They say the ocean's blue (but it's black right now)

It will start to break up and fall apart. Fall away

Когда наступил вторник, я практически ворвался в кабинет моего психолога в нетерпении нового сеанса. — Тайлер, рада тебя видеть, — сказала доктор Ренна, подняв брови. Я тяжело вздохнул и погрузился в кресло напротив нее.   — Здравствуйте.   — В чем же причина твоего прихода сегодня? — спросила она.   — Повсюду. Во всем, — мои ноги как можно незаметнее подпрыгивали вверх и вниз. Неосознанно. — Это хорошо или плохо? — М-м-м. Плохо. Определенно плохо. Тревожно. Всё. — Так. Что происходит? Что тебя беспокоит, в частности? — она с интересом и беспокойством наклонилась вперед.   — Джош, — она хмыкнула, ожидая продолжения. — Вчера его не было в школе, — она ждала ещё. — Ему может быть больно или, что ещё хуже, возможно, он в беде. На этот раз она отреагировала эмоциональнее, наклонившись вперёд и поджав губы: — Что случилось?   — Его отец — неисправимый алкоголик. Несколько недель назад он избил Джоша. И, вероятно, он попал в беду в эти выходные. Мне было грустно, и мы поцеловались, и его папа, видимо, забрал его, и с тех пор я его не слышал, и я волнуюсь, что он либо под домашним арестом, либо в ужасном состоянии, либо игнорирует меня, либо всё вместе, — пробормотал я, хватаясь за волосы.   — Эй, эй, не спеши так…   — Я не могу не спешить. Всё слишком быстро. Я так беспокоюсь, и цвета не возвращаются после отрезвления, и это ужасно, и Джош ушел, и это все моя вина, — я глубоко вздохнул. Я задрожал и моргнул несколько раз. — Ладно, на этой неделе действительно многое произошло. Как ты боролся с беспокойством?   — Я не боролся. Я просто чувствовал это. Ощущал всё. Но ничего не предпринимал, — я заплакал.  — Простите.  — Тебе не нужно извиняться, Тайлер. Медленно расскажи мне о том, что произошло, хорошо? Медленно, просто в медленном темпе, — я кивнул. Я рассказал ей о том, в какой депрессии был, и как хотел видеть цвета и чувствовать себя счастливым. Я рассказал ей о том, как мы с Джошем встретились тогда и как это было волшебно и удивительно. Я рассказал ей о том, как проснулся без каких-либо воспоминаний о том, что было после поцелуя. — Думаю, факт того, что я хочу увидеть его, важнее, чем страх, что во мне он не увидит Цвет… — сказал я. Она кивнула, ее брови нахмурились. — Что бы ни случилось, я просто хочу, чтобы с ним все было в порядке. Я понял, что не могу спокойно существовать вдалеке от него. Но ещё хуже быть вдалеке, не зная, все ли с ним в порядке… — Я предпочел бы исчезнуть в воздухе и никогда больше не видеть вообще, чем узнать, что с ним случилось что-то плохое, — добавил я сдержанно.   Она хмыкнула, возвращаясь на свое место. Пока она внимательно изучала меня, ее брови все еще хмурились. — В твоём рассказе, Тайлер, огромная нехватка тебя самого, — наконец сказала она спустя несколько минут.   Я вздохнул. — Не смешно.   — Я понимаю твою заботу о Джоше. Это очень серьезно, и я советую тебе пойти к твоему школьному психологу по этому поводу и высказать ему всё. На данный момент, однако, мне интересно другое… как ты так быстро забываешь о себе. Ты бы предпочел, чтобы он был в порядке, даже если это означает, что не в порядке будешь ты. Ты скорее исчезнешь полностью, чем увидишь, что он пострадал. Это крайне самоотверженно, может быть, даже чересчур, — сказала она. Я тяжело вздохнул. — Вероятно, Вы правы. Я просто не знаю другого себя, не представляю, как вообще можно мыслить иначе. Я был воспитан быть бескорыстным, понимаете? С высокими религиозными убеждениями моей семьи и тому подобным, — она кивнула. — Может быть, я очень бескорыстен с одной стороны, но иногда я чувствую себя излишне эгоистичным. Вероятно, поэтому, я полностью отказываюсь от себя.   — Это интересная точка зрения, Тайлер. Я кивнул. — В одном из наплывов эгоистичности и, кхм, отчаяния в эти выходные… Я, хм, снова навредил себе, — признался я, опустив взгляд.   — Ох. Так, Тайлер. Могу я взглянуть, пожалуйста?   Я подвернул рукав своей толстовки и показал ей пятно на запястье, и большую повязку, покрывающую кожу. Она кивнула и откинулась назад. Я моргнул пару раз.   — О чем ты думал или что чувствовал в тот самый момент и после этого? — Хм. Я думал о том, как ненавижу себя, — я снова моргнул, — и все было так мрачно, я осознавал, что даже не стою того, чтобы существовать… Наверное, я ничего особенно остро и не чувствовал? Поэтому я подумал, что лезвие поможет. Я знаю, что на самом деле это не помогает практически никому, но в тот момент я надеялся на иное… После я почувствовал себя ужасно, заплакал и ощутил пустоту, как никогда раньше, — я снова моргнул, на этот раз дав волю слезам, которые ужасно мозолили глаза. — Хорошо, — она кивнула. Продолжением разговора мы старались найти пути, чтобы я мог справляться с самим собой, когда почувствую, что снова собираюсь пересечь эту линию. Проблема заключалась в том, что я знал, что в такой ситуации я не смог бы помешать себе, как будто застряв на этом чёртовом пути, как будто никакого логического решения не существует.   — Я понимаю это, — сказала она, когда я высказал свои опасения. — Я знаю, что когда ты там, в том тёмном уголке ванной, часть тебя действительно жаждет этого, поэтому всё кажется таким необратимым. Но я призываю тебя копать немного глубже, если ты снова окажешься там, попытайся найти часть себя, которая не хочет крови, — я кивнул. — Даже если это кажется невозможным прямо сейчас. Если ты просто уделишь немного времени, чтобы подумать об этом, откроются другие двери, и ты, возможно, уйдешь от желания нанести вред себе. — Хорошо. Я попробую, — сказал я. Она была права. Всякий раз, когда я оказываюсь в этом ужасном месте около раковины, я не думаю ни о чем другом, кроме как о том, что я хочу сделать. Но если бы я просто позволил себе подумать о своих желаниях в течение одной, такой важной секунды, когда это произойдет, может быть, это вернет меня прежнего. Может быть. Если мне есть до этого дело. Я посмотрел на нее. — А что, если мне все равно? — Ты должен придумать какие-то убеждения для себя, чтобы вернуться к прежнему состоянию, чтобы напомнить себе, что стоишь чего-то, и что ты должен заботиться о себе, — сказала она. Я снова кивнул.   — Не могли бы Вы мне помочь, пожалуйста? Она улыбнулась. — Конечно. Я думаю, что в такие тяжёлые моменты ты должен поговорить с кем-нибудь, когда, истощенный, отойдешь от края обрыва. Будь то телефон поддержки или звонок нашей службе экстренной помощи, друг или член семьи… у тебя есть кто-то, к кому можно пойти? — я немного опустился. — Джош был моим лучшим другом. Она кивнула. — А как насчёт семьи? В моём разуме вспыхнул Зак и наш разговор пару дней назад. — Мой брат, Зак. Он протянул мне руку. Вероятно, я должен пойти именно к нему, — сказал я. Она нежно улыбнулась. — Это хорошо. — Да, — выдохнул я. Мне просто нужно было это сделать. Это самая сложная часть. Я мог бы согласиться со всеми этими словами, сделать все возможное для собственной безопасности, но… действительно ли я хочу этому следовать? Я решил сменить тему на Джоша. Говорить о себе — заботиться о себе — крайне изнурительно.   — Что мне делать с Джошем? Мне все еще нужно знать, что с ним все в порядке. Я знаю, что он, вероятно, испугался поцелуя, если он вообще помнит о нем. Как сообщить ему, что все хорошо? Что это нормально, что я не нравлюсь ему как парень.   Она слабо улыбнулась. — Я не могу сказать точно, Тайлер. Но ты должен делать то, что лучше для тебя. И сосредоточиться на своем собственном благополучии. Думаю, если ты протянешь ему руку, выскажешь ему свои мысли, сообщишь, что ты готов быть другом для него, если это то, чего он хочет — и если ты действительно готов справиться с этим, — а затем отпустишь его — ситуация разрешится. — Отпустить его? — это была единственная часть, захватившая моё внимание.   — Может быть. Но то, на чем вам нужно сосредоточиться — разговор лицом к лицу. Таким образом, ты сможешь найти некую цель и, возможно, счастье внутри себя.   Я медленно закивал. — Наверное… Джош делает меня безрассудным в плане чувств. Но ещё нас связывают действительно хорошие моменты, как друзей. Но просто друзей, вероятно, будет недостаточно, поэтому я всегда буду пересекать линию безрассудства, — признался я, покопавшись в голове. — Но, отпустить? Уйти от него? Это безопаснее, конечно, но это… мрачно, грустно и подавляюще… Она грустно улыбнулась. — Ты должен найти баланс между двумя крайностями. Даже если ты не отпустишь его полностью — независимо от того, как отреагирует Джош — небольшое пространство между вами поможет разобраться, так что хотя бы тебе будет более комфортно.   Я невесомо вздохнул. — Хорошо… это звучит хорошо, — я почувствовал себя в некоторой степени побежденным. Впрочем, нет, не так. Как будто я смогу, наконец, взять контроль над своей жизнью, с помощью доктора Ренны, вместо того, чтобы всегда безрассудным плыть по течению. Кто-то наконец встряхнул мои плечи, отделяя хорошего меня от плохого, помогая мне.  После нашей встречи я был морально истощен. Я намеревался пойти за помощью с ситуацией Джоша, но на мне самом мы сосредоточились больше, чем ожидалось. Терапия принесла мне пользу — лично мне. Хоть я и не был уверен, как же, черт возьми, собираюсь уравновесить свою жизнь. Но теперь я был определенно спокойнее. Мне нравились разговоры с доктором Ренной, хотя иногда они могли быть тяжёлыми. Она всегда, казалось, задавала правильные вопросы и шла по стопам проблем в том направлении, откуда я их не ожидал.   Я не знал, что делать дальше, но чётко осознавал, что больше не хочу скитаться между крайностями до ужаса сильных чувств и их полного отсутствия. Я был несчастен, и я знал, что так или иначе, я должен это исправить. Возможно, Джош не самый лучший помощник в этом. Если бы что-то было действительно неправильно, я бы, наверное, уже понял это. Может быть, я мог бы всю оставшуюся часть недели существовать медленно и осторожно, стараясь больше думать о самом себе. Или, может быть, не мог. Потому что, когда я вернулся домой, у обочины стояла машина, в которой кто-то сидел на водительском месте — по-видимому, поджидая? Когда я подошел ближе, то тут же заметил, что его лицо было черным и синим.