Пропащие

От автора: Глава получилась мрачноватой и я ей довольна лишь отчасти. Впрочем, как обычно. Совсем скоро, дорогие мои, эта работа подойдёт к концу, но, если вы внимательно прочитаете то, что я наваяла после этой главы, и честно проявите свой интерес, то, может быть, всё на этом не закончится. Раскрыть абсолютно всех персонажей в рамках этой работы я не могу чисто физически, поэтому в самом-самом низу есть моё предложение читателям по этому поводу. А, и пояснение насчёт призраков. Первые и Вторые призраками считаются лишь отчасти. Они состоят из пламени и отпечатка воли своих оригиналов, поэтому вполне материальны и могут как промокнуть, так и касаться кого-либо. Корейский пролив — пролив между Корейским полуостровом и островами Японского архипелага Ики, Кюсю и юго-западной оконечностью Хонсю. Соединяет Восточно-Китайское и Японское моря в северной части Тихого Океана. Длина пролива — 324 км, наименьшая ширина — 180 км, наименьшая глубина на фарватере — 73 м. Остров Цусима делит Корейский пролив на Восточный (Цусимский пролив) и Западный проходы. А теперь приятного прочтения! :) P.S. Ошибки, опечатки и прочее — просьба стучаться в ПБ.

***

Шинджи щурил глаза и всё больше хмурился. Как и небо над его головой. И хотя темно было и без этого, чернильные тучи нависли над школой, тяжёлыми клубами перекатываясь в воздухе и грозясь разразиться настоящим штормом. Всяко — не грибным дождичком. Ламбо без волнения или какого-либо трепета ковырялся в носу, перекатывая за щекой леденец. По крайней мере, именно так казалось со стороны. Леви-а-Тан же горой возвышался на противоположной стороне площадки. Он был уверен и твёрд, всем своим видом загодя внушая страх перед своей фигурой. Мужчина не выказывал каких-либо эмоций, и тем страшнее становилось самому Шинджи. Ему оставалось лишь бессильно сжимать кулаки, поглядывая искоса на Грозу Виндиче. Малыш в бинтах внушал опасение, как и Реборн. И если некоторые повадки репетитора Савада изучил достаточно, чтобы предугадать — или попытаться это сделать — реакцию, то Бермуда фон Вихтенштайн оставался загадочной тёмной лошадкой. Вообще, у него было много общего с Реборном. Оба малыши, оба Аркобалено, оба носят шляпы и скрывают глаза. Появляются из ниоткуда и исчезают в никуда, либо молчат, либо несут околесицу (или пафосные речи), а иногда расщедриваются на усмешки и язвительные комментарии. Хотя Аркобалено в цилиндре большую часть времени молчаливо прожигал их взглядом — Шинджи не сомневался в этом, хотя даже лица того за бинтами видно не было. Савада просто метался меж нескольких очагов опасений и не знал, чего бояться стоит больше. В этот раз Червелло не сочли нужным присутствовать на бое, скинув всю ответственность на Виндиче, судя по всему. Или не рискнули соваться сюда из-за этих самых Виндиче. От них, кстати, были лишь Гроза, малыш в цилиндре, и Солнце, обучающийся в параллели — Хаято поделился. Первый как судья, а второй в качестве медика на крайний случай. Даже чёртовы мумии-не-мумии прекрасно понимают всю тяжкость ситуации и прибегают к здравой логике, а Реборн лишь поля шляпы натягивает посильнее и наводит загадочности. И продолжает это делать с тех самых пор, как появился в его жизни, скидывая ответственность либо на него самого, либо на кого-то из ребят. Репетитор внушал как здравое опасение, так и раздражение. И в равной степени — непонимание. И если бы дело было лишь в том, что Реборн Шинджи слушать не хочет, однако вся соль скрывалась в том, что он делал всё с точностью наоборот, если прислушивался к его словам. Это выводило из себя, буквально доводя до отчаяния. А ещё этот Конфликт Колец! Не нужна ему Вонгола! Не-нуж-на! Уж лучше пусть брат встанет у её руля, да хоть сам Реборн! Шинджи поджимает губы и крепко жмурится, про себя считая до десяти и обратно, но успокоение так и не приходит. Только сердце глухо бухает где-то внутри, и Саваде чудится в этом звуке отчаяние и неизбежность. Нельзя повернуть время вспять. Как жаль, что нельзя. — Время, — призрак рыжеволосой женщины в обтягивающем ярко-красном платье поправляет лисий воротник и мягко улыбается. Робко, кокетливо, но глаза смотрят остро и холодно, будто она примеряется кого препарировать живьём, как лягушку. На лице её нет ни печали, ни радости, даже заинтересованности она не проявляет, хотя наверняка наскучило столько лет в кольце сидеть. Как бишь её там? Камилла? Голосок низкий и сладкий, точно патока, ненавязчивый, но противно от него — жуть, мурашки размером с куриные яйца по всему телу. Но при первом своём появлении вела она себя менее степенно и собранно, кокетничала напропалую и была настолько энергичной и вёрткой, что заподозришь в родстве с кицуне. А что — волосы словно жидкий огонь, взгляд вроде и томный, хитрый, словно у лисицы, а пробирает до костей, а ещё эта её жеманность. Бр-р-р. И ведь не скажешь, что играла тогда или делает это сейчас. Неужели и вправду такая? Поговаривали Вторые из Вонгол крови пролили, что хватило бы на весь Корейский пролив. Неужели и вправду безжалостная стерва? Лампо привалился всё к той же стене, съехав на пол, и закрыл глаза. Наблюдать за боем у него нет ни малейшего желания, будь его воля (ха!) — из кольца и носу не казывал бы. Он с детства не любил драки, а будучи в составе Вонголы, лишь в крайних случаях мог ввязаться в потасовку, что там просто наблюдать. В самых. Крайних. Большую часть своего времени он любил проводить в тишине и полудрёме, гоняя во рту сахарные карамельки или наблюдая за тем, как Джи незабвенно гоняет босса в хвост и в гриву. Он хмыкнул, перекатил леденец за другую щёку и приоткрыл одно веко, кося глазом на невольную напарницу. Что, кстати, Солнышко забыла на бое Грозы? Вряд ли клинья к нему подбивать при всём своём легкомысленном поведении и сладким речам. Скорее уж сентиментальность пробила брешь или поднасел Тсунаёши, этот Хибари умел ездить по ушам не хуже Туманников и своего незабвенного тёзки. Камилла придерживает руки под грудью и подпирает обтянутым яркой тканью бедром стену. Как пить дать — не боем наслаждаться явилась. Впрочем, спрашивать Лампо не собирался. Возня маленьких — и не очень — детишек никогда не привлекала госпожу Рэд, она была холодна и запросто могла пройти мимо жалобной чумазой мордашки, чего не скажешь о её горе-напарнике, всё о том же Хибари. Хотя собственный ребёнок вызывал в её душе больше отклика. Не ожидаемой нежности (хотя видит небо, Виника́йо она любила так сильно, как могла), а животного страха и отчуждения. Страха навредить ненароком одной неосторожной фразой или своей славой маньячки. Эспозито даже не пыталась оправдываться ни перед мужем, сносящим все её выходки, ни перед сыном, преступно похожим на своего отца в хладнокровии. Просто ушла в дела, всю себя отдала одному Риккардо и его Семье, на крови поклялась в верности и преданности. В своё время ходил неприятный слушок, мол, своего второго отпрыска придушила собственными руками, лишь бы не отвлекал от дел и смертоубийства. Руки её были в крови по самые плечи, а голову она мыла всё той же кровью — оттого такой насыщенный огненно-рыжий оттенок. И платье ярко-красное, чтоб пятен видно не было. Враки да и только, на такой ткани любые брызги, почти как на белом полотне, обозримо хорошо и со всех ракурсов. Поговаривали также, мол, ведьма почище всех сожжённых на кострах, а дитя принесла в жертву во имя своего Господина. Сама Камилла ходила, задрав нос, и премерзко улыбалась, сладким до приторности голоском нараспев интересовалась: — Ах, как интересно, а у вас потрошки для ритуалов сгодятся? Надо бы попробовать. Не отрицала, ни словом, ни жестом не показывала своего настоящего отношения к этому. Насмешливо скалилась, глумливо интересовалась о ценности печени и сердца для зелий и ядов, отваживая мигом всех любопытствующих. Как на костёр не загремела только, лишь чудом, наверное, и стараниями незабвенного «Господина» и его деда. А может, своими силами. Слава у Камиллы была незавидная. Мадам Рэд, оставляющая за собой лишь пепел и кровь. И лишь немногие знали о всей подноготной её истории, следы которой подчищались тщательно и безукоризненно, наравне с делами Виндиче. Тем временем Джино лениво отошёл от стены, которую до этого подпирал спиной, и окинул безучастным взглядом площадку, подготовленную под этот бой. Он выглядел отрешённым, словно ему совершенно плевать на всё происходящее. Очки мрачно сверкают отблесками холодного света прожекторов и коротких молний в плотных тучах, а глаза, скрытые стекляшками, ничего не выражают. Беспристрастность. Совершенное безразличие. Джино приподнимает полосатый рукав, сверяясь с наручными часами. Сегодня он нахлобучил поверх растянутого свитера излюбленный кипельно-белый халат, накрахмаленный так, что хрустит при любом движении. Он чуть хмурится, но хмурость эта словно присуща ему, является неотъемлемой частью. Такой мрачный, вечно огорчённый тупостью окружающих его идиотов. Реборн же впервые сравнивает его с Верде, проводит параллели с давним знакомым, с которым, по правде, знаком он только шапочно. Что-то похожее на отголоски знакомого цинизма проскальзывает в образе педантичного подростка. И не только отголоски. Благим матом кроет и плюётся ядом внутри чутьё, шипит в его сторону, словно Верде снова тянет к нему свои загребущие ручонки для «пары проверок, ничего страшного». В дрожь бы бросило, но маньячного поклонения науке в нём не было. — Участники, приготовьтесь, — Вентозо поднял руку и глянул в сторону притихших вонголят. Нарочито медленно склонил голову к плечу, словно нехотя, меж тем наблюдая за Савадой Шинджи, не отрывая взгляда от него. Такой живой, такой посредственный, обычный, можно сказать, но на Тсунаёши похож один в один. Джино точно знает, что этот мальчишка захочет что-то сказать перед боем, предок его тоже порой любил раздавать туманные напутствия и заверять в своём исключительном всезнайстве. Шинджи сначала помялся, переступая с ноги на ногу, а потом сделал неуверенный шаг к Ламбо, не сводя напряжённого взгляда с судьи. Будто спрашивая безмолвно, отслеживая реакцию на свою вольность. Джино устало вздохнул и согласно кивнул, мол, валяйте, у вас есть немного времени. Руку он так и не опустил, терпеливо ожидая, когда все участники разойдутся по местам. Дечимо сглотнул и присел перед Бовино, который открыто смотрел на него в ответ. В глазах малыша не было ничего, кроме показной скуки и страха. Странный микс чувств, так подходящий именно ему, импульсивному и одновременно апатичному мальчишке. Но не было слёз и соплей, хотя Шинджи ожидал чего-то подобного. Может, истерики ожидал — будь он на месте Хранителя, обязательно закатил бы самую грандиозную и удрал куда подальше, забившись под кровать. — Ламбо? — тихо позвал Шинджи и чуть сжал плечи ребёнка. Губы Бовино слегка подрагивали, но лицо оставалось почти безэмоциональным. Слегка заинтересованным, но всё же застывшим неподвижной бледной маской. Удивительная способность держать марку, сам Шинджи так не мог. — Чего тебе, бака-Шинджи? Ламбо-сан занят, — и пусть Гроза храбрился, голос его дрожал. Показная бравада, звенящая в каждом слове Бовино, отдавалась внутри Савады горчащим осадком. И чем-то тёплым, чем-то… привычным. Такая должна быть связь эта чёртова? Или просто привязанность? — Ха-ха, Ламбо-сан разделается с тем громилой, либо он не Великий Ламбо-сан! — мальчишка тычет пальцем в Леви и натянуто смеётся. Настолько натянуто, что плакать хочется. Шинджи это понимает, а потому улыбается малышу через силу и одобрительно кивает. — Конечно, Ламбо-сан. Покажи ему, — Шинджи закусывает губу и мягко поворачивает ребёнка к себе лицом. Тот даже не сопротивляется, лишь на мгновение теряется, со скрытым волнением шмыгая носом. — Послушай, ты не обязан выигрывать Кольцо, хорошо? — Дечимо внимательно смотрит Грозе в глаза и видит понимание. И признательность. — Мне неважно, выиграешь ты или нет, просто покажи, на что ты способен и вернись здоровым. Ламбо заразительно улыбается и скидывает с плеч чужие ладони, залихвацки гикает, тыча большим пальцем в грудь: — Не говори чепухи, бака-Шинджи. Ламбо-сан непобедим! — Конечно, — покладисто соглашается Савада и отходит к стене. В Ламбо искрится пламя уверенности и дотлевают остатки былого страха. Вентозо на это лишь усмехается, сдерживает порыв умилительно покачать головой. Истинный наследник своего деда, способный успокоить и придать уверенность всего парой слов. Осталось лишь выяснить, какого именно: Савады или Конте. И тот, и другой умели по ушам ездить так, что собеседник опомнится не успевал, а уже тащился через всю страну в лесок за мифическим камушком, исцеляющим отвагу и дебилизм, причём, свято веровал, что у него, отважного и способного, всё получится. И если Савада делал это несколько топорно, просто доводя до изнеможения, не чураясь грубой силы, то Сесиль всегда был изящен, аки трепетная лань. Вопрос в другом. К чему это всё приведёт? Гокудера фыркает и отворачивается, когда Савада становится у его плеча, весь такой непримиримый и горделивый, словно оскорблённая девица. Разве что нос не морщит и не ужимается, сунул руки в карманы, да перекатил тлеющую сигарету в другой уголок рта, стоило боссу примоститься рядышком с подветренной стороны, чтобы дым до него не доходил. Хаято недобро зыркнул в сторону Такеши, снова сующего свои грабли к нему в безмолвной попытке поддержать и утешить, и скинул его ладонь со своего плеча. Ямамото усердствовать не стал, улыбнулся только и сам примостился рядышком с другого бока. Хаято вздохнул, нахмурился, напустил на себя мрачный вид, а сам украдкой глазами луп-луп в сторону Ламбо, ковыряющего указующим перстом в носу. Фыркнул под взглядом Шинджи, оскалился Бельфегору, тот оскалился в ответ. Следующим боем был назначен Ураган, потому Хаято заранее примерялся к сопернику за древнюю вонгольскую цацку. Ну и за тупую корову переживал, куда там. Наверное, не меньше босса, а то и больше — отчего-то ответственность за этого шумного глупого мальчишку пришлась ему по душе, воспитательный ли талант расцвёл или перенялся заразительный пример Шамала присматривать за безмозглыми малолетними дебилами, кто знает. Тем не менее, факт фактом — за Бовино он переживал. Рейтинги Фууты де ла Стелла редко бывают ошибочны. И если бы суть крылась лишь в волнении за глупого ребёнка, но подоплека была глубже. Если они продуют (а ребёнок со взрослым мужиком вряд ли сдюжит, Хаято в чудеса не верил, хоть доставал до печёнок со своими инопланетными разумами), то покажут себя в глазах Альянса и Девятого пешками, которыми помыкать — что два пальца. И боссу, а следом и всем им, придётся нелегко, если до Вонголы они вообще допущены будут (если выживут вообще, это только той мукуровской сучке повезло, а им такого счастья в виде разноглазого монстроидного ублюдка в качестве протекции не перепадёт). Тем временем негласный судья откашлялся, привлекая внимание, пристукнул подошвой туфель о бетон. — Итак, правила просты, как бумажный лист, — степенно говорит он и замолкает, дёргает уголком губ. Взглядом находит каждого из вверенных ему детишек, с отголосками веселья подмечает, что молодость ему в голову стукнула, норовя перекроить характер. Не существенно, но ощутимо весьма и весьма. — В каждое из этих сооружений с определённым промежутком времени будет бить разряд молнии эквивалентный-, — тут Вентозо прервался, поджал губы, снова окидывая взглядом участников — оба были в прострации. Он вздохнул, понимая, что детальные объяснения излишни, и махнул рукой, мол, хрен с ним. — Кхм, изъясняясь кратко, приятного мало. Во избежание несчастных случаев, — повысив голос, произнёс Джино и постучал каблуком по ярко-жёлтой линии в ярде от внутренней красной, очерчивающей площадку для предстоящего боя, — за линию никому, кроме непосредственных участников, заходить нельзя, — голос его сух и безэмоционален, таким же зачитывают названия станций в метро. — По окончании пяти минут после начала поединка ударит первый разряд. У вас есть стимул поторопиться. И холодно усмехнулся он, так же сухо и безэмоционально. Неприятно так усмехнулся, отчего А-Тан стиснул зубы, а Ламбо испуганно икнул, но тут же выпятил губы в мнимой уверенности. Вентозо снисходительно поглядел на малышка в телячьем костюме. Право слово, едва шесть лет, а самоуверенности на трёх Арчери вместе взятых. — Использовать можете всё, что заблагорассудится, хоть вантуз. Но. Не убивать. Не доводить до критического состояния. Не пересекать красную черту. Не вмешиваться посторонним, кроме судей. За игнорирование правил — дисквалификация и засчитанная противнику победа. Бой окончится лишь тогда, когда обе половинки кольца окажутся в руках одного из вас. Всем понятно? — поинтересовался Джино, оглядев участников. — Прекрасно, — бросил он и махнул рукой, делая ровно три шага назад, выходя за жёлтую черту. — Начали. В небе оглушающе громыхнуло.

***

Мукуро чувствует, как сводит мышцы лица. Он постарался согнать с губ мерзотную улыбочку, чего, к его глубочайшему сожалению, сделать не удалось. Рядом с Тсунаёши-саном всё катилось в тартарары с завидной регулярностью, сколько планов ни строй и сколько гениальных дум ни думай. Мукуро поджал губы, прищурившись, оглядел участников и про себя возвёл оды дебилизму учредителей. Это ж надо додуматься! Впрочем… Мукуро с сомнением хмыкает. Слабоумие и маразм свойственны старикам с нервной работой, нет разве? Вот и думай потом, кому вверяешь жизнь и судьбу свою незавидную. Вон оно как, детишек на расправу видалым головорезам потехи ради. Гроза стрекочет на кончиках волос, отчего Мукуро нервно дёргает плечом — просто не смог сдержаться. Савада это подмечает, но на задушевные темы, хвала богам и демонам, лезть пока не собирается. Мукуро и рад этому, вспоминать не самые радостные моменты из прошлого было самой гадкой вещью, о которой он предпочёл бы смолчать, а лучше бы — вообще забыть напрочь. Мукуро морщится, незаметно потирает запястья, сдвинув перчатки на кисти, украдкой глядит на гибкие тонкие стебли, опоясывающие запястья чернильной вязью. Воспоминания о тех годах, отпечатались в голове накрепко — ни забыть, ни выкинуть. В какой-то момент он понимает, что руки его живут своей жизнью, а Тсунаёши-сан за ним наблюдает и улыбается. Мукуро одёргивает себя, остервенело натягивает перчатки, да так сильно, что они врезаются в промежутки между пальцами. Он выпрямляется под насмешливым взглядом Савады, одёргивает рукава, скрывая стигмы, но молчит, поджимая губы. — Расслабься, — отмахнулся Савада, вскинув ладонь. Поводил ей перед собой, прищурился с лукавством, отчего в Мукуро вскипело бешенство. Он сдержал порыв огрызнуться, но уши всё же вспыхнули — благо они почти в кромешной темноте сидели, наблюдая за танцующими перед подготовленной под бой площадкой участниками. Вместо язвительного ответа Рокудо растягивает губы в слащавой улыбке. Тсунаёши скалится ему в ответ. Почему-то рядом с ним не получается зажиматься, выстраивать неприступные стены из отчуждения и самообмана — Тсунаёши-сан умело находил лазейки и буквально лез под кожу, мягко и нежно, ненавязчиво-грубо. Рядом с ним любая эмоция воспринималась ярче и острее, казалось такого быть не может, но оно случалось. Мукуро до сих пор поверить не может, что этому существу — не человеку — больше сотни лет. Тсунаёши усмехается и чуть качает головой. Он сидит на парапете, притянув согнутую в колене ногу к груди и опершись на неё локтем, а другую ногу свесив с крыши. На нём ничего, кроме лёгкой рубашки и тёмных брюк, нет. Даже обуви. Голые ступни, казалось, совершенно не трогает холод, и самому Рокудо это казалось уже не странным — привычным. Савада Тсунаёши был странным от и до, и обвинять его в этом из раза в раз было несусветной глупостью. — А кто сказал, что я волнуюсь? — делано безразлично бросил иллюзионист. Он присаживается рядом с Савадой на парапет и расправляет плечи. В ответ ему Тсуна усмехается, но смотрит исключительно вниз, на площадку под своими ногами. — А кто сказал, что я о волнении? — Один — один, — со смешком выговаривает Мукуро и размеренно выдыхает, приводя внутреннее состояние к чему-то близкому к покою. Получается неважно, но хоть что-то. Результат уже кажется ступенькой к успеху в овладевании всем спектром доступных эмоций. — О чём же тогда речь? — с интересом спрашивает иллюзионист. — Прошлое должно оставаться в прошлом, Мукуро, — Тсунаёши поднимает взгляд от площадки и смотрит куда-то вдаль. Задумчиво, с долей тлеющей на языке печали. И выглядит привычно-открытым. Отчего привычно, сам Мукуро не знает. — Счастлив ли ты сейчас? — вдруг спрашивает Савада, глядя искоса через плечо. Его голос тих и полон спокойствия. И отдаётся внутри напряжённым звоном натянутых струн души. К-как? Как у него получается зацепить всего одной-единственной фразой, одним взглядом или полуулыбкой? Как? — Я не знаю, можно ли назвать мою жизнь счастливой, — Рокудо, замявшись, сглатывает ком в горле и прокашливается, Тсунаёши терпеливо ждёт ответа. — Но я определённо доволен тем, что имею сейчас. В ответ Тсунаёши кивает и чуть улыбается — самыми уголками губ, — довольно прищуривая глаза. Он смотрит иллюзионисту в лицо и перебирает пальцами собственную чёлку. Взгляд Рокудо невольно цепляется за серебристые пряди седины. Уже привычные, но почему-то тревожащие, грызущие червячком внутри. — Прошлое делает тебя тем, кто ты есть сейчас, каким бы оно ни было, — внимательный взгляд золотисто-янтарных глаз, фосфоресцирующих во мраке, был цепким, но ненавязчивым. Не пугающим. Скорее заставляющим поверить словам, убедиться в их правдивости. Но Мукуро всё равно отводит глаза не в силах смотреть, когда его собственный взгляд с волос Виндиче опускается ниже. — Поэтому не нужно бояться того, что произошло, — Савада понимающе прикрывает глаза и поворачивается в сторону площадки, где Шинджи о чём-то переговаривается с Ламбо. Он обнимает согнутую в колене ногу, опускает на неё подбородок и ловит взгляд Бермуды, слегка улыбаясь своему Хранителю в ответ. Тот явно что-то пробовал и отвернулся. — Ты остался жив, Мукуро, и это главное. Выстрадал, вытерпел, выстоял и даже вполне осознаёшь, что подобного не повторится только потому, что никогда такого ты не допустишь. Всей душой веришь лишь в это. Ты никому не веришь и не доверяешь, лишь самому себе — это хорошо и правильно, но правильно лишь отчасти, — Тсунаёши приподнимает голову и вздыхает. Он говорит спокойно и наставительно, с расстановкой, делая недолгие паузы, давая ему время подумать и принять к сведению. Делится опытом прожитых годов и десятилетий, профессионально вскрывает собственные раны, наглядно демонстрируя последствия ошибок. — Недоверие приводит к подозрению, подозрение — к паранойе, а паранойя — к гибели по нелепой случайности. К удушью от передозировки успокоительного, например, — он вдруг усмехается с мрачным весельем и мотает головой. Мукуро потрясённо молчит, не зная, что и как ответить. В очередной раз Савада Тсунаёши ставит его в тупик. Своими словами, своим поведением и своими рассуждениями. Он перебирает пальцами свою чёлку, усмехается и выглядит подростком. Абсолютно взрослым и сознательным человеком в теле подростка. С отпечатком контролируемого безумия и отрешённости из страха кого-то потерять вновь. Одинокий и потерянный в окружении десятков и сотен людей. Сказать Мукуро нечего. За него говорит гром в плотных тучах.

***

Камилла напряжённо следила за тем, как Ламбо дважды выстрелил в себя своей же базукой. Молодой мужчина, выступивший из едко-розового дыма, имел отдалённые черты того самого малыша с густыми кольцами смоляных волос и одно лицо с уже знакомым ей не одно столетие Лампо Бовино. Женщина хмурится и искоса поглядывает на безразличного Лампо. Тот откинулся на стену и полностью закрыл глаза, никак не проявляя участия, не реагируя даже на резкие стрекоты молний. Парочка из которых, к слову, пробила брешь в стене рядом с этим непробиваемым человеком. Но ни единой — в его спокойствии. Выдержке Бовино Камилла всегда завидовала белой завистью и пыталась подражать. Этот человек, несмотря на заячий характер в свою юность, имел стойкость практически ко всему. В том числе и к её обаянию. Эспозито поводит плечом и поправляет лисий воротник, съехавший до локтей. Сама она не могла удержать язык за зубами и не вставить пару ремарок в ответ на чужие слова и действия, Лампо всё воспринимал как должное. — Почему не наблюдаешь? — Камилла говорит без улыбки или даже привычной усмешки. Она убийственно серьёзна и немножко — заинтересована. Не в поединке, а в разговоре с Лампо. Тот, вздохнув, нехотя обронил: — Незачем. — Тогда зачем явился? — Камилла хмыкает и переносит вес на другую ногу. Каблуки её туфель звучно цокают при этом. Бовино приоткрывает один глаз и на мгновение сталкивается с ней взглядом. Но тут же снова закрывает глаза и глубоко вздыхает. Без эмоций и лишних жестов. Он, вообще-то, всегда был скуп в этом. Разорялся лишь на обиженное верещание и отмазки, которыми буквально засыпал всех и каждого, кто хотя бы мимоходом интересовался им. Заговаривал зубы и уматывал подальше, спрятавшись в укромном уголочке, где можно спокойно поспать. — Джотто попросил. Камилла хмыкнула. Кто бы сомневался. А ещё он всегда говорит односложно и больше молчит, а если рот открывает — канючит. Но с возрастом многое проходит. Даже максимализм и страх перед былым. Внезапно, после очередной вспышки и громкого хлопка, с неба проливным дождём хлынула холодная вода. Женщина запрокидывает голову, отстранённо подмечая, насколько она была ледяной. Как и пустота у неё внутри. Камилла вздыхает и вздёргивает подбородок, вглядываясь в стену дождя. Серого, безликого и бесконечно холодного. Ну конечно, куда она лезет, прекрасно же знает, что этот кремéнь будет отвечать односложно. На разговор его мог развести только Джи — и то на одностороннее отчитывание и обвинение во всех смертных — и не очень — грехах. И Эннио, который Лампо будет постоянно затыкать. Вместо одной вредной привычки приходит другая. На место страха пришло желание тягать тигра за усы. Эспозито поднимает глаза в тот самый момент, когда Ламбо-из-будущего моментом обращается пятилетним ребёнком и пропускает мощную атаку варийской Грозы. Женщина резко захлопывает рот (зубы со стуком сходятся, едва не прикусывая язык) и, не отрывая взгляда от падающего малыша, пинает сидящего на полу Лампо в бок. Удар не смертельный, но достаточно и этого для того, чтобы подвести мальчика к краю. — Проснись, придурок, и сделай что-нибудь, пока не вмешалась я, — в голосе Солнца прорезается едкое шипение, а её ногти впиваются в кожу локтей, которые она придерживала ладонями. Бовино резко открывает оба глаза и выравнивается, словно моментом проглотил рукоять спейдовской косы. Камилла посмеялась бы над сравнением, но уж больно картина вырисовывалась… дурная. Или возможное Десятое поколение Вонголы, или Вария. Кто сорвётся первым? И до чего доведёт неотступность — её же собственная, передавшаяся и сыну, и внукам, и правнукам — и убеждённость в правоте своего Неба. Помешанность и зацикленность на почве стресса и психологической травмы, отразившийся даже на пламени. Камилла прикусила ноготь большого пальца, напряжённо наблюдая за разворачивающимся действом. На глаза нависла мокрая рыжая завитушка волос, лицо заливал дождь, буквально промораживая до костей. Вместе с пустотой внутри разрасталось волнение. А вместе с волнением — паника. Эспозито мимолётно зацепила взглядом выступившего на шаг вперёд Вентозо и приготовившего цепи Вихтенштайна. Судьи, вероятно, не ожидают хорошего окончания поединка. Кажется, победа будет засчитана Вонголе. Камилла криво усмехается — брезгливо дёргает уголками напомаженных кровавым цветом губ - и прикрывает глаза, не желая смотреть на финал. Но какой ценой… Внезапный треск покорёженного металла и низкий гул пламени проносятся по площадке, заставляя Эспозито резко распахнуть глаза. Их заливает холодной водой, но женщина не смеживает ресниц. Дождь шумит в ушах, заглушая все остальные звуки. Или их и не было вовсе? Ей удаётся разглядеть спину Лампо на другом конце крыши, их разделяет площадка с разкуроченными громоотводами, сваленными в кучу (все как один вершинами сошлись в центре, преграждая путь застывшему изваянием А-Тану), и объятая рыжим пламенем фигура. Воля быстро затухает, неравномерно вспыхивая и облизывая языками огня своего хозяина. Словно нехотя отступая под напором стихии и желания Дечимо. Дождь в доли секунды сходит на нет. Словно внезапно кто-то долбанул по рубильнику, отключавшему обезумевшую стихию. Бовино медленно поднимает руку и проводит пятернёй по густым промокшим кудрям, разбрызгивая воду. Его рубашка насквозь вымокла и прилипла к спине, но мужчине это не доставляло никаких неудобств. — Какие же вы проблемные, а… Лампо обводит вонголят перед собой ленивым взглядом и перехватывает своего потомка поудобнее. Во взгляде Грозы за ленью бурлит что-то… страшное, что мужчина держит в узде. Малыш тряпичной куклой висит в его руках и не подаёт ни единого признака жизни. Словно действительно тряпичная кукла. — К-корова… Корова! — Гокудера вырывается из хватки Такеши, отпихивая того к стене с такой силой, что бейсболист неслабо прикладывается спиной о кирпичную кладку, и пулей мчится к призраку. Кеды хлюпают и разбрызгивают воду по подтопленной крыше, а подошвы скользят. — Ламбо! — И-пин бросается подрывнику под ноги, едва не заставляя того упасть, и спешит к Грозе. К другу, которого, несмотря на все его выходки, сильно ценила. Хроме облегчённо выдыхает и прижимает подрагивающие ладони к груди, где бешено долбится сердце. Промокшая чёлка липнет ко лбу и закрывает мертвецки-бледное лицо. Реохей мрачно глядит на Первую Грозу из-под нахмуренных бровей и поджимает губы, но остаётся рядом с иллюзионисткой, которая внезапно начинает заваливаться в бок. Боксёр успевает подхватить её за плечо и прижать к своему боку, недоумённо вскинув брови. — Эй, Хроме, — он встряхивает её, но девушка не реагирует. Её руки обвисают плетьми, а ноги подкашиваются, и Сасагаве не остаётся ничего, кроме как подхватить Докуро на руки. Ямамото, почёсывая затылок, выпрямляется и спешит за импульсивным Хаято, чтобы тот не успел натворить глупостей. Подрывник шипит что-то на итальянском, когда его едва не сбивает с ног маленькое Облако. — Вонгола, — холодный голос Джино звучит, как гром. Сухо и резко, без каких-либо эмоций. Простая констатация факта. — Дисквалификация. Леви с мрачным весельем — и почему-то раздражением — усмехается в ответ и прячет зонт за спину. Его миссия выполнена. И плевать, что уголки губ дрожат, норовя опуститься вниз. Шинджи поднимается и сжимает кулаки. Его кроссовки хлюпают, по штанине стекает вода, но мальчишка не обращает внимания. Перчатки скрипят от сильного сжатия, и на руках его снова вспыхивает пламя. На лбу беспокойно мечется Небо, искрясь и взрываясь маленькими зарядами. Словно брошенный в огонь разбавленный порох. На мгновение пламя на лбу вспыхивает ярче и едва не разрастается в пожар, но сам Дечимо перебирает пальцами в воздухе и тушит огонь души. Глаза, сияющие Небом, снова становятся синими, но слишком тёмными, почти чёрными в полумраке. Расширенный зрачок едва ли не затапливает радужку полностью. Дыхание Шинджи сбито, он дышит почти через раз, словно задыхается. На лице его смирение. А ещё — отпечаток решимости и холодной ярости. Шинджи бросает короткий взгляд на Занзаса, но тут же переключается на Леви-а-Тана. Словно обещает, что ещё ничего не закончено. Шинджи дёргает подбородком и исподлобья наблюдает за довольством на лице варийской Грозы. Он едва сдерживает досадливое рычание и снова сжимает кулаки. Ребята за его спиной. Он сможет их защитить. Любой ценой, если потребуется. Занзас молчит и хмуро поглядывает на крышу над вонголятами. Свет прожекторов слепит, но он видит чью-то фигуру. Или ему только кажется? Скуало поглядывает на босса, но воздерживается от проявления эмоций. Лишь фыркает и разворачивается к выходу с крыши, уходя в полном молчании. — Мы продули, Акула, — летит ему вдогонку. Суперби криво ухмыляется, не глядя сухо бросает через плечо: — В курсе. И хлопает дверью, ведущей на нижние этажи. Скайрини хмыкает и смотрит на сцепленные в замок пальцы. Продули по всем статьям. Тем временем Вентозо указывает на А-Тана. — Вария, дисквалификация. — Что? — тот вскидывается и прожигает взглядом отрешённого судью. Джино отрешённо зачёсывает промокшую тёмно-зелёную чёлку пятернёй и надевает очки. Медленно, не спеша с ответом. Он прячет ладони в карманах халата и чуть сутулит плечи. И молчит, словно не хочет отвечать, вместо этого поджимая губы. — Кольца возвращаются к судьям, — Бермуда отпускает растворяющиеся мраком цепи и запрыгивает Вентозо на плечо. Подделки на цепочках противников истлевают Туманом, а оригинал Вихтенштайн сжимает в своей ладошке. Кольцо возмущённо вспыхивает и затухает в его пальцах, но не обжигает пламенем, лишь отдаёт в руку теплом. Лампо кивает Виндиче и опускает Ламбо в руки Гокудере. Тот принимает ребёнка аккуратно, словно боится разбить, и тут же начинает прослушивать дыхание. Бовино хмыкает и растворяется, не желая задерживаться здесь ни секунды. Мгновением позже исчезает Камилла, кинув Леви-а-Тану предупреждающий взгляд. Джино осматривает Ламбо и проходится пламенем, залечивая ссадины и царапины. — Шкет в порядке, просто потратил много сил и пламени. Он спит. Ему повезло родиться с золотой ложкой во рту, — Солнце усмехается и трогает застывшего Хаято за плечо. Тот никак не отреагировал, явно пребывая не здесь и не сейчас. — Поединок окончен, — спокойно произносит Тсунаёши. Он хмурится и поджимает губы, но комментариев не даёт, хотя по нему видно, что результатом он не остался доволен. Мукуро наблюдает за ним и понимает, что Саваде не безразлична судьба шумного ребёнка в телячьем костюме. Или он просто хорошо играет на публику. Тсунаёши поднимается со своего места и, спрятав ладони в карманах брюк, отходит к другому краю крыши, больше не проронив ни слова. Он останавливается, поджимая пальцы на босых ногах, и вглядывается в беспросветную темноту. Но не спешит исчезать. Прожектора по одному гаснут, Вария также покидает Нами по одному, признавая поражение. — Д-десятый, он дышит, — Хаято отмирает только спустя минуту. У него растерянное выражение лица, на котором проявляется облегчение. Его руки и ноги дрожат, и он едва сдерживается, чтобы не бухнуться на колени. Шинджи провожает взглядом раздражённого варийского Хранителя и смотрит на ребят только тогда, когда за Леви закрывается дверь. На крыше из Варии остаются только Бельфегор и Занзас. Уголки губ Каваллини опущены вниз. Он смотрит на Вонголу сквозь светлую вымокшую чёлку и вдруг чему-то хмыкает. Принц привычно скалится и на прощание делано радостно машет ладонью. А потом медленно разворачивается к выходу. Занзас же даже не смотрит в сторону Дечимо. У него прямая спина, расправленные плечи и уверенная походка. Он не показывает ни единого признака того, что поражение его как-то задело. Напротив, губы его переламывает усмешка. — Теперь я готов поверить, что из тебя что-то выйдет, — будто случайно роняет Скайрини, через плечо глянув в сторону Шинджи. Даже «мусор» опускает и усмехается без злобы или раздражения. А Шинджи вдруг понимает, что пилюли оставил дома. А ещё — что голову готов был положить за Ламбо. Реборн покинул крышу ещё до начала дождя. — Мукуро, — вдруг зовёт Тсунаёши. Голос у него тихий, но какой-то… сиплый. В нём звенит странное чувство, надлом. Савада продолжает вглядываться в темноту, замечает Суперби и неспешно идущего рядом с ним Бельфегора и закрывает глаза. Рокудо покорно подходит к самому краю крыши и молчаливо дожидается продолжения. Складывает руки за спиной и перекатывается с пятки на носок, стряхивая с глаз чёлку. — Если, — степенно и нарочито безразлично начал Савада, так и не посмотрев в его сторону, — тебе предложат заказное убийство — ты согласишься. Если предложат свести кого-то с ума — ты выполнишь. Вопрос лишь в цене, не в моральном вопросе, верно? Что одна жизнь в сравнении с несколькими десятками, так? Пришить ублюдка легче, чем исправить, — и смотрит так проницательно и понимающе, улыбается мягко, без укоризны. — Многие, — со спокойствием продолжает Тсунаёши, отворачиваясь, — так думают. Это правильно, нет повода грузить себя лишними проблемами. Издержки профессии, — вдруг усмехается, пожимает плечами. В голосе его появляется неуместное веселье. — А смог бы ты ребёнка убить? Без жалости. И сомнений. М? — Савада снова смотрит на него, а у Мукуро ком к горлу подступает. Смог бы, если бы всё встало так. Правильно сказал — без жалости и сомнений. Потому что самого его без этих же сомнений и жалости убивали раз за разом, ни у одной сволочи не возникло даже мысли, ни одной-единствнной мысли об этом — он чувствовал это. Тсунаёши не продолжает, с пониманием прикрывает глаза, кивает чему-то своему. Не давит, но гадко от постановки вопроса и невысказанного не меньше. Мукуро сглатывает вязкую слюну и отводит взгляд. Ему не стыдно, но что-то подъедает, иррациональное чувство, проявляющееся исключительно рядом с Савадой Тсунаёши. — Отвечать не нужно, это, — Савада помахал ладонью, — формальность. Просто задумайся, задумайся, — с нажимом произнёс он. — Почему, — продолжил с расстановкой, — отчего Леви-а-Тан в последней своей атаке бил даже не в полсилы? Почему Вария позволяет детишкам одерживать верх? С трудом и потом, но побеждать?