Пропащие

Битва иллюзионистов одновременно и самое завораживающее, и самое невзрачное зрелище, какое только можно представить. Если вы имеете стойкий иммунитет к воздействию Тумана, разумеется. Ибо в этом случае увидеть можно лишь дёргающихся людей, выбросы пламени и ничего более. Другое дело — ощущения. Считал ли Тсунаёши, что вполне устойчив к иллюзиям? Да, после всего произошедшего в его жизни, он сопротивлялся Туману на уровне инстинктов и даже сам мог накладывать не требующие особой концентрации и энергозатрат иллюзии забавы ради. Может, дело в контроле, может в стрессе от пережитого, кто знает, а может в том, что Николь баловалась с передачей пламени. А оно у них живое, почти разумное, прижилось в теле, пустило корни и вот на тебе склонность к болтологии и иллюзиям. По врачам он не бегал, а Джино ничего толкового по этому поводу сказать не мог. Тем не менее, в данном случае это несколько… мешало, стойкость эта и всё сопутствующее. Приходилось прилагать усилия, чтобы разглядеть, что там ваяют эти умельцы. На самом деле ему действительно хотелось посмотреть на что они способны, как далеко продвинулись в овладении своим пламенем. Да и раньше как-то не приходилось наблюдать за подобным. Нет, Сесиль, конечно, с которым Тсунаёши был в паре, куралесил, но действовал тонко, не разбазаривая пламя попусту, не позволял себе чего-то помпезного и столь энергозатратного. Не пытался произвести впечатление, только в последние годы слегка потёк кукушкой и всё больше склонялся к театральщине как к показухе, а не мере негативного воздействия. Но то когда было-то? Сколько лет уже прошло, а Сесиль всё так же выкабенивается, но уже без применения иллюзий. Да, попортил он ребят, попортил. Тсунаёши покачал головой и усмехнулся. А где бы они были, если бы не он? Может, жили бы спокойно, может часть из них давно б уже червей кормила, кто знает. Но что о Сесилио… Тсуна глянул в его сторону украдкой. Ему эти игры безразличны были. Он скучающе посматривал в сторону особо впечатляющих выкрутасов, ухмылялся краешком губ на столбы лавы из-под пола, но особо интереса не проявлял. Ревность? Вряд ли, он уже давно перерос всё это. Смирился, свыкнулся с мыслью, что не всё желанное плывёт в руки, если вообще находится в зоне досягаемости. У него пламя даже было не такого типа. Стабильно защитное, ничего из атакующего. Лёд как броня — это про него, про непревзойдённого Сесилио Конте. Ирония ли, что потомкам от него досталась лишь породистая внешность, а вся сила утекла сквозь пальцы? Тсунаёши задумчиво поджал губы. Рокудо Мукуро был атакующим иллюзионистом. Его руки были увиты стеблями и закрытыми бутонами, едва-едва добираясь до ладоней. Неудивительно, что он предпочитал прятать даже края отметин перчатками. А может, ещё почему. Бермуда пока его документы только собирал, со скрипом и через силу, явно не горя желанием копаться в архивах и разбираться в семейных наследиях. А вот Маммон, он же Вайпер… Отметины на щеках говорили сами за себя. Тип смешанный, несколько слабее направленного, если схлестнуться с чистым атакующим или защитным. Тем не менее, при правильном контроле и распределении сил… Но это уже только на самих иллюзионистах, на их совести и уме. Это было просто интересно, поглядеть, кто из потомков сильнейшего иллюзиониста одержит верх, хотя Тсунаёши заранее знал, в чью сторону склонена чаша весов. Сесилио на него украдкой смотрит и качает головой. Не то чтобы его босс был сволочью или бессердечным ублюдком, готовым чужие головы положить забавы ради, но он скучал. Скучал и маялся от своей скуки — по нему видно было, насколько ему приелась вся эта рутина. Он всегда был, как бы помягче сказать, не от мира сего. Не то чтобы он вёл себя, как последний псих, или нёс околесицу, хотя небеса свидетель, Савада порою делал и это. Но он был странным. Он мыслил другими категориями и считал абсолютно правильным то, что сам же Сесилио посчитал бы глупостью. Абсурдные вещи Тсунаёши вытворял регулярно и не считал это чем-то неправильным. Взять бы ту же Николь. Подумать страшно, где Савада свою жёнушку откопать умудрился. Упёрся рогом, хоть кол на голове теши, и всё. Притащил в общий особняк, уведомил прислугу и Хранителей, мол, хранить, беречь и не пугать. Ясно дело, все в шоке были от его заявления. Может, дело было в том, кем была его покойная матушка, может в том, что рос Савада на улице и его там кто-нибудь по темечку тюкнул, а оно вон как вышло. Судить Сесилио не брался, хотя был в смешанных чувствах по этому поводу, по поводу Николетты. О, он помнил тот день, будто это случилось вчера. Помнил её смертельную бледность, худое вытянутое лицо и загнанный взгляд. Она боялась, боялась всех и каждого в этом доме. Кроме, разумеется, Савады. Жалась к нему, пряталась за его спиной и походила на приведение. Тонкие ручки-ножки, закрытые платья с длинными узкими юбками, перчатки и закрытый ворот. Длинные волосы, не забранные в причёску и передние пряди, обрамляющие лицо так, чтобы большая его часть оставалась в тени. И хохолок этот дурацкий. Только спустя месяцы боязливость сменилась настороженностью и безразличием. Человек привыкает ко всему, хотя считать Николетту человеком можно было лишь с натяжкой — приведением, скорее. И только потом они заметили выпирающий живот. Судить никто не брался, слугам судачить не позволяли, а Савада счастливо сиял. Сесилио же чувствовал только раздражение. И всепожирающую жгучую ненависть, скованную рамками приличия и холодностью. Он буквально пылал непринятием. Променять его на эту- эту шлюху! Выше его понимания, выше его сил. Тсунаёши смотрел на неё с обожанием, с восхищением. Его Тсунаёши, тот самый Тсунаёши, что потешался над любыми попытками выразить телесное влечение и не умел любить. Или только притворялся, что не умел. Он не был брезглив в том плане, что вполне принял бы, приди к нему с проблемами или вырази привязанность, не высмеял бы, не выставил за дверь. В этом плане Савада был предельно учтив и вежлив, он был проницательным и проницательность эта помогала ему пройти по краю и не свалиться, не пересечь дозволенную черту, несмотря на всю его беспардонность. Тем не менее, это не умаляло факта, что он действовал очертя голову. Он не думал, порой просто забывал, что у него есть голова на плечах. И Николетта стала его идеей фикс, его чёртовой ахиллесовой пятой. Конте нахмурился, не позволяя себе большего. В Николь он тогда ничего не видел, кроме пламени. Сильна, тут не поспоришь. Но не обучена, не знает элементарного, действует не так, как положено, но… Он её почти ненавидел. Почти лишь потому, что и сам был виноват в ситуации, в которую загнал их всех троих. Не видел ничего, кроме этой своей ненависти, противился мыслям об обратном, упорно продолжал твердить самому себе — ничего в ней, в шлюхе этой, не было. За что Тсуна умудрился зацепиться, что такого он в ней нашёл? Савада на прямой вопрос загадочно улыбался и разводил руками. Говорил: «Себя». Себя он в ней, видите ли, нашёл. Одному дьяволу известно, что босс имел в виду. Это било по гордости. Наотмашь. Жаркой пощёчиной поверх обожжённой ненавистью кожи. Сесилио признавал — это ревность. Он ревновал босса, ревновал Тсунаёши так сильно, что слеп в прямом смысле этого слова. Слёзы жгли горло, а он так ничего не мог ему сказать. А что бы ему было говорить? Этой шлюхе рядом с тобой не место? Чем она лучше меня? Да даже ребёнок не твой! Сесиль молчал. Савада заметал следы тщательно, дальше Хранителей не ушло, что Николь он из борделя вытащил. Прикрыл ту лавочку, заставил изнутри развалиться, но опороченную девку притащил в свой дом. Будто ему заниматься нечем было. Ей восемнадцать-то было? Вряд ли, она даже на шестнадцать едва тянула. В ней и жизнь едва теплилась. Но Саваде и море по колено, и горы по плечо. Он не замечал ничего, светился изнутри и стелился шёлком под её ногами. Отвратительное зрелище. Сесиль продолжал молчать. А что ему говорить? Девка опорочена? Ты тряпкой становишься рядом с ней? Что с тобой не так? И молчание отравляло его. В тот момент своего босса он не понимал, как и Вентозо, как и Бермуда, как и — чёрт побери, даже он! — Хибари. Николь тоже была не от мира сего. И если Тсунаёши был больше чудаковатым, то она производила впечатление противоположное. И голос её Сесилио услышал, наверное, лишь спустя несколько лет, до этого полагая, что Николь и нема ко всему прочему. Воплощение спокойствия и покорности. Молчаливая тень за плечами Савады, незримая поддержка, неощутимая даже им самим. Медленный яд, отравляющий кровь. Не даром её детей окрестили гадюками, ой не зря. Диего как-то небрежно обронил, мол, для босса создана. Внутри всё вскипало от одного только упоминания об этом. Всё противилось в нём этой мысли: «Ни в жизнь!». Тем не менее, он продолжал молчать. А потом зарёкся встревать в это дело. Нравится со шлюхой возиться? Пожалуйста, а он умывает руки. Ревность ослепляла, заглушала здравый смысл. Но было ему вообще до этого дело? Он сделался глупым мальчишкой, почувствовал себя преданным и оплёванным. И продолжал хоронить себя заживо в собственном молчании и обиде. Они пожирали его изнутри, подтачивали, делали раздражительным, вместе с тем отстранённым. Где были лёгкие поддразнивания, на их месте появились злые укусы. Сесиль всё делал, чтобы его не трогали, чтобы оставили в покое. Единственный человек, которому он посмел довериться, единственный, кому вверил что-то важнее собственной жизни… и так- так закончить? Харкнуть от всей души в лицо. А потом любопытная и открытая Лауретта. Такая нежная, такая лёгкая, упёртая. Прямое отражение Савады. Бегала за ним хвостиком, подсовывала лучшую выпечку, которую могла найти, искала встреч и вилась ужиком за каждым его шагом. Был ли его поступок глупостью? Несомненно. Был ли он совершён от отчаяния и желания уязвить, ужалить побольнее? Пожалуй. Глупое чувство, сделавшее его на самом деле слепым. Ирония, нет — а обе они ушли в могилу с небольшой разницей в несколько лет. Сесилио нельзя было назвать человеком, искренне горюющим над смертью Лауретты. Но он жалел, по-настоящему жалел, что в угоду собственной глупости погубил девчонку. Разве заслужила она такое отношение? Разве сделала ему что-то, чтобы её смерть он воспринимал как избавление? Возможно, Тсуна знал больше, чем кто-либо из них, возможно, знал что-то такое, что никто не смог бы понять, но не открывал эту тайну; продолжал восхищаться супругой и её глазами, продолжал всё это- весь этот цирк. Был ли смысл в этом всём? Не мог же человек так слепо любить кого-то без причины. Или мог?

А Сесиль что делал?

После рождения Натале Николь расцвела. Перестала напоминать призрак, появилось то, чего в ней не наблюдалось. Твёрдость, упёртость, мягкость, сгладившая острые углы. В загнанном прежде взгляде появилась улыбка. Робкая и такая же мягкая, такая же раздражающая, как вся она. Сесилио признавал, что ни в жизнь к её дочери не подойдёт, даже будь то прямой приказ Савады. Что угодно, хоть головой в петлю — к этому отродью он не притронется. Молчал, молча же глотал свою обиду и эфемерные плевки, которые сам же себе надумал. Изолировал себя, наблюдая издалека, как Диего с Натале тотошкается, как скупой Джи пытается потрясти погремушкой и на плач с паникой улепётывает, ссылаясь на работу. Савада сиял. Сесилио погребал себя под осколками льда, выстроенного вокруг. Было ли это правильно? Было ли это правильно, вот так подставляться, гнаться за тем, что догнать невозможно? Тогда Сесилио впервые задумался о потребности в отмщении. Тут же откинул эту мысль, потому что… Предавал ли его Тсунаёши? Делал ли босс то, в чём Сесиль с горячей руки его обвинил? Ведь он ему так ничего и не сказал. Сама же Николь мягко ему улыбалась и понимающе смотрела из-под прямых угольных ресниц. Словно знала, что он скрывал. Не догадывалась — знала. И тем пугала, отталкивала дальше, чем можно было при всей его ненависти. О, много позже он понял… Николетта — в девичестве Нэбуло́сса — была ещё более умелым Туманом, чем он сам. Более сильным, более могущественным, более опасным. Самоучки гораздо изощрённей в проявлении своих способностей. Она могла обмануть саму Судьбу. Лгала ли мужу? Никогда, лишь один-единственный раз, не позволив себе отравить его разум знанием о неизбежном. Вместо этого отравила его жизнь одним своим существованием, вызвала зависимость и исчезла. Всё тело Николь было сплошной отметиной. Всё тело, исключая лицо. Направленный на защиту и атаку, её потенциал поражал. И сколь скуден он был в последние годы, утекая по каплям сквозь тонкие девичьи пальцы. Сесилио посмотрел на синий огонёк, вспыхнувший на ладони. Возможно, Савада догадывался, почему его пламя переставало быть чистой Гармонией. Догадывался ли он сам о том, почему его иллюзии стали крепче и легче в своём создании? Почему именно он? Почему никто больше? Только Тсуна и он? Он же её терпел только из-за босса, только потому, что Саваде она была дорога. Тсуна нежно и горячо любил Николь и в его сердце не было места кому-либо ещё. Сесилио это знал. Знал очень хорошо, поэтому отпустил. Любишь — отпусти. Если любишь по-настоящему — никогда не отпускай. Двойные стандарты, которые Конте всегда ненавидел. Но ломать семейное счастье босса не стал, хотя знал, что Савада привязан к нему больше, чем к другу и Хранителю. Знал и продолжал чувствовать обиду. Однако Тсунаёши придерживался определённых рамок, не выходя за них. Он знал, какие грани переходить не стоит. Сесиль так не мог. Иллюзионист слепо следовал за чувствами, которым всегда доверял и которые в кои-то веки — первый и единственный раз, вообще-то — подвели его, завели в безвыходный лабиринт. В кромешную тьму, где светом был лишь Тсунаёши. Это было самым настоящим мучением — смотреть на свет и не иметь возможности приблизиться. Именно поэтому тогда, в те далёкие времена, Сесилио принял решение уйти. Лучше не видеть света вообще, чем смотреть на него и осознавать свою ничтожность, неспособность приблизиться хоть на шаг. Возможно, его отношение к Николь изменилось, когда… даже не изменилось, но дрогнуло что-то. Её голос он тогда впервые и услышал. Они вернулись из Монреаля измотанные и истощённые, стычку пришлось собственными силами разруливать. Босс отрубился тут же, едва успел доплестись до дивана. Он дышал медленно и редко, будто в одно мгновение провалился в глубокий-глубокий сон. А Сесиль, распустив волосы, массировал кожу головы, пытаясь выстроить мысли в правильном порядке. Рассматривал темноту, не мог даже использовать чужие глаза, самую малозатратную технику с учётом добровольности. Босс отрубился бы прямо там, на пороге, но на упёртости дотерпел до гостиной, сначала его самого усадил, а потом только рухнул рядом. Рука сама дёрнулась к Саваде. Слепо он нащупал чужую ладонь, сжал в своей покрепче. И сразу легче стало, тиски на груди чуть разошлись, позволяя дышать спокойно. Но шорох чужих шагов заставил напрячься. Будь у него силы, непременно бы ушёл. Переместился, расходуя запас в опасной близости от потери пламени — а он был на грани, не только физически; пребывал в том подвешенном состоянии, когда уже всё становится безразличным, даже собственная жизнь. Он бы сглупил, непременно сглупил бы, подставившись, как последний дурак. Ладони Николь были холодны, точно лёд. Они чуть дрожали, но она всё равно вцепилась в его ладони, будто от этого зависела чья-то жизнь. И пламя у неё было холодное — колодезная вода, вот на что похоже. Но оно затекало под кожу, расползалось по венам вместе с кровью, прикипало, словно родное. Шутка ли, его иллюзии основаны на заморозке, на ледяных цветах и инее. Были бы силы думать об этом, но их не было даже на то, чтобы дёргаться. — Прошу тебя, — тихо говорила она. Голос был пропитан дрожью и страхом. Николь сжала отчаянно его ладони в своих, не прекращая делиться пламенем. Говорила сбито и тихо, спокойствие её трещало по швам. — Прошу, Сесиль… Я- я никогда тебя ни о чём не просила. Прошу, позаботься о нём. Позаботься, когда я- Молю, Сесиль! У него никого ближе нет, умоляю, не оставляй его. И столько слёз в её сбитом голосе, что сил отказать не было. Знала ли она? Знала ли, что ждёт её спустя пару лет? Она отдала им всё, ему и Тсунаёши, своим детям, остатки воли подарила мужу и последнему сыну. И ему. Распылила себя и не позволила никому об этом узнать. Эта её жертвенность, преданность мужу… Джи назвал бы это глупостью, хотя его Элеттра на Николь была похожа, будто родная сестра. Сесиль не мог не восхититься и не задохнуться одной только мыслью об этом. Всё то, что он презирал в ней, что ненавидел всем сердцем… вымыслом оказалось. Пустышкой. Огонь ревности сменился смирением. Не принятием — но признательностью. Дважды он чувствовал себя на чужой могиле не так, как должен был. И это также снедало, но хуже было лишь от взгляда на босса. Оказалось, что горел он благодаря Николь. И огонь в нём угасал, медленно и неотвратимо, поддерживаемый детьми и внуками. В нём что-то ломалось с каждой их смертью, а Сесиль ничем не мог помочь. Сейчас он знает, что Николь понимала много больше их всех вместе взятых. И заменить её не получится ни у Сесилио, ни у кого бы то ни было ещё.

***

— Хочешь, расскажу сказку? — Савада весело щурится и болтает ногами. Закат догорает, окрашивает тёмную медь в какой-то кровавый оттенок. Что-то заговорщецкое есть в его взгляде, что-то лисье. Мукуро фыркнул. Но присел на невысокий каменный забор рядом с ним. Камень был тёплым, а закат столь притягательным, что взгляд сам собой к нему прикипел. Иллюзионист чуть прищурился, сейчас солнце не обжигало, но потом цветные пятна долго будут стоять в глазах. Тёплый ветер мягко бьёт в лицо, и Мукуро наслаждается этими минутами уютного спокойствия и тишины. А потом в отдалении слышится детский рёв (кто ещё, если не Ламбо?), а следом череда громких взрывов, розовое облако поднимается над улицей. Тсунаёши неловко рассмеялся, потирая шею, глядя в ту сторону. Мимо проносится И-пин подросткового возраста, бегло здоровается и несётся дальше с разбухающей лапшой. Савада глядит ей вслед и тихо смеётся, едва слышно. Мукуро молчит недолго, Савада же будто и не собирается продолжать. Ждёт ответа? — С чего такая, — Мукуро прервался, повёл плечом, устраиваясь в более удобной позе. Расслабить вытянутые ноги, опереться на руки и склонить голову к плечу. Так, чтобы Савада был в зоне видимости почти полностью, — щедрость? — продолжил он, глядя на того сквозь ресницы. Савада усмехнулся и пожал плечами. Мукуро ухмыльнулся. Ему было сложно доверять кому-то. Пытаться оставить спину открытой, не боясь, что кто-то пырнёт его ножом исподтишка. И это было заметно, Саваде — прежде всего. Он усмехнулся и повернулся лицом к солнцу. На ресницах его заблестели жёлтые блики, Мукуро гадал — из-за света или пламени.  — Ты заслужил? — неуверенно обронил Тсунаёши. Мягко улыбнулся, встречая усмешку иллюзиониста как должное. Повисло в воздухе непроизнесённое «да неужели». Но говорить Мукуро и правда не стал. Прикрыл глаза, постарался расслабиться. Хвала небесам, Савада больше посягать на его личное пространство не стал. Что касаемо победы… Победила Хроме, а он так, подсобил, когда девочке его помощь понадобилась. Поддерживать иллюзию работоспособных внутренних органов было сложно, но девочка часть поддержания брала на себя. Это облегчало задачу, но и усложняло её тем, что стоило только пошатнуть её веру и иллюзия разбилась. И Маммон, проницательный ублюдок, это понял. Жаль ли его было Мукуро? Ничуть. Жалко ли ему было брошенную больную малышку? Ну-у-у, вероятнее всего, да, он позволил себе ей посочувствовать. Курому Докуро, анаграмма его собственного имени. Но Хроме звучит лучше. Хром. Тихий мягкий звук, перекатывающийся на языке. Мукуро понравилось, девчонке было всё равно. Она слепо заглядывала ему в рот и с благоговением смотрела на Тсунаёши-доно. Что все находят в нём, в этом Саваде Тсунаёши? Что в нём нашёл он сам? — Почему ты делаешь всё это? К чему было всё это представление с Виндиче и Первыми?

Чего ты от меня хочешь?

Рокудо действительно интересно. Почему, собственно? Что подтолкнуло Тсунаёши к этому? Скука? Только ли она? Или за показным равнодушием скрывается что-то другое? Что Тсунаёши нашёл в нём самом? В ответ Савада неопределённо хмыкает, отводит взгляд в сторону, и проглядывается под его насмешливым всезнанием какой-то надлом. Мукуро слышит в этом хмыке что-то болезненное. — Когда-то давно, — внезапно начинает говорить Савада. Сглатывает, ненамеренно прерываясь, сцепляет пальцы в замок на своих коленях и смотрит куда угодно, но не на Мукуро. — В далёкие-далёкие времена, когда по земле ещё ходили атланты, — голос его был тихим, вкрадчивым, что нехотя Мукуро всё равно внимал ему, не смел отвести взгляд, — взяли своё начало…

***

…Шаманы. Десять людей, имеющие особый Дар, врученный тремя сёстрами и старшим братом. Жизнью, Смертью, Фортуной и Судьбой. Четыре сущности, подарившие миру четыре камня Три-ни-Сетте, хранящие баланс и равновесие. Девять девушек и один юноша, кровные родственники, имеющие пламя, возложили на себя тяжёлую ношу — быть Хранителями четырёх камней, благодаря которым существует всё сущее в балансе и процветании. Девушки получили Дары от трёх сестёр, а юноша — от их брата, Судьбы. Ниспосланы им были способности видеть прошлое и будущее, влиять на них, чтобы камни не попали в чужие руки, а также не поддаваться пленительным песням камней. И лишь юноша как самый старший получил особый Дар — ключ к четырём камням, способность общаться с ними, влиять на них. Песнь Три-ни-Сетте была чарующей, прекрасной настолько, что затмевала даже самые восхитительные звуки на земле. Она околдовывала и заставляла делать ужасные вещи, наказывая тех, кто желал заполучить камни в свои руки. Но была и другая сторона обязательства Шаманов. Камни тянули силу своих Хранителей. Постепенно, как вода шлифует скалы и гальку. И к своим тридцати Шаманы осознали, что плата слишком высока: помимо их пламени, камни тянули и жизненные силы. Медленно, по крупицам, практически незаметно. Это и было проклятием камней, вытягивающих из своих Хранителей всё на благо всего. Но дарованные тремя сёстрами и братом силы подсказали им, что происходит. Появились несогласные отдавать всех себя во благо мира. И тогда четыре сущности, названные сёстрами и братом, предложили Шаманам сделку — обменять большую часть своего пламени на вечную жизнь. В их силах было сделать так, чтобы время людей остановилось, а нить судьбы никогда не сплелась со смертью. Лишь семеро из десяти согласились нести ношу и дальше. И названы были в честь них атрибуты: Небо, Облако, Гроза, Дождь, Туман, Ураган и Солнце. Шли года, века сменялись веками, но камни всё равно по крупицам вытягивали жизненные силы взамен пламени. Сущности обхитрили Шаманов и они начали умирать. Первой угасла Аззерра, их Туман. За ней тут же начали уходить и другие Хранители. И только Аззера успела оставить после себя свою кровь в людях, передав лишь малую крупицу пламени, чтобы песнь Три-ни-Сетте не помнила её дитя. Шаманы умирали, пока их не осталось трое. Кавахира, Гроза, Сепира, Солнце, и Селесте, Небо. К тому же один из камней без должной подпитки просто треснул и потух, раскрошился на семь угольно-чёрных осколков. Осталось только три камня из всей системы. На землю обрушился страшный ураган, смахнувший с её лика не один город и унёсший не одну сотню душ. Баланс покачнулся. Шаманы же расстались, забрав с собой по камню. Сепира взяла себе камень Смерти, Кавахира — камень Судьбы, а Селесте — Жизни. Но Небо Шаманов было жадно, и один осколок камня Фортуны тоже остался при ней, а остальные затерялись во времени. Шаманы разошлись и скрылись друг от друга в разных уголках мира, пока вслед за остальными Шаманами не угасла Селесте. Континент сотрясло землятрясение, а камень Судьбы в руках Кавахиры дал предостерегающую трещину. Решено было передать один из камней на хранение людям. Но подпитывать целый камень один человек не мог, лишь семеро. Тогда единственный из оставшихся, кто мог общаться с камнями, решил разделить один из них — так появились Первые Аркобалено. Это были сильнейшие люди своего времени, способные подпитывать Три-ни-Сетте в обмен на пламя и долгую жизнь.

***

— …Кавахира разделил камень Судьбы на семь осколков — Пустышек — и передал тем, кто был достоин. Так появились мы, Первые Аркобалено, — Тсунаёши замолчал и опустил глаза на сложенные на коленях ладони. Мукуро внимательно следил за изменениями на его лице. От по-детски весёлого до серьёзного или насмешливого, от печального до болезненного. Словно сам Савада был участником тех событий. Или умело сменял декорации своей постановки, подстраиваясь под обстоятельства. Только вот Мукуро тонко чувствовал чужие эмоции. А Тсунаёши ему не лгал. — А… остальные Шаманы? — осторожно спросил иллюзионист и зябко повёл плечами. Вечер охватывал небеса мраком, зажигались первые звёзды, освещая холодным светом пустеющие улицы. Дети давно зашли в дом, Шинджи засиживался в комнате, ведя неравный бой с заданиями по геометрии, а они продолжали сидеть на заборе, даже Нана их не окликнула. Тсунаёши хмыкнул. — Сепира и Селесте передали свой Дар своим детям и вскоре скончались. Их кровь затерялась в людях много столетий назад, но потомки Шаманов до сих пор портят воздух, не сомневайся. Или ты думал Шаманы просто так начали гибнуть? Из-за Три-ни-Сетте? Не-е-ет, сказочка это, я же говорил. Жили-жили, а тут вдруг решили коньки отбросить? Не поэтому они умирали. Это, скорее, их моральный выбор. У каждого было по ребёнку, но каждый это скрыл. Из тех, кто рано ушёл, — добавил Савада, вздохнул и печально улыбнулся. — Только Аззера, видимо, прокололась, но скрыть ребёнка сумела. На данный момент в живых остался только один Шаман. Тот, что был одарён старшим из четырёх сущностей — Судьбой. Он до сих пор выбирает сильнейших на роль Аркобалено, — Савада хитро улыбнулся. — Мой горячо любимый дядюшка Кавахира.

***

Реборн честно не хотел подслушивать. Всего святого ради, действительно не хотел, все эти душещипательные разговоры тет-а-тет, обжимания и прочее… Но узнать побольше о своём Проклятии… Киллер не мог упустить такой шанс. И то, что он узнал не то чтобы не радовало… но и приятного было мало. Тем временем Тсунаёши продолжал, будто бы не замечая, что у их разговора появился свидетель: — Сейчас принято считать, что Шаманов всего было трое, потому как воспоминания о других затёрлись в веках. Слишком давно они существовали, чтобы помнить о них, — голос Савады был немного отстранённым. Спокойным, чуть окрашенным ностальгией. Он заглянул в глаза иллюзиониста и тихо хмыкнул себе под нос, снова отворачиваясь. — Но остались знающие; матушка успела рассказать мне очень многое из того, что я знаю об этом, перед своей смертью. Не всё, конечно, я был тогда слишком мал, чтобы многое из этого понять, но её Дар помогает мне до сих пор. И знаешь, Мукуро, — задумчиво протянул Тсунаёши, корча гримасы, — уже тогда я испугался этой своей-, — он чуть поморщился и неопределённо махнул ладонью в воздухе, описав витиеватый узор, — особенности. Ты знаешь, каково остановиться во времени? — внимательный взгляд золотисто-янтарных глаз прикипел к лицу Рокудо. Реборн похолодел. Остановиться во времени-… Тсунаёши не видел его или продолжал делать вид, что не смог увидеть, хотя его дрожащий вздох был ой как заметен. Но он смотрел на иллюзиониста рядом с собой и чуть щурил глаза, не отвлекаясь на то, что происходило вокруг. Ждал ответа или реакции на свои слова. Теперь же Реборн по-другому взглянул на ситуацию, сложив остатки мозаики. Значит, семья Савада… потомки Шаманов? И именно поэтому Емитсу продвигает на пост Десятого именно своего ребёнка? Знал ли он вообще о наследуемом или просто полагался на линию крови Примо Вонголы? Тем временем иллюзионист отмер: — Вы же были Аркобалено, — Рокудо снова ведёт плечом, ощущая чужое присутствие. Навязчивое, словно прилипший к свежей ране бинт. Однако Тсунаёши это не смущает, поэтому и он отмахивается от назойливого чувства… опасности. Вряд ли это можно назвать опасностью в прямом смысле этого слова, но неприятное чувство перебивается интересом. — А они, насколько мне известно, становятся вечными младенцами, разве не так? Соска цветная, рост, писклявый голосок, — Мукуро насмехается. Пытается насмешкой этой выдавить остатки неприятного ощущения. По губам Савады змеится усмешка. Острая, едкая. Довольная. А глаза горят адовым пламенем и — Рокудо понимает это с особой остринкой — весельем. Похоже, Саваде тоже нравится злая ирония. — О, не-е-ет, дорогой, — усмешка его становится всё шире, а тон — тише и довольнее, опускаясь едва ли не до урчания. Он снова щурит глаза, лисьи черты проступают отчётливее. Пресловутый кицуне, нэ? — Дело совсем не в этом. Взгляни на это с другой стороны. Нынешнее поколение Аркобалено — кого ты видишь? — экс-Виндиче склоняет голову к плечу. Его глаза блестят мрачным весельем и чем-то ещё. — Младенцев. Ты видишь взрослых состоявшихся людей в обличьи младенцев. Детские тела, ограничивающие взрослые души строгими рамками. Мы же были абсолютно взрослыми, что душой, что телом, ничего не мешало нам развиваться, не чинило препятствий. Не наталкивает на размышления, м? Мукуро думает не больше десяти секунд, тут же выдавая язвительное: — Людишки обмельчали? Он протянул это едко, усмехнулся так мерзко, как только умел, чтобы у наблюдателя зубы свело от боли. Савада дёрнул уголками губ, обозначил злую ухмылку — обмельчали не то слово, но дело было не в этом. Он согласно прикрыл глаза и едва слышно усмехнулся: — Помимо этого. Реборн внезапно осознал, что ему захотелось хотя бы просто стукнуть обоих молотком-Леоном, если не чем-то более убойным, но глупая рептилия не пойдёт против Савады. Оставалось от раздражения стискивать зубы и теребить в пальцах Пустышку. Едва ли не обжигающую пальцы Пустышку, хотя до этого она не проявляла себя в его присутствии. Или дело в контроле, в напрочь спрятанном пламени? Чёртов Савада Тсунаёши! Если заметил, имей совесть об этом сказать! Оказывается, Первые Аркобалено вообще не старели (они вообще были!). Но и не становились младенцами, как нынешнее поколение. Или дело в другом? И что стало с другими, сколько их было, поколений этих? — Три-ни-Сетте поддерживало пламя Шаманов. Мощное, чистое и почти нескончаемое. Почти, прошу заметить. Но когда-нибудь всему приходит конец, это неизбежно, — Тсунаёши провёл ладонью в воздухе, чуть поморщившись. — И когда Шаманов осталось всего двое, то систему питать в одиночку, пусть и с помощью Аркобалено, стало невозможно. Четыре камня — четыре Хранителя, простая математика (плюсом ещё потерянный камень Фортуны). Потребовалось ещё пламя, но среди людей подобным Шаманам не было, только носящие их разбавленную сотни раз кровь. Поэтому подпитывать целый камень не сможет ни один, ни двое людей. Семеро, — Тсунаёши показывает пальцами цифру семь и внимательно смотрит в чужие глаза. — И только семеро, — с расстановкой произносит он. — Конечно, раздробленный камень несёт в себе меньше мощи, чем целый, — экс-Виндиче пожал плечами и вздохнул. — Кавахира прекрасно это знал, но всё равно рискнул. Так появились Кольца Вонголы и Маре. Первые были отданы Джотто Примо, а вторые остались у Сепиры. Заметь, оба комплекта отзывались на кровь Шаманов, — Савада хитро усмехнулся, заглядывая в гетерохромные глаза. — Кровь Шаманов и только их. Кольца живые, — заговорщицким шёпотом протянул он, словно открывал огромную тайну. — Однако ими управляет не якобы заточённая в них Воля, а осколок Три-ни-Сетте. И этот осколок признаёт лишь того, в чьих жилах течёт кровь Шаманов. В свете открывшегося… Реборн теперь понимал, почему Тимотео никогда не надевал Колец. Только на церемонии Наследования как часть этой самой церемонии, никогда больше, а как проводник заказал себе трость. Кольца бы его попросту не приняли в качестве Хранителя, так как кровь не та. Но Волю Девятого поколения Кольца приняли, позволив встать у руля Семьи. Однако же вот почему так много мелких и не очень катастроф случалось в последние годы, барахлит баланс этой чёртовой системы Три-ни-Сетте. — Поэтому, — Тсунаёши мрачно хмыкает и снова глядит на почти догоревшее солнце, поднимаясь с каменного забора, вздыхает, качает головой, — Занзас имеет такие же права на Вонголу, как и Шинджи. Реборн едва удержал лицо, спрятавшись в тени шляпы. Вот оно значит как… — Риккардо и Джотто — родные братья, — словно подтверждая его догадки, продолжил Савада. — У них один предок и одна кровь. Кровь Шамана. — Погоди, а как же война между Примо и Секондо? — вскинулся Мукуро. Он нахмурился, глядя на Саваду. — Если они родные братья, то почему Риккардо сверг Джотто? — О, — Тсуна заметно поморщился и дёрнул уголком губ вниз. Видимо, эта тема была ему если не неприятна, то, по крайней мере, вызывала плохие ассоциации. Или личное недовольство. Он пожал плечами. — Свержения не было как такового, это враки. Всё гораздо проще и сложнее одновременно. Джотто ушёл из семьи и сменил имя и фамилию, отрёкся от собственной крови, создав Вонголу и получив Кольца, — показательно-безразличным тоном проговорил экс-Виндиче. — Думал, всю жизнь проведёт в тени предков. Хотел своего собственного имени, никак с другими не перекликающегося. Весьма самонадеянно, конечно, но не мне объяснять горячим юнцам прописные истины, — уголок губ дёрнулся в кривой усмешке. — Риккардо это не понравилось, как это так, родная кровь, а вытворяет такое, поэтому он решил вставить братцу мозги на место. Ну, а тот разобиделся и уехал в Японию. Конец, — преувеличенно бодро возвестил Савада, хлопнув в ладоши. Его напускное веселье было настолько картинным, что Мукуро не удержался и сморщил нос. — Это не смешно, — разочарованно протянул он и откинул волосы за спину. Такая отмазка кажется просто притянутой за уши. — А кто сказал, что это шутка? — Савада вздёрнул бровь и с неприкрытой насмешкой поглядел на иллюзиониста. Сунул руки в карманы, повёл плечом. — Риккардо весь пошёл в деда-Шамана, хотя взял любовь и привязанность к семье от обоих. Джотто же явно унаследовал ветренность бабки по материнской линии. Лаурета была весьма… — Савада поморщился, — скора на принятие решений. Впрочем, как и Сесиль. Джотто до сих пор обижен на меня и своего брата за тот инцидент. Характером я-я-явно пошёл в Сесилио, — с мрачным удовлетворением протянул он. — И причём здесь Вы? — Рокудо дёрнул уголком губ и в который раз отмахнулся от чужого присутствия рядом. Пусть неизвестный наблюдатель и хотел их если не прихлопнуть, то хорошенечко отходить чем-нибудь тяжёлым. Это ощущалось почти физически. Реборну, кстати говоря, тоже было интересно, при чём это здесь Савада. — Как же, я разве не сказал? — в картинном удивлении Тсунаёши вскинул брови и усмехнулся. Показательно-растерянно, показательно-виновато. Словно вот-вот картинно надует губы и протянет «Ай-яй-я-я-яй, какая оплошность!». От этого захотелось тут же скорчить оскомину покислее. — Джотто мой внук. Третий наследник, если угодно. Второй — Риккардо, как более старший. Первый — Иэясу, их двоюродный брат. Именно его именем, насколько мне известно, Джотто и прикрывался, покинув Италию. Реборн старался побыстрее обработать полученную информацию, разложив сведения по полочкам подсознания, чтобы шок не добрался до него быстрее. Выходило скверно, мысли путались, как концы обтрёпанных верёвок. Они цеплялись друг за друга, тёрлись и образовывали непослушный клубок. Шок всё же тронул лицо. Одна-единственная мысль о том, чья кровь течёт в жилах Савады Тсунаёши будоражила его собственную кровь, выбиваясь из общего вороха. Савада Тсунаёши не зря вызывает мурашки по коже и трепет перед своим пламенем. Не зря Леон и Фантазма повинуются его приказам. Не зря Пустышка отзывается почти обжигающим жаром, когда тот выпускает пламя. Пред Шаманом невозможно не склонить голову, и в бытность горячим юнцом — святого ради, ему тогда даже двадцать шесть не стукнуло, юнец без царя в голове и с шилом в заднице — Реборна это неимоверно бесило. Ярость клокотала в нём вместе с кипящей от негодования кровью. Подчиняться беременной девчонке, а уж тем более Шахматной Голове он не желал. И если Шахматноголовый вызывал лишь ярость и злость, то Луче-… Реборн не хотел её вспоминать. Ни сейчас, ни потом. Но… почему же Савада вызвался быть свидетелем, вместо того, чтобы прекратить Конфликт Колец между своими потомками? — О-о-о, — предвещая тьму вопросов со стороны Мукуро и молчаливых пытливых взглядов со стороны Реборна, протянул Тсунаёши и чуть подался вперёд в шутовском поклоне. — У меня была большая семья. Пятеро детей, десять внуков, семнадцать правнуков. По прошествии стольких лет, думаю, дюжин пять людей могут претендовать на место Наследника. Как Вонголы, так и Маре. И даже на Кольца Ада, если будет угодно. Хотя камень госпожи Фортуны весьма… — Савада по-особому едко усмехнулся, и глаза его полыхнули адовым пламенем, — своеобразен. Он может как принести удачу, так и отнять её, превратив жизнь хозяина в Геенну Огненную. Да, ты правильно понял. Это тот самый утерянный камень. Камень Жизни — Кольца Вонголы, камень Смерти — Кольца Маре, камень Судьбы, старший из них, главенствующий, — Пустышки Аркобалено. В своё время матушка мне вручила одну занятную вещицу, сказала, она принесёт мне удачу, — в его голосе прорезалась горечь и мрачное показное веселье, граничащее с кисловатой ностальгией. — Какова была удача, такова была отдача. — И… как её звали? — отсторожно спросил Мукуро, украдкой осмотрев лицо Савады. Тот хмыкнул и стёр с лица набежавшую мрачную тень. Брови изогнулись в насмешливой гримасе, и экс-Виндиче на мгновение прикрыл глаза. — Многие звали её Стрега. Стрега Селестина, — говорил беспечно, словно это его не трогало ни коим образом. Небесная ведьма. Реборн про себя мрачно фыркнул. Как… говоряще. Он не удивился бы, будь мать Тсунаёши самой настоящей ведьмой или валькирией. — Но настоящее её имя куда красивее. Я даже дочку назвал в её честь, маленькую принцессу Селесте. Реборн почувствовал, как в горле встрял воздухонепроницаемый ком. И выбить его не могли никакие ужимки. Можете смело копать могилу, он правда согласен. — …Небо Шаманов. …и забивать последний гвоздь в его миниатюрный лакированный гроб.

***

      И снова я порчу статистику страниц, эх.       Извините за болтологию, но половина из приведённой информации — обоснуй к творящемуся в работе хаосу, поэтому прочитать советую хотя бы бегло.       События, описываемые в данной главе действительно происходили. Например, в день смерти одного из четырёх Шаманов, 1406 год, на территории под Нижним Новгородом (Россия) произошёл сильный ураган. А после смерти Селесте, в 1556 году, в Центральном Китае произошло сильное землетрясение, признанное самым опустошительным в мировой истории по количеству жертв. Логика прослеживается, да? А вот смерть Сепиры пришлась на 1669 год — извержение вулкана Этна в Италии. Из связанных с катастрофами событий вытекает следующее:       Шаманы поддерживают баланс в мире, подпитывая камни Три-ни-Сетте. Со смертью каждого Шамана система даёт сбой, происходит пусть и кратковременный, но дисбаланс, что приводит к разрушительным катаклизмам и катастрофам.       А теперь пришло время весёлой математики. В 10 главе в самом начале упоминалось, что Тсунаёши провёл со своими Хранителями больше сотни лет, запомним это приблизительное число и обратимся куда глубже, к самой первой главе, где упоминалось, что вся Семья была сформирована, когда Тсуне стукнуло семнадцать. Это тоже запомним. Дата гениального плана Кавахиры дальнейшие годы сна пришлись на 1692 год, что ознаменовался землетрясением на Ямайке. То есть система Три-ни-Сетте «потеряла» Саваду и его Хранителей, а при условии, что Тсунаёши был наполовину Шаманом, то вместе со своими Хранителями приравнивался к полноценному Шаману. И снова на мир обрушилась катастрофа. Этим я только подчёркиваю, насколько Три-ни-Сетте важна кровь Шаманов. К чему всё катится, надеюсь, понятно. «Всему когда-нибудь придёт конец» и всё такое, но не будем о грустном. Итак, в пятой главе было упомянуто, что Селесте умерла, когда Тсунаёши исполнилось восемь. Тоже запоминаем эту дату и начинаем считать. Что мы имеем?       1556 год — смерть Селесте. Вычитаем те восемь лет и получаем 1548 год. Теперь нам известны годы «первой жизни» Тсунаёши от рождения до сна. 1548–1692 г. Это 144 года. Минус 17 лет до знакомства с Хранителями. Итого, рядом с Семьёй (считая с того времени, когда ВСЕ Хранители вошли в Семью) он провёл ровнёхонько 127 лет вплоть до исполнения плана Кавахиры. Если быть более точным, то первого своего Хранителя, Бермуду, Тсуна встретил ещё маленьким ребёнком. Может, лет в девять или десять. В главе чётко оговаривается, что Савада провёл с ним детство и юность. А если высчитывать до распада Семьи, то начало раскол берёт с некого инцидента между Хибари и Вентозо в то время, пока Тсунаёши отлёживался после непонятного происшествия. Этим непонятным происшествием была смерть Сепиры. После того, как ещё один Шаман стал «потерян» третий камень переключился на Кавахиру и Виндиче, но сильнее всего из Виндиче он ударил по Тсунаёши, так как тот был основным звеном. Что с Кавахирой происходило в это время — неизвестно. Значит, в период комы — назовём это так — Джино уходит из Семьи. Это 1669 год. По более точному:       Время, проведённое с Хранителями от самого первого, до самого последнего — 134-135 лет.       Время проведённое именно с Семьёй — 105 лет.       В любом случае, больше сотни. Вот так :)