрный, то в кислотно-жёлтый, мечется между всеми атрибутами и наконец приходит к балансу между цветным и чёрным. Мазутное пятно на воде, вот что это напоминало больше всего. Шинджи сквозь силы сипит: — Т-ты-… Тсунаёши обезоруживающе улыбается. Настолько знакомо, что понимание прошибает слишком резко. Шинджи кажется, что он вот-вот задохнётся. Он закашлялся, во все глаза глядя на Виндиче. Почему-? Но Виндиче стряхивает пыль с ладоней и резким взмахом руки разгоняет её в стороны, позволяя пламени заклубиться у ног, смешаться с этой пылью. Он выворачивает кисти в каких-то непонятных движениях, дёргает пальцами, будто перебирает струны невидимого инструмента, резко взмахивает ими, будто дирижирует. А пламя под его руководством танцует и извивается, то возносится острыми языками к потолку, то клубится туманом у самого пола. Тсунаёши умело играет с огнём, не рискуя обжечься. Зрелище завораживает само по себе. Околдовывает. Пугает. Реборн потрясённо молчит, стараясь взглядом выцепить побольше деталей. Хотя выработанная годами интуиция орёт благим матом — он знает, что происходит. Но, чёрт возьми, совершенно не понимает, что происходит. Шинджи с ужасом сдерживал всхлип, в глазах отчего-то появилась резь. Голос был ниже и холоднее, ухмылка наводила ужас, но не узнавание. Если только это и есть- Нет. Нет, это просто не мог быть Тсуна, он просто не мог-

Или мог?

Разве? Знал ли ты того, кого называл своим братом? Мешанина из пыли и пламени дрогнула, пошла мелкими волнами, начала густеть и плотнеть, собираться в сгусток над вытянутыми ладонями Тсунаёши. Пламя становилось жидким, светящейся смолой, стекающей по пальцам в рукава чёрной рубашки. Виндиче вдруг резко сомкнул ладони и сжал их плотно-плотно, но пламя не хлынуло брызгами в стороны, наоборот — будто кто-то включил персональную гравитацию лишь для него, его остатки стали втягиваться в промежуток между ладонями. Вдруг Виндиче заговорил. Голос его, тихий и холодный, властный настолько, что приходилось прилагать усилия, чтобы устоять на ногах, ввинчивался в уши, подавлял мощью, скрытой в тонкокостном худом теле. — Деймон Натаниэль Николо ди Спейд. Из его ладоней вся та мешанина нескончаемым потоком хлынула в стороны густым белёсым облаком. Зал на пару с густым туманом заливает отчуждённый смех, Шинджи он кажется злодейским, так же хохочут безумцы из аниме и фильмов. Было в этом что-то действительно злобное, пугающее, пробирающее до костей. Смех лился отовсюду сразу, источник его не перемещался, но будто бы был везде одновременно. Туман затопил спортзал. Савада встал ровнее, напряжённо вглядываясь в непроглядное белое марево. Дальше пары метров ни зги не было видно. Он вертел головой, пытаясь вычислить, где скрывается этот самый Деймон-Натаниэль-и-далее-по-списку. — Джудайме, — тихо позвал Хаято, чуть потянув босса на себя. Когда Шинджи на него посмотрел, он указал подбородком в сторону. Туман понемногу отступал, истончался, стало возможно различить фигуры большинства присутствующих. Рядом с Виндиче с рыжей пустышкой высилась долговязая тонкая фигура. — Я весь-, — звучит глубокий чарующий голос новоприбывшего, тот делает паузу, издевательски тянет, немного наклоняя голову к плечу: — внимание. Стоило туману стать достаточно прозрачным, долговязая фигура в старинной шинели сделала изящный взмах рукой, и он рассеялся полностью. Шинджи разглядывал его с опаской, напряжённо сжимал кулаки. Этот Натаниэль-как-его-там был высоким и худым, его острое бледное лицо вызывало инстинктивное отвращение и страх, тёмные глаза — с расстояния цвет не разглядеть — смотрели пронзительно, с высокомерием. А на голове — Хаято снова зашипел, проклиная Мукуро на чём свет стоит — знакомый хохолок. Савада сглотнул, бросил взгляд на заинтересованного Рокудо. Тот криво ухмылялся, с любопытством разглядывая своего предка, но даже слова не проронил. Тем временем Деймон, дёрнув головой, откидывая чёлку с глаз, осмотрел помещение, в котором оказался. Подметил, что пустышки находятся у совсем уж детей — право слово, в последний раз он видел их на деде и его Хранителях, а они выглядели, скажем так, представительно. Он прищурился с подозрением. Ну, по крайней мере, на него не пытаются напасть, не принуждают к обучению очередного наследничка и наставления его на путь истинный, но не ровен час — приплетут и к этому, был убеждён в этом, хоть семейной интуицией и не обладал. Деймон растянул губы в слащавой улыбке, точно зная, какой она производит эффект. Пригляделся внимательнее, отметил присутствие похожих на их поколение деток — и не только, вон те карапузы с пустышками очень уж походили на кое-каких одиозных личностей. Деймон хмыкнул, повёл плечом и обернулся, чтобы замереть. Всё тело оцепенело, а голос наверняка пропал — он не смог бы даже жалкой пародии на свой фирменный смех выдавить. Ну хоть лицо удалось сдержать. — Avre- [Я-], — Спейд прерывается, как в тумане облизывает губы от волнения и медленно подходит к фигуре в непроницаемом чёрном плаще ближе; выглядит он растерянно, но не шокировано, по крайне мере, — Avrei dovuto indovinare. [Я должен был догадаться]

Я думал, ты умер. Тогда, не пережив расставания. Ни единого упоминания в стенах Вонголы, ни единого слова о первом поколении Виндиче. Что же с тобой случилось? Со всеми вами.

Тсунаёши усмехается; в этом коротком проявлении слабости Деймон видит надрыв и боль, опускает глаза и не может перестать тепло улыбаться. Те, кто знал его лучше — даже тот же Бовино — это заметили бы, отличили от приклеенной к губам для антуража ухмылки. Отличили бы, но здесь из них было лишь трое. И он не знал, был ли рад видеть их или боялся этого до дрожи.

Почему сейчас-?

Перчатки истлевают туманом по единому желанию, обнажая бледные до болезненности ладони. Деймон совершенно не следит за собой, отчасти испуганно, отчасти счастливо касается чужих щёк с трепетом. Стирает большим пальцем слезу и улыбается так нежно, как только умеет. Тихо шепчет, едва размыкая губы: — Ciao, mio caro nonno. [Здравствуй, мой дорогой дедушка] И аккуратно целует в лоб. Тсунаёши тихо надрывно смеётся. Если он свихнулся окончательно — чёрт с ним, он счастлив и несчастен одновременно. Болью тянет в грудине, руки сводит судорогой, отчего он резко впивается пальцами в чужие запястья. Не то пытается отодрать, не то удержать, прижать ещё крепче, сам понимает едва ли, что творит. Материальные, он прекрасно чувствует их прохладу и частый пульс. Тсунаёши потрясённо вздыхает, облизывает пересохшие губы, чувствуя, как дрожат пальцы. Говорит скоро и тихо, сипло, будто ему не хватает дыхания для короткой фразы: — Ciao, piccola, [Привет, малыш] — это даже смешно, Деймон вырос давно и почил много раньше него самого, малышом называть его просто смехотворно. Не выходит. Когда было иначе-то? Шинджи отчаялся хоть что-то понять. Он растерянно глядит на репетитора с немым смирением в ожидании любого слова. Любого приказа.

Пожалуйста, закончите это! Это никакая к чёрту не комедия, это фарс! Позвольте мертвецам уйти со сцены. Ну хоть кто-нибудь, вы не видите?!

Шинджи знал брата настолько, насколько он позволял его знать. Тсунаёши на ощупь, не отрывая взгляда от глаз Деймона, отнимает чужую руку от своего лица, заставляет его сжать в ладони кольцо. — D’ora in poi e per sempre? [Отныне и навсегда?] — он смотрит на внука с подспудным ожиданием, он знает, как тот отреагирует. Единственный из внуков, кого он воспитывал самостоятельно, в кого вложил остатки своих неуёмных стремлений. — Per sempre, [Навсегда] — Деймон прикрывает глаза, позволяет деду стиснуть свои ладони в крепкой — отчаянной — хватке. Тсунаёши похож на утопающего; немногие видели, насколько он был несчастен в самом деле, большую часть времени проводя в шкуре непоколебимого жёсткого лидера. Насколько пытался защитить их и страдал, почти отчаивался от тщетности своих попыток, которых никто не видел, не замечал или принимал за попытки совершенно иного толка. Деймон его почти боготворил. Может, свою роль сыграло его воспитание и тот факт, что ближе деда у него никого просто не было, может, то, что он всегда тонко чувствовал грань между ложью во зло и во благо, между правдой и уловками, недомолвками, искренностью и провокацией, и умел видеть то, что не замечали другие, вопреки мнению, что семейную интуицию не унаследовал. Вместо жестокого и прямолинейного мужчины Деймон видел усталого несчастного человека, выжимающего себя на благо других. — Этот ёбаный Конфликт начнётся сегодня или как? — что примечательно, было сказано по-японски, с преотвратнейшим акцентом. Спейд раздражённо прищурился, бросая взгляд на развалившегося в подобии трона подростка. Не ребёнок, хотя можно дать лишь семнадцать с хвостиком, но ребяческого в нём столько же, сколько воды в пустом стакане. Его голос тяжёлый и грубый, им нельзя очароваться, можно лишь сравнить со скрежетом гвоздей о проржавевший металл. Хриплый и — что интересно — больной, Деймон отчасти заинтересованно приподнимает голову, он чувствует в нём болезнь. И это чувство невозможно спутать с чем-то иным, больных за свою недолгую жизнь он видел не так уж и мало. Скайрини под его взглядом и не почесался. Он был полон лени и сдерживаемой ярости, подавляемой присутствием Хранителей и той же ленью. Или простым безразличием. Показательно расслаблен, но желваки хорошо видны под смуглой кожей и шрамами, спутать которые нельзя — ожоги замороженного пламени. Следы долгого пребывания в Колыбели, начинающей медленно разрушать заключённого в себе узника.

Позорная метка для знающих.

Взгляд багровых глаз из-под нахмуренных бровей более чем озлоблен, но и заинтересован. Неизвестно, что перевешивает — любопытство или желание крушить. — È questo quello che penso? [Это то, о чём я думаю?] — настороженно интересуется Деймон, крепко сжимая в ладони кольцо. Грани камня и металла режут кожу, это удивительное ощущение пьянит, но не мутит сознание, словно глоток изысканного вина. Иллюзионист просто упивается им, между делом то сжимая, то разжимая ладонь, ощущая кожей всё ещё холодный металл и камень. Наверное, именно поэтому его голос звучит как-то снисходительно, отстранённо. Несколько мечтательно — насмешливо. — Non dubitare, [Не сомневайся] — с тенью улыбки в голосе отвечает Тсунаёши. Он приподнимает голову, глядит на Скайрини долгим пронизывающим взглядом. Сходство поразительно, просто невероятно.

Это как надо было раскрутить Колесо Сансары-?

В груди тревожно вспыхивает пламя, окрашивая глаза янтарём и кислой решимостью. Занзас дёрнул губой, украдкой бросил взгляд на Хранителей. Скуало, стоящий от него по левую руку, напряжённо следил за каждым вздохом Виндиче и Первого вонгольского Тумана, сжимал зубы, но внешне оставался спокоен, хотя готов был кинуться по первому же слову или неверному жесту. С другой стороны был Каваллини. Тот наоборот был расслаблен, его вообще ничего не смущало — ни присутствие Виндиче, ни призрак, ни что бы то ни было ещё. А вот Маммон, сидящий у Потрошителя на плече, был натянут, как струна. Он пристально глядел на Виндиче с оранжевой пустышкой и даже, казалось, не дышал. Остальных Скайрини не видел, но знал, что и Леви, и Луссурия также напряжены и готовы к любому — или почти любому — исходу. А о Гола Моске и заикаться не следовало. Он хмыкнул, более расслабленно подпёр щёку кулаком. Это действительно походило на какую-то развлекательную программу. Ну, в какой-то мере. И напряжение в теле как-то поутихло. Повторного вопроса не звучит, но вдруг подвисший Виндиче начинает лыбиться во всю ширину лица, отдалённо напоминая зашипевшего Принца, отреагировавшего на провокационный жест. Совсем отдалённо — не было в этом — кто он там? — ни той же кровожадности, ни того же безумия. — O-o-oh, — тянет Тсунаёши с довольством, делает пару шутовских в своём проявлении шагов, чуть раскачиваясь и перекатываясь с пятки на носок. — Vedo che i miei sforzi non sono stati va-a-ani, [Я смотрю, мои старания не прошли да-а-аром]. Занзас хмурится сильнее, он не понимает, к чему это было сказано вообще. Настороженно следит за перемещениями этого Виндиче, за каждым движением, за каждым переломом в линии губ. — Giusto, piccolo? [Верно, малыш?] — Тсунаёши прикладывает ладонь к груди, чуть надавливает самыми кончиками пальцев, показательно легонько стучит. Безмолвное «здесь.» Понимание приходит спустя пару секунд. Зрачки непроизвольно сужаются от прошивающего насквозь ощущения беспомощности — всего на миг, на какой-то жалкий миг Занзас почувствовал себя совершенно беззащитным. Но это ощущение прошло так же быстро, как и появилось, оставив после себя неприятный осадок. Известь в стакане с водой. Он сдержанно — насколько позволяла ситуация — моргнул, вздохнул как можно спокойнее и усмехнулся. Сдержал порыв потрогать дневник и выдать себя с головой. Вместо этого заглянул подходящему к нему — медленно и неотвратимо, как в дешёвых триллерах — Виндиче прямо в глаза, в темноту капюшона, где они должны были быть. Тот двигался медленно, будто показательно, будто действительно лишь разыгрывал партию в угоду себялюбия. Показывал, насколько далеки все они от него. Это не странно, высокомерие свойственно каждому, однако это не могло не бесить. Мрак тянулся за ним густой дымкой, словно живое его продолжение. Клубился, приподнимался от земли и змеится тонкими щупальцами, оглаживая доски и ноги хозяина, не оставляя следов. Занзас не обманывался: пожелай Виндиче, и Мрак обратится голодным огнём или чем похуже. Большая часть страхов базируется на темноте. Он подобрался. Этот тип его немало напрягал, а одно только знание, что Виндиче заинтересовался им конкретно, вызывал нервную дрожь в пальцах и желание покрепче сжать пистолеты. Желательно — наставив дуло Виндиче между глаз. Скуало напряжённо следил за тем, как Виндиче подходит к ним, к боссу. Он ни секунды не будет раздумывать и чуть что бросится ему наперерез. Что там рука, ему и головы Занзаса ради не жалко. От Виндиче веяло мощью. О, их боятся не зря. Древнее и могущественное, знакомое, будто материнское молоко. Его аура подавляла, не сдавливала, а скорее, подстрекала преклонить колено, признать своё место. Скуало слишком давно вверил свою жизнь и гордость в чужие руки, чтобы бахаться на колени перед какими-то старпёрами из прошлого века (только один-единственный раз он стоял на коленях). И ни разу не жалел об этом. — Ricordo… ogni riga. [Я помню… каждую строчку] — Виндиче говорит осторожно, мягко, будто боится спугнуть. И движется с той же осторожностью, разведя руки в стороны. Говорит безмолвно — я не враг. От его слов у Занзаса волосы дыбом встают. Хранители напряжены до зубовного скрежета, готовы броситься и разорвать угрозу в клочья, устроить настоящую резню. Все, исключение составлял лишь всё тот же Маммон. По связи — не слишком прочной, как было с тем же Дождём, например — мазнуло ощущение интереса, настороженности, но никак не желания растерзать. Это бы заинтересовало Скайрини, если бы не Виндиче. — Ogni macchia, [Каждую кляксу] — тем временем продолжал тот. Размеренно и чётко, с неизменной мягкостью. — Ogni foglio strappato. [Каждый выдранный лист] Виндиче улыбается, уголки его губ немного подрагивают; вблизи это отчётливо видно. Занзас прищуривается, сжимает в пальцах подлокотник. — Ti ricordi, piccola? [А ты помнишь, малыш?] Он приближается-приближается-приближается… И Скайрини совершенно упускает момент, когда тот нависает над ним, глаза его, словно раскалённое почти добела серебро. Голос Виндиче тихий, но слышен слишком хорошо. Он пропитан мрачным весельем и странной горечью. Не голос — шёпот. Обжигающий похлеще калёного железа по голой коже. — Прежде чем решать, кем вы хотите стать, ответьте себе на один-единственный вопрос. Кто вы есть сейчас? Кто ты есть сейчас, Скайрини Занзас? Ураган или Небо? О-о-о, я знаю, знаю, — Виндиче говорит с восторгом. С искренним восторгом и воодушевлением. — Ты слишком нетерпелив и себялюбив, чтобы терпеть над собой какого-нибудь неудачника. Сверх меры напыщен и злобен, озлоблен-, — он прерывается, приоткрывает рот, хватает губами воздух. Будто задыхается, захлёбывается непроизнесёнными словами. Тянет тонкие пальцы, покрытые сетью из белёсой паутины и тёмных пятнышек-ожогов, касается открытых щёк, безнаказанно проводит самыми подушечками по кромкам шрамов от Колыбели, едва-едва. Все движения мягкие, осторожные. Нарочито нежные. Словно кошачьи лапки, скрывающие острые когти в готовности впиться в глотку. — Прости, — звучит жалобно, с сожалением. С надрывом, звенящем в его шёпоте. Ладони Виндиче холодные, точно лёд. Занзас чувствует дрожь, не свою — дрожат руки Виндиче. Тот с предыханием тихо шепчет: — Прости, малыш. Мне так жаль, — он опускает голову, с подбородка срывается прозрачная капля. Плечи его поникли, словно на них обрушился тяжёлый груз. — Если бы я знал, если бы я только- — E cosa faresti? [И что бы сделал?] — резко обрывает его Суперби. Скуало взмахивает мечом, рассекает воздух и наставляет остриё Виндиче к глотке. Тот невозмутим и спокоен, только ещё одна капля срывается с подбородка и утопает в складках его плаща. Ни единого лишнего жеста, выдающего волнение или страх. — Cosa faresti? Non eri lì! Non sei mai stato nella sua vita! Chi sei tu per- [Что бы ты сделал? Тебя в его жизни не было! Кто ты такой, чтобы-] — Заткнись. Скуало непроизвольно захлопывает рот, слышит стук собственных зубов. Яростным взглядом сверлит появившегося подле Виндиче призрака. Призрака? Ха! Этот чёрт без труда отпихнул его меч голой рукой. Впрочем, Скуало тут же наставляет меч уже на него. — Закрой свой поганый рот, — Деймон не шипит, его голос ровный и спокойный, но интонация, интонация. Больше сдерживаемой ярости лишь в Занзасе. Скуало ощерился злобным оскалом. Не бравада — призыв, провокация. Ну давай, давай. Я тебя не боюсь. — Довольно. Шёпот и крик, мягкость и сталь. Какое-то невообразимое сочетание на грани, на тонюсеньком острие. Виндиче отнял свои ладони от лица Скайрини, выпрямился, расправил плечи. Взгляд его был направлен на сцепившихся взглядами противников. Губы переломила неопределённая гримаса.  — Как дети малые. Деймон, — в голосе спокойствие и сталь, ничего не напоминает ни о слёзах, ни о искреннем раскаянии. Хватает одного взгляда, Деймон беспрекословно подчиняется. Делает шаг в сторону деда, немного оттесняет его от варийского Дождя. Скуало настороженно следит за руками Спейда и позволяет себе отвести меч в сторону. Немного распрямляется, становится к боссу поближе. Скайрини осоловело моргнул. Стоило Виндиче перестать его лапать, как вернулась способность связно мыслить. По выключателю наверняка кто-то в его голове долбанул, заставляя мозги работать. Он прищурился, подобрался в кресле. Виндиче ещё не отошёл, но его внимание уже не было направленного на него. Тот таращится теперь на Акулу. — А, — коротко, с иронией. — Суперби, — Виндиче прерывается, голос его наливается сладостью, противной до тошноты, — Скуало. Он смакует каждый звук, точно сахарный сироп, перекатывает по языку, играет интонацией. Скуало настороженно (и напряжённо, что мышцы сводит) замер, отведя меч в сторону ещё сильнее. Виндиче на него до неприличия пристально таращился, даже, казалось, не моргал вовсе. И взгляд такой понимающий-понимающий, препарирует до костей. Вблизи тень капюшона была значительно бледнее, да и глаза светились небесным пламенем, выражение лица виднелось отчётливо. — Какие-то проблемы? — гораздо спокойнее бросает Скуало. Резко, громко, но спокойнее, чем прежде. Вызов его второе имя, только волю дай, нет-нет, а пробивается в голос подавляемый рык. Чуть щурится, хмурится, исподлобья разглядывает по-хищному острые черты лица, растянутые в улыбке губы. Виндиче выглядел молодо, моложе даже его самого. Подросток, мелкий пацан. Пацаном он быть попросту не мог. Как Реборн или Маммон — карапузами. Профессиональная чуйка, интуиция или ещё что: Скуало был уверен — этому… существу годиков много больше, чем всем офицерам вместе взятым. — О, нет-нет, — доброжелательность сладкой патокой лилась в уши. От мерзкого ощущения Скуало не удержался и дёрнул плечом, чувствуя, как мурашки бегут по коже. — Просто-, — задумчиво тянет Виндиче. Вытягивается во весь рост, чуть склоняет голову к плечу. Улыбается уголками губ. — Наверняка Дарио тобой гордился бы. Скуало заинтересованно прищурился. Сжал кулак здоровой руки и чуть подался вперёд. Совсем немного, но достаточно, чтобы выразить намерения слушать, не отрываясь от своего поста сторожевого пса. — Дарио-? — он говорит с настороженностью, намеренно делает паузу, предоставляет Виндиче возможность продолжить. Тот коротко хмыкает. С одобрением кивает; медленно, манерно. — Кассия. Ты верно понял. Казалось, лёгкие сжало в тисках. Нет, скажи ему кто, что его предки им гордятся, Скуало не принял бы это так близко, если принял бы вообще. Но отчего-то в груди тревожно дрогнуло. Занзас не делился с кем бы то ни было своими секретами, а они у него были, потому почти всё, что было произнесено, о стараниях и кляксах этих… Скуало мог только догадываться. Какие-то рукописи? Чёрт с ними, этого Виндиче Первый Туман дедушкой обозвал! И о Дарио Кассии тот отзывался без неприязни, хотя Второе поколение прославилось в веках своими кровавыми следами, где его, Скуало, одиозный предок не мог не отметиться. Он, Виндиче этот сраный, знал его? Лично? Тот улыбается шире, мягким жестом просит Спейда отойти. Туман без возражений смещается в сторону, хотя взгляд его, точно кипяток. Суперби хмыкнул. Ага, как же, таким его не проберёшь. Зато любопытство Виндиче всё равно вызывает трепет и нервную дрожь в пальцах. Тот смотрит с искренними чувствами, не играет. Или настолько виртуозно это делает, что подвоха даже хвалёная вонгольская интуиция не засечёт. Это страшно, в какой-то мере даже ужасающе. Подумать только, этому существу не один век, проявление им подобных нежностей… Это больше пугает, хотя картина Занзаса, тискающего котят, выглядит так же странно и страшно. Тем не менее, вот он, заглядывает ему в лицо с высоты мелкого школьника, кладёт ладонь на едва вздымающуюся грудь. Все движения аккуратные, спокойные, в каждом жесте мягкость и бережливость. Словно он действительно новорожденного котёнка гладит. Удивительно, что оттолкнуть его желания не возникает. — Sarebbe davvero fiero di te, [Он бы действительно тобой гордился] — доверительно шепнул Виндиче. Слова застревают в глотке. Скуало всегда был сообразительным малым. И логические цепочки мог строить не хуже Каваллини, несмотря на крутой нрав и вспыльчивость. Дед Деймона ди Спейда, снисходительно-покровительное отношение ко Второму поколению, одуванчиками отнюдь не являющимися… Кто он, чёрт возьми? Сколько ему лет? Но вопрос слетел не с его губ: —Chi sei? [Кто ты?] Виндиче через плечо оглядывается на Занзаса. Голос того звучал без злобы, без скуки и апатии, с настороженностью, да, но и без должной опаски. Скорее… интерес, простой интерес. Любопытство, возобладавшее над злостью и сумятицей, поселившейся в мыслях. Хотя глядит Скайрини… О-о-о, он знал этот взгляд. Так смотрела неотступная Агата. Так смотрел жёсткий в своих убеждениях Иэясу. Так смотрела озлобившаяся на мир Абель. Рик, взявший на себя роль палача. И — Тсунаёши усмехается, ощущая разливающуюся по языку горечь — он сам. Так, что кровь стынет в жилах. Тсунаёши резко срывается с места, нависает над Занзасом и скоро выговаривает, удивительным образом не путаясь в словах, перемежает итальянский с японским. Говорит быстро и тихо, пытаясь уместить в одну секунду как можно больше слов: — Моё имя тебе не скажет ровным счётом ничего. Кто я, ты знаешь и без того. Если хочешь узнать больше, один иллюзионист может тебе поведать кое-что интересное. Запомни одно — мы все одной крови. Запомни. Хорошенько обдумай это, малыш. И вот эта вещица, — ладонь, худая и жилистая, ложится поверх дневника, прижимает к телу, а взгляд — калёный металл — прожигает кожу, — тебе в помощь. Занзасу кажется, что обложка сделана из раскалённого железа. Он с отчётливым шоком в глазах смотрит вслед удаляющейся к центру зала фигуре Виндиче, сорвавшейся туда так же резко, как подскочила к нему. Мрак у полов плаща, яркие огненные искры и уверенная бесшумная походка. И мощь, не сопоставимая ни с чем. Тсунаёши резко крутанулся на пятках. Полы плаща взметнулись вверх, поднимая клубы Мрака и янтарные искры, обнажая ноги почти до колен. Он оглядел собравшихся людей, дождался, пока его Хранители встанут рядом с ним, и вскинул руки. Повинуясь их движению, поднялся клубами Мрак. На зал опустилась абсолютная тишина. А голос громом бился о высокие потолки: — Свидетелями и судьями Конфликта будут, — Тсунаёши снова обвёл взглядом всех собравшихся. Смертельная бледность брата, кажется, догадавшегося о том, кто он, вызывала… что-то сродни сочувствию; сожалению, может быть, или вины. Но он отрешается, переводит взгляд с брата на Занзаса, растягивает губы в холодной улыбке. — Первое поколение Виндиче, а также Первое и Второе поколение Вонголы. Да будет так. Он сорвал с груди свою пустышку. Его примеру последовали и Хранители. …и семь сосок Аркобалено взметнулось к потолку, а плащи истаяли Мраком.

***

— Б-брат? Голос Шинджи был сиплым, едва различимым в густой тишине. Тсунаёши усмехнулся — непривычно холодно и остро — и приложил палец к губам, натянув на лицо выражение, призывающее к заговору. Маленькому секрету и тишине. — Кольца. Прошу дать мне их, — Тсунаёши протянул ладонь и поманил пальцами. Шинджи сглотнул и отступил на шаг назад. Он был шокирован. Он был настолько шокирован, что казалось, будто вот-вот обезумеет. — Так ты- Ты- я- Я не верю! — Шинджи запинался через слово, вдыхал и не мог ничего связного сказать, потому выдыхал и тут же набирал воздуха вновь. Мелкими шаркающими шагами пятился задом подальше. Сбито, без плана, без задней мысли. Потом вдруг остановился, дрожащими губами выговаривая: — Не верю, не верю, не верю… И продолжал цепляться за футболку, где должны были висеть отобранные кольца. Находил лишь пустоту и ужас, простирающийся внутри. Неужели всё было ложью? Неужели и правда всё оказалось каким-то… спектаклем, неумелой постановкой? Шинджи мотает головой в неверии, из раза в раз толдычет себе, что это просто розыгрыш. Тсуна, его Тсуна, брат не кровный, но самый близкий человек, ближе, наверное, даже матери. Он просто не мог ему врать. Он не мог-

Врал.

— Тсуна! — Шинджи срывается на крик. Не замечает ни подкатывающей к горлу истерики, ни слёзной пелены перед глазами. Ответь! Скажи, что это глупый розыгрыш! Ну же, Тсуна! Скажи это, скажи… Он сглатывает ком в горле, сбито дышит, глядя на брата. Едва удерживается, чтобы не начать позорно скулить и умолять. Кто угодно, бога ради, кто угодно, но не Тсуна! Тот улыбается, взгляд его смягчается. Шинджи трясёт, бросает то в жар, то в холод — он узнаёт это всезнающее выражение на его лице. Совсем недавно перед проклетущим Конфликтом брат… Он всхлыпывает. Он улыбался точно так же, вот точно так же. И смотрел с этим своим пониманием. — Почему? — сипит, лишаясь голоса. Почему ты? Почему сейчас? Почему врал и притворялся любящим и заботливым братом? Что я тебе сделал, что? Тсунаёши улыбается. Снисходительно и мягко, без холодности и остроты. Будто нет никакого Конфликта, будто он не один из Виндиче, будто всё было просто розыгрышем. Протянутая ладонь сжимается в кулак, пламя ярко вспыхивает у него под ногами. Неестественно-рыжее, с чернотой в сердцевине. Диковинный цветок на всеобщее обозрение. — Кольца, — в голосе Тсунаёши прорезалась сталь. Уже не просьба — приказ. Шинджи поджал дрожащие губы и отрицательно мотнул головой, пальцами сжимая пустоту на груди. Выглядел он при этом жалко. Хотелось подойти, пригладить тёмные волосы, начинающие выгорать и рыжеть, успокоить, как делал Тсунаёши до этого множество раз. Перед ним стоял маленький напуганный мальчик, чей брат на его глазах превращался в страшного монстра из ночных кошмаров. Запуганный, потерявший надежду на спасение, угасающую в его искренних синих глазах. Мне жаль, малыш. Мне действительно жаль. Выхода нет.

Правда?

Тсунаёши краем глаза подмечает напряжённость Мукуро, отпустившего Хроме. Тот явно хотел угодить ему, развести после на откровенные разговоры. Потому он вскинул ладонь, призывая Мукуро к бездействию. Тот ощерился, стараясь показать самую мерзкую из своих улыбок для устрашения школьников и, возможно, варийцев. — Я-, — Шинджи обрывает себя, сглатывает и решительно сжимает кулаки. Смотрит исподлобья обиженно и почти озлобленно. — Я не позволю их уничтожить, — почти убеждённо. Тсунаёши от этого «почти» смеяться и плакать хочется. Шинджи, он… он ведь до сих пор верит, не может веру эту в себе искоренить. До щемящего в груди умиления — это так наивно, это так… мило. Так цинично думать в подобном ключе по отношению к мальчику, не прожившему и десятой доли его, Тсунаёши, лет. Цинично, на грани с издёвкой. Для Шинджи он всё ещё брат, всё ещё тот, кого можно спасти, но не вернуть к привычной роли — его он теперь так просто не примет. Будет трясти, выбивать правду и ждать искренности, подтверждающей эту правду. Ждать и верить, что ожидания оправдаются, что брат никогда ему не лгал. Брат, его дорогой нии-сан, понимающий и принимающий, заменивший отца почти полностью, потеснив и друзей, и мать. Любящий и спокойный, дующий на разбитые коленки, избавивший от страха перед бешеной соседской псиной. Тот, кто всегда поддерживал и не осуждал. Кому можно было доверить свою первую влюблённость и со стыдом раскрывать свой провал. — Только через мой труп! — выходит зло и отчаянно, хотя Шинджи рассчитывал на уверенность в голосе, который в последний момент дал петуха. Испуганно и жалостливо, стоит копнуть чуть глубже. Знали бы боги, как ему страшно и больно. Знал, наверное, он сам и Тсуна. Брат, или уже нет. Предательства ведь не прощают? Предавал ли его кто, вообще? Ему страшно, ему больно, ему плевать. Шинджи с отчаянием глядит на брата из-под чёлки и проглатывает все вопросы, горькие и острые, словно ржавые гвозди. Невысказанные слова дерут горло, оседают мерзким привкусом на языке, а коленки подгибаются от бессилия. Говорит, что может, но оба они прекрасно знают — лжёт. Самому себе в первую очередь. И не обманывается, потому что не может. Ни черта он не может, разве что сбежать, поджав хвост. — Не разбрасывайся подобными обещаниями, Ши-кун, — фыркнул Рокудо и опёрся на свой трезубец. Усмехнулся так мерзко, как только умел, повергая в брезгливость и дрожь. Нахальство и довольство просматриваются в каждом его жесте. Мукуро уверен в себе, своих силах и силах Тсунаёши-сана. А большего и не надо. Так давно желаемая свобода распростёрлась под его ногами, только каблуком сапог прищёлкни. И никакие мумии ему не указ, ни одно живое существо. Разве что тот же Тсунаёши-сан, отчего-то такой мягкий с ним, уязвимый при всей своей уверенности и доведённой до беспрадонности прямоте. Как меняется человек, стоит надавить на болезненный нарыв. Прямое тому подтверждение. Хром робко выглядывала из-за его спины, тревожно обводя зал единственным глазом. Забитая тихоня с болью в загнанном оленьем взгляде и не сошедшими синяками от капельниц. Мукуро-сама вытащил её из больничной койки буквально на днях. Это было настолько неожиданно и ошеломляюще, что Наги — нет, теперь уже Курому, Хром — до сих пор не может поверить. Внезапным стало шипение Маммона, схватившего пустоту вместо удравшей Фантазмы. Та с удивительной резвостью улепётывала, взяв курс прямиком на Виндиче. Чертыхания Реборн оставил при себе, когда Леон повторил её подвиг. Напарники, фамильяры никогда не предавали своих Аркобалено. Что изменилось сейчас? Тсунаёши удивлённо охнул, стоило лягушке запрыгнуть ему на грудь. Он подхватил её обеими руками, придержал от падения, хотя вряд ли этой животине грозило что-то подобное. Леон, более осмотрительный и осторожный, ловко забрался по штанине, а затем и по рубашке на плечо. Дёрнул хвостом, раскрыл пасть и застыл на пару секунд. Фантазма протяжно раскатисто квакнула. — Сколько времени прошло, — с весельем обронил Тсунаёши, поглаживая лягушку между выпученных глазок. Та прижмурилась, надула зоб и обвилась вокруг шеи тонкой молочно-жёлтой лентой. Чувство невесомости, как подметил Маммон, было успешно нивелировано, так как подлетать Виндиче не стал. Что же тогда? Хамелеон между тем возбуждённо перебрал лапками и косил глазами на своего действующего хозяина. А потом, словно решившись, ткнулся в щёку Савады, как маленькая кошка. Боднул, погладился, словно нарываясь на ласку, и обиженно заворчал, не получив её. Тсунаёши улыбнулся краешками губ и провёл пальцем по выгнутой спинке с едва ощутимыми позвонками. — Мне кажется, ты располнел с последней нашей встречи, — Тсунаёши придирчиво осмотрел Леона со всех сторон. Тот возмущённо щёлкнул челюстями и скорчил обиженную рожицу. Савада лишь усмехнулся. Когда перед Виндиче появился Деймон ди Спейд, отвлекая от возни с напарниками Аркобалено, и протянул зажатые в ладони кольца (все оставшиеся, за исключением того, что осталось у Рокудо), Шинджи, вскинувшись, поглядел на ребят. Те растерянно хватались за пустые цепочки, где этих самых колец уже не было. Внутри всё похолодело и, кажется, что-то треснуло. Перемкнуло. Короткое замыкание, вызвавшее смертельный пожар в душе. Пожар, извержение вулкана, цунами, потоп, ледниковый период… катастрофу. И всё это набегало волна за волной. Шинджи закрыл глаза. Отчаяние брало верх. Отчаяние, неверие, неприятие. Эта жизнь слишком часто стала выкидывать из кустов рояли прямо ему под ноги. А то и на голову. — Нет… — в его голосе бессилие и смирение. Бороться? Против брата? Против дорогого сердцу нии-сана? Не-е-ет, Тсуну он не сможет и пальцем тронуть. Хотя бы потому, что тот был его братом. Остаётся ли он им сейчас — Шинджи не знает. Нет, наверное. Впрочем, Тсуна всегда был спокоен и собран, чтобы его реакции можно было назвать эмоциональными и прямыми.

Любил ли Тсуна его так же, как любил его он сам?

— Верни их! — запальчиво рявкнул Гокудера и сжал в пальцах динамит, свирепым взглядом обжёг Небо Виндиче. Тсунаёши глянул на него поверх золотистого гребня Фантазмы, иронично хмыкнул и ухмыльнулся краешком рта, с силой сжимая в ладони кольца. Спейд же посмотрел на подрывника куда как озлобленнее. Обжёг кипятком, а не взглядом. Выстрелил без пистолета и слов. Шашки словно сами собой опустились под пронзительным взглядом Первого Тумана. От досады Хаято скрипнул зубами, нехотя подчинился, не отрывая глаз от брата Джудайме. Мукуро усмехнулся, взмахнул трезубцем, сбрасывая кольцо в сторону Тсунаёши-сана. Тот поймал его, вскинув свободную ладонь, запоздало перевёл взгляд на Рокудо и дёрнул уголком губ, коротко, едва заметно кивнул. Мукуро в довольстве осклабился, рассмеялся так же жутко, как делал это ди Спейд. — Просто смотри, Ши-кун, ку-фу-фу. Кольца, повинуясь движению пальцев Тсунаёши, медленно смялись, трухой осыпаясь к его ногам. И всё повторилось по-новой. Это… конец?

***

Происходящее всё больше напоминало какой-то фарс. Виндиче, оказавшиеся Савадой Тсунаёши и его друзьями. Упомянутая им же вещица (рукописи? дневник?), о которой, судя по всему, известно откуда-то только Занзасу. Судьи — призраки и живые мертвецы. Бред. Всё снова можно сбрасывать на аномальность Савады Тсунаёши? Реборн поджимает губы и напряжённо думает. Думает-думает-думает и не может прийти к решению. Предвидел ли Ноно что-то подобное? Вряд ли. Аркобалено Солнца недовольно щёлкает языком и устремляет взгляд на пошедший рябью воздух в центре спортзала. Прямо напротив Виндиче. Какой-то, мать его, портал, медленно наливающийся расцветкой атрибутов, плотными клубами дыма появляющихся тут же. Савада, Тсунаёши который, спокоен и даже лыбится, он хозяин положения, этого не отнять. Джаггер и Бермуда где-то позади него, будто в уголок забились, в самый тёмный из имеющихся, и уже оттуда поглядывают на этот спектакль одного актёра. Остальные Виндиче, пацаны, опасные пацаны и Хранители всё того же Савады, напряжены и чем-то встревожены. Низенький, Диего Альджене, возбуждён и взволнован пуще прочих, стискивает кулаки, кусает щёки изнутри и то и дело смотрит на босса. Эталоном спокойствия можно назвать лишь Ренато Кассию, флегматичного и отстранённого, и Сесилио Конте, держащего себя будто на королевском приёме. Хибари Кёя, скорее, раздражён, чем взволнован, а Джино Вентозо хмур и больше недоволен, сутулится, дёргает плечом, держится чуть в стороне от остальных, даже от босса. И вот, перед ними по-одному зажигаются Посмертные огни Первых и Вторых Вонгол. Вперёд других появляется невысокий блондин в приталеном кителе (спиной к Виндиче, лицом ко всем остальным). Он чуть приседает, словно спрыгнул на пол, и выпрямляется с горделивостью. У него прямые бледно-русые волосы, ровно остриженные под каре, спускаются почти до самых плеч, уложены в идеальной причёске, исключая тонкую прядь, тянущуюся через всё лицо. Он странно-знакомо ухмыляется и отходит в сторону, держа сложенные руки за спиной. Прямая спина, тонкие черты лица, искажённые кривым оскалом (вдруг понимает Реборн), и обжигающий взгляд бирюзовых глаз, кажется, без зрачка, суженного до крохотной точки. Реборн в доли секунды находит глазами притихшего Каваллини, с неподдельным интересом вонзившего взгляд в новоявленного Вонголу. Реборн краем глаза замечает нервозность Альджене, подобравшегося и вытянувшегося во весь свой небольшой рост. Эннио замечает его и как-то смягчается, удивлённо смотрит долгим взглядом, пока ухмылка медленно сползает с лица. Потом резко переводит внимание на Ренато, сглатывает и дёргает уголком губ в неверии. Снова склабится, нарочито отстранённо, словно насмехается. Диего ему робко улыбается, пристально разглядывает, но даже не порывается что-нибудь сделать. Смиренно стоит позади своего Неба и доверяет тому безоговорочно даже жизни своих детей. За ним, Эннио, следом из подобия портала, не сменившего цвет с кроваво-алого, вышагивает вылитая копия Гокудеры с поправкой на цветовую гамму, возраст и тату в половину лица. Арчери сжимает в зубах сигарету и хмуро смотрит из-под сведённых бровей. Заметно расслабляется, хмыкает и лениво откидывает сигарету, на лету сжигая её алым пламенем. Татуировка змеится по лицу, словно кто-то тонкой кистью вывел на смугловатой коже кровавые узоры. Равнодушный взгляд скользит по лицам детишек, натыкаясь на Виндиче делается немного удивлённым, но и только. Следующим становится копия Ямамото в древних японских одеждах. Один в один. Даже намертво приклеенная к губам понимающая улыбка и напускная беззаботность. Лишь волосы зализаны под высокий головной убор. Асари приветливо улыбается и чуть подаётся вперёд в поклоне, щурит и без того узкие глаза. Взгляд его скользящий, отсутствующий, будто он не видит совсем. Портал за его спиной становится зелёным. Джи отделывается фырком из разряда приветственных и прячет руки в карманах брюк, откидывая голову набок, разглядывая потолок. За ним, едва ли не споткнувшись на ровном месте, в зелёной вспышке появляется Лампо. Джи успел ухватить Грозу за воротник, не давая тому свалиться на пол. Делал он это на автомате, будто ему уже привычно ловить Бовино за шкирдяк. Лампо горделиво фыркает и, получив от Урагана подзатыльник, отходит подальше, лениво махнув рукой первому пришедшему. С постной миной, словно ничего не случилось. Безучастный и будто бы сонный. Эннио сильнее ухмыляется и чуть наклоняет голову вбок. Каре светлых волос всколыхнулось, обнажило тонкий поперечный шрам. Урагану Варии этого хватает сполна. Взгляд Бельфегора буквально прикипает к полоске старого шрама, опоясывающего почти всю шею поперёк. Каваллини внимательнее приглядывается к нему, но слышит знакомый смешок. Свой собственный. — Сколько лет, сколько лет, — торопливо говорит Бовино. Фырчит, прикрывает один глаз и почёсывает щёку. — Столько же бы не видеть. Эннио показательно чуть обнажил тонкий клинок на своём поясе. Лампо понятливо заткнулся и отступил на шаг назад. Сонливость как рукой сняло, но второго глаза он так и не открыл. — Ши-ши-ши, вот и умничка, — удовлетворённо произносит Кассия, пряча рапиру в ножны. Голос его сухой и какой-то надломанный, неправильный. Как множественные сколы на идеальном прежде лезвии, искажающие и меняющие его напрочь. Джи снова отделался фырком, а Угетсу только головой качнул. Им не надо было вмешиваться в разговор этих двоих. В конце концов, Лампо мог за себя постоять, хоть по нему и не скажешь. А Эннио спровоцировать надо постараться, это на публику он такой ершистый; племянница смогла сгладить осколки его помутившегося сознания, если не собрать из них личность заново. В любом случае, Кассия держал себя в руках, порою поражая (шокируя) своим хладнокровием во всех его проявлениях. Следующими во вспышке появились светловолосые копии Хибари, отчего Ямамото заинтересованно выпрямился, разглядывая их вместо своего предка, на которого ему хватило лишь одного взгляда. Он был впечатлён, но не настолько, чтобы неприлично таращиться. Близнецы стройным шагом выступили из фиолетового пламени и чуть кивнули всем прибывшим ранее. Почти одинаковые, только глаза цветом отличались — у того, что в шляпе был, тёмные, словно кровью налитые, как у Занзаса, а у другого светлые, точно морская пена. Они отличилась и выражениями лиц, хотя оба держались сдержанно и несколько отстранённо, не проявили и толики интереса ко всем присутствующим. Только оживились, завидев Виндиче. Тот, в шляпе, даже более чем, позволил себя широко усмехнуться и приподнять шляпу в знак приветствия. Хибари им кивнул, обозначив губами улыбку. Реборн про себя фыркнул, точные копии, отражённые в негативе. За ними, отстав всего на десяток секунд, из ядовито-жёлтого всполоха буквально вылетела женщина с огненно-рыжими волосами и шлейфом открытого кроваво-алого платья, обнажающего преступно много смуглой кожи. Она напоминала само пламя, словно олицетворение Урагана во всей его красе. Звонкий стук каблуков её туфель отдавался в тишине, поглотившей спортзал. — Алауди, Тсунаёши! Как я рада вас видеть, мальчики! — и налетела на близнецов с восторгом на смуглом лице. Невысокий тягучий голос, повязанный вокруг шеи лисий хвост и ни с чем не сравнимый энтузиазм, распирающий изнутри. Алауди едва заметно скривился, чуть отвернувшись в сторону Виндиче, а вот Тсунаёши в открытую горестно вздохнул и позволил Эспозито сбить с себя шляпу. — Скорее, придушить, Камилла, — старший из близнецов Хибари вывернулся из её удушающих объятий и отступил на шаг назад. Он смерил подругу нарочито строгим взглядом, но та и носом не повела, не думая смущаться. Вместо этого обиженно выпятила губы и прижалась пышным бюстом к локтю закатившего глаза Алауди. Тот остался невозмутимой скалой, сколь бы Эспозито ни притиралась к нему самому и его брату. — Не обижай меня, душка. Ты же знаешь, как дорог моему сердцу. А сидеть целую вечность с Наки… — обиженно протянула Камилла, но в момент повеселела и взяла курс на других знакомых. Тсунаёши-который-Хибари фыркнул и качнул головой. Камиллу не смогут исправить и века заточения в Кольце. Кстати, об этом. Он чуть прищурился, с подозрением поглядев ей вслед, и буркнул под нос: — И когда это Фéбе стал для неё Наки? Алауди смерил брата насмешливым взглядом и, протянув тому его федору, невозмутимо — хотя Тсунаёши почувствовал в его голосе иронию и тут же ощерился в устрашающей ухмылке — протянул: — Ревнуешь? Тсунаёши, едва успев натянуть шляпу на голову, резко бросил близнецу: — Загрызу. Когда из тёмно-синей вспышки выступили две фигуры, замотанные в тёмные балахоны, Реборну показалось, что у него двоится в глазах. Рост, телосложение, волосы, губы — всё одинаковым было от начала и до конца. Отличались лишь манеры держаться, одна из фигур немного скрывалась за другой, держалась за её плечом. Неизвестен ни пол, ни возраст, одни только тату на щеках давали представление о том, чьи это родичи. Реборн украдкой глянул на Вайпера и заметил одну деталь. Эти двое, кажется, являются отражением их туманного скряги, только постарше. Из-под капюшонов виднеются концы тёмно-фиолетовых волос, а на щеках — отметины иллюзионистов. По форме — как у Вайпера, только над клыками были изображены дополнительные сегменты — круги и квадраты. Абель чуть вскинула подбородок и оглядела собравшихся в зале людей. Она фыркнула и, шепнув что-то на ухо брату, едва размыкая губы, укрылась иллюзией, исчезая с глаз, держась позади него. На их появление никто из Первых и Вторых внимания не обратил. А если и обратил — не подал виду, хотя Тсунаёши (и Маммон с ним на пару) следил за ними внимательно, с оттенком нервозности сжимая и разжимая пальцы на горстке колец. С шумным приветствием из пламени выскочил взбудораженный Кнакл. Он задрал руки к потолку и зычно брякнул невпопад: — Да прибудет с вами Господь! На его выкрик никто из Первых и Вторых не обратил внимания. Только Десятое поколение поморщилось от резкого звука и Мармон раздражённо зашипел. Появившийся следом Густаво хлопнул вонгольское Солнце по плечу в знак поддержки и молча отошёл к своим. В одном ухе у него было с дюжину металлических колец, а под нижней губой шарик пирсинга. Провести параллели не стоило и труда. Леви чуть сбледнул с лица под ленивым взглядом оливковых глаз Грозы Второго поколения. Облако Риккардо приветственно кивнул Нойа и пожал ему руку. Густаво ответил без огонька, наблюдая за Эспозито, что-то экспрессивно выговаривающей Арчери. Тот кивал местами и ухмылялся. А вот оставленный без внимания Кнакл вздохнул и с воодушевлением взял курс на Асари. Кто-кто, но лишь Угетсу мог выдерживать нескончаемый поток словоизлияния Солнца. И Камилла временами, будучи почти полной его копией в этом. Далее появился высокий пепельный блондин. Он осторожно выступил из пламени и одним движением головы откинул с лица пепельные пряди, спускающиеся по бокам. Плотно облегающий тело китель, расправленные плечи и цепкий взгляд светлых глаз. А ещё — витиеватое тату на щеке под глазом. Скуало не без удивления узнал в этом человеке свои черты. И клинок за поясом, который сейчас покоится в его рукаве. Который получил от своего отца. Дарио бледно улыбнулся присутствующим, отдал короткий поклон Виндиче и отправился к кузену поближе. Нельзя было сказать, что его что-либо удивило, даже присутствие помолодевшего деда и его друзей. Холодный, спокойный, как глыба льда. Со Скуало его роднил только меч и черты внешности, никак не характер. Он был истинным отражением своего атрибута, успокаивающим одним своим присутствием. Эннио и сам старался стать к нему поближе, нуждающийся в покое родной крови. Последними одновременно из ядовито-оранжевой вспышки появились Небеса. Высокомерно осматривающий детишек Риккардо чуть поморщился и скривил губы. Многие полагали, что, пойдя в Сесилио, интуиции он не отхватил; ошибочно мнение, нет — доподлинно никто не знал. Но его животной чуйки это не отменяло. Где Джотто пытался взять умом и обходительностью, Риккардо брал твёрдостью и прямолинейностью. Потому сразу понял, что дело в наседовании этих цацок чёртовых, чтоб брату житья не было. Хранители поняли его посыл и стянулись к своему боссу за плечи. Абель привычно повисла на его локте, взяв в клещи ещё и близнеца до кучи, но тот вывернулся и отошёл в сторону, где Хибари шутливо ткнул ему пальцами, сложенными в пистолет, в затылок. Дарио и Эннио обменялись кивками и пристроилась тут же, за левым плечом. А Камилла взяла под локоток Густаво и расположилась аккурат рядом с Абель, косящейся на брата с неодобрением. Тот шикнул на Тсунаёши, приподнявшего шляпу и усмехнувшегося Туману в лицо. Абеле скривился и напустил на себя независимый вид. Джотто же, в противовес Риккардо, тонко улыбнулся и, кивнув своим ребятам, подошёл к ним поближе самостоятельно. Те поровнялись, разбрелись по сработанным парам. — Все в сборе? — Савада Тсунаёши обвёл взглядом разом ставший тесноватым зал и провёл пальцем между глазок Леона. Тот послушно перетёк в форму гонга, не дожидаясь приказа. Фантазма, подхватив его настрой, обратилась ударной палкой. Протяжный звук разнёсся по спортзалу, привлекая внимание. Реборн с удивлением заметил, как стушевались некоторые — многие — из Первых и Вторых. Тсунаёши усмехнулся и отпустил напарников Аркобалено, которые тут же обратились собой, а сам он подхватил парящие у него перед носом кольца. Фантазма, пребывая в форме змеи, косилась на хамелеона своими красными глазами и пробовала языком воздух, потрясая хвостом в предупреждении. Тот явно на сотоварища внимания не обращал, занимая всё внимание Савады, и, кажется, горд был этим. Тсунаёши позволил змее оплести шею и зарыться мордочкой в ворот рубашки, а вот Леона оставил на рукаве, тот вцепился покрепче и замер, будто окаменел. Савада между тем снова оглядел зал. — Позвольте представить судей для каждой из сторон. Первое поколение Вонголы, — торжественный до этого голос вдруг стал холодным с налётом недовольства. Взгляд обратился к Амбро, который даже имя, данное от рождения, изменил. Так старался избавиться от связывающих их вместе уз, что рвал всё без разбору. Тсунаёши испытывал… досаду, скорее, чем что-то ещё. — Джотто. Ди. Вонгола, — один взгляд в сторону вспыхнувшего недовольством и стыдом Примо, и тот скорым шагом подступает к Виндиче по левую руку. Немного дёрганно и раздражённо, но достаточно быстро, чтобы понять, что ему его тон не понравился. Тсуна бледно улыбнулся, смягчившимся взглядом посмотрел на другого внука. — Деймон ди Спейд. Иллюзионист появился рядом с боссом, чуть подавшись вперёд в поклоне — банальная вежливость и дань уважения старшим, ничего боле. Он скользнул взглядом по Рокудо и Хром и растянул губы в тонкой улыбке, так явно подражая деду, что схожесть в этих непохожих друг на друга людей подметил даже Занзас. — Джиэмпиро Арчери. Асари Угету. Кнакл Фéбе. Лампо Бовино. Алауди Хибари. Хранители Примо выходили и становились в ряд по левую руку от Виндиче. Призрачные мужчины слегка сияли своим пламенем. Реборну всё больше казалось, что это какое-то дурное представление или галюцинация на худой конец. Это ещё можно было стерпеть. Однако когда очередь дошла до Второго поколения… оставалось только посильнее натянуть поля шляпы на лицо. Фамилии были более чем говорящими, Реборн не мог не проникнуться всей глубиной открывшегося. — Риккардо Савада. Абеле, будь добр, попроси Абель показаться хотя бы на пару минут, — Савада глянул в сторону парня (так, значит близнецы, а не иллюзия) в балахоне. Тот фыркнул, но согласно кивнул. — Кхм, Абеле Савада, Абель Савада- Реборн украдкой глянул в сторону завёрнутой в балахон фигуры. Как этот чёртов Савада Тсунаёши различил их? С его, Реборна, точки зрения они были абсолютно идентичны, а метры ткани мешали опознать пол. — Эннио Кассия. Дарио Кассия. Камилла Эспозито. Густаво Нойа. Тсунаёши Хибари. Хранители Риккардо выстроились по правую руку от Виндиче, представая во всей красе. Вария и Десятое поколение, не отрывая глаз, жадно рассматривали людей, от которых унаследовали практически всё. Начиная от клинков, передаваемых из поколения в поколение, и заканчивая чертами характера, отражающимися во взглядах и выражениях лиц. До этого отсиживающиеся в сторонке Червелло возникли словно из ниоткуда перед Первыми Виндиче и протянули шкатулку для Колец. Обновлённые, они сверкали камнями атрибутов в заботливых руках Тсунаёши. Виндиче осторожно разложил их по местам на тёмном бархате, оставив в пальцах лишь Туман. Ярко-синий топаз в обрамлении серебра едва заметно сиял, отзываясь на его Волю. — Да будет начат Конфликт Колец! Шинджи закрыл глаза. Не сон.

Да закончите уже, а!