Семья

Ненависть баснословно близка к любви, и оба этих чувства означают одержимость. Слишком сильно подавляемые страсти иногда перекидываются в свою противоположность.(с)

***

Холодные северные звезды блистали на небосводе россыпью созвездий. В низине пахло почти морозной свежестью, а кое-где, под стенами заброшенных домов и толстыми стволами редких насаждений еще не растаяли залежи весеннего снега. Синяя ночь украшала глухую деревню смутным великолепием атмосферы средневековья. Два скитальца нарушали гробовой уют спящей местности. Две потусторонние тени брели вдоль мозаичной брусчатой дорожки. Одна из них плотно примыкала ко второй, смыкаясь в единое целое и очерчивая конуры одного горбатого путника на фоне тротуарных плит. Гарри тащил свой триумфальный балласт по-всякому; сцепив руки на пояснице, перебросив через плечи, наконец, просто тянул за одежду тело, позабыв о существовании левитирующих чар, наверное, давно бы замерз, если бы не эта ноша. Темная, но уже не опасная ноша. Колдун был будто поражен неизбежным, медленным, загадочным проклятием, его магия еле тлела в углях всесожженного нутра. Гарри чувствовал этот агонизирующий пожар чужой оболочки. Слабеющий юноша напрягал натруженные мышцы, переплетая пальцы на растянувшемся воротнике своего скверного убийцы, в рывке превозмогая остаточное расстояние до пункта назначения. Впервые ощутив боль в районе диафрагмы и коленном суставе, Гарри дохромал до низенькой металлической калитки, бросил вражье тело наземь и пнул пару раз. - Какой же жирный, чертов Том! – волшебник затянул его за шиворот во двор. – Ты узнаешь этот дом? – еще раз пнул из-за того, что наглый Лорд не удосужился даже открыть глаза. В рваной эйфории узнавания, издаваемые Гарри звуки в сокращении гортани и лимфатических узлов вряд ли походили на хихиканье маньяка, зато скрежет зубов слышался четко. Невысокое имение напоминало кукольный домик с треснувшими оконными рамами и пыльными занавесками. Гарри скрыл двор всеми щитами невидимости, которые только знал. Он доковылял к перекошенному крылечку, таща за собой безвредного монстра. - Здесь очень мило, да? Мы оба питаем к нему взаимную симпатию, правда, Том? - грубо захватив безвольное тело врага, Гарри вволок его в прихожую. - Не смущайся, проходи… Как раз в дверном проеме Гарри споткнулся о валяющегося гостя и в знак хозяйского радушия пинал его от двери до стенки узенького коридора. Реддл подал признаки несогласия, извиваясь под ударами твердых ботинок, слишком по-змеиному. Тогда, уже у прохода в гостиную, Гарри упал на колени, развернув тело навзничь, сжал ладонь на вражьем горле, впившись ногтями в пластилиновую кожу, вмазал ему по лицу, потом еще и еще, и еще много раз, пока рука не онемела, пока не показалось, что у Темного Лорда уже отвалилась башка. Однако, нет. Колдун неизменно закатывал глаза под верхнее веко и дергал головой, но не вправо-влево, а как-то диагонально, как когда-то имбецильный Дадли, едва учуяв зловонное дыхание дементора рядом со своей душонкой. Гриффиндорец наклонился ниже, сцепив пальцы на челюсти немощного оппонента, заставляя того смотреть на себя, для пущей убедительности он идиотски улыбнулся Волдеморту: - Ты - все, что осталось у меня, Томас. Я не мог тебя там оставить. Понимаешь? Ты теперь мое все. Подохнешь здесь, со мной, чтобы я видел, слышал твой последний вздох... Знаешь, когда в детских сказках злодей умирает, то обнуляет все свое поганое колдовство и те, кого он зомбировал оживают... Глупости, правда? Гарри оставил пока Лорда в покое, привстал, чтобы оглядеться в зале. Мучительно прищурившись сквозь треснувшие очки, прислушиваясь к пустоте, улавливая обонянием скупой набор ароматов прошлого. Как тут стерильно и хорошо, памятно и горько, будто все параллели магнитных полюсов пересеклись в этом доме, сделав его некой мистической территорией могильного генеза, где преобладал запах казни, спустя столько лет свежий, будто вчерашний. Запах казни и страсти, запах счастья. Гарри ухватился за одежду неестественно выкручивающегося Тома, будто отмечая, что он тоже должен быть здесь. Как первооснова, как зачинщик. Будто все к этому и шло. К этому моменту истины и прозрения. Они здесь вдвоем как когда-то. И в этом нет случайностей, в их присутствии здесь раскрывался сакральный замысел. - Да, я знаю, Том. - обреченно покачал головой Гарри. - Я знаю. Они все мертвы. Зато ты жив. - прошептал, - Зато ты есть у меня. Впечатление от пребывания в этом доме сродни наркотическому опьянению, если бы Гарри не душили рыдания и не щипало в переносице. Все здесь в жутко запущенном, упадническом состоянии, являлось таким дорогим, родным, сентиментальным. Здесь жили и умерли его родители, отсюда все началось. Здесь словно звенели цепи неумолимой жажды власти, осколки разбитого пророчества, раздавленной игрушечной погремушки и шелест материнской молитвы. И поныне тут витал причудливый призрак наития судьбы, дух рока, сплотивший именно в этой временной плоскости жизнь и смерть, отвагу и защиту, любовь и жестокость. Пребывание здесь вместе с Волдемортом спустя семнадцать лет, вернувшимися с войны, казалось не просто символично, но фаталистично, неотъемлемо. Около часа Гарри бродил по дому, скрипел просевшими половицами, заглядывал в тумбы, шкафы, пока не выяснилось, что прошел не час, а гораздо больше времени и, что рассвет уже завязал светло-розовую пуповину восточного горизонта. С той же стороны восхода небесного светила в периметре внутреннего двора расположилась длинная мансарда с видом в сад, где на ветвях плодовых деревьев выскочили подогреваемые утренним солнцем, первые, нерешительные почки. Гарри попытался выйти в сад, но на улице ему постоянно слышался свист летящих заклинаний и кошмарные вопли. Ему стало немного стыдно за свой страх, однако, он предпочел не покидать укрытия, словно дом стал специфическим окопом. Следующими целями хозяина стало разведение огня во всех существующих каминах сего слякотного, сырого помещения. Большой камин в зале разгорелся по мановению палочки. Панорамное окно в просторных сенях не имело стекол, на полу и стенах около него расцветала плесень из-за постоянного воздействия снегов и дождей, свободно гуляющих в доме. Гарри устранил данный недостаток. Старинный ковер как универсальный пылесборник служил причиной затхлого воздуха. Скудные познания Гарри в чистящих чарах все же кое-как обновили ковер. На кухне, смежной с гостиной, сервировка, приборы, хрустальная посуда, - все осталось в нетронутом виде. Столешницу кроме пыльного наслоения украшала ваза со стручковой икебаной. Гарри взмахнул палочкой и сухоцветы преобразились в то, чем были в далеком прошлом - в три оранжево-тигровых лилии. - Пожалуйте в мое скромное жилище, Ваше Темнейшество. - Гарри вернулся в зал, чтобы пнуть говенного злодея. - Понятное дело, ты не ожидал, что бузинная палочка может творить еще что-то доброе. Вижу, Реддл, тебя так и покрутило от удивления. Гарри наступил на вражье тело, направившись вверх по лестнице, продолжая молоть вздор, фыркая на свои же несуразные фразы, разбавляемые переходами от смеха к слезам и наоборот. Гарри показалось даже забавным осознание того, что именно так ведут себя душевнобольные. На втором этаже спальная и ванная комнаты давно просили заняться имущественным вопросом. Исключительно в детскую юноша не зашел, ибо побоялся превращения своего мозга в дикую психопатическую субстанцию, окончательно деградировать. После наведения порядка, спальня оказалась не лишена аристократической роскоши чистокровных. У фронтальной стены резное трюмо, боковой камин в углу с парой кресел-качалок, где, возможно, молодая мама укачивала своего малыша, а после относила в детскую комнату, когда он был еще грудным, потом приходила в супружескую обитель, где ее дожидался верный муж. Гарри с нежностью отследил ее маршрут, жаль только голоса родителей больше не звучали в его голове как раньше. Он по-хозяйски затеплил пламя в камине, завидев широкое ложе, тут же упал на отбеленные заклинаниями простыни и моментально погрузился в нарколептическую дремоту. Истошный вопль. Он не сразу понял, что это наяву, а не в памяти. Осознание чего-то ужасного просверливает отверстие в черепе от виска до виска. Внезапный шум, грохот снизу. Гарри подскочил с постели, при бегстве на первый этаж успел отсортировать кучу мыслей: авроры нашли их, Темный Лорд снова при силе, стена обрушилась, мордред! Грандиозная паника! Паника, выученная наизусть. И черный маэстро – сокровенный трепетный страх вел его за руку. Вот сейчас он выхватит финальную третью Аваду? Несясь по лестнице, Гарри встал как вкопанный, вцепившись в перила. Черный маэстро его души перебирает многострунность нервов. Видимо Волдеморт счел подходящей затеей карабкаться по ступеням, но, как оказалось, слетел вниз. Видимо, решил, будто эта та октябрьская ночь, когда можно убить героя, стоит лишь доползти наверх. - Что же ты такой неугомонный, Томас? - заорал Гарри, убедившись, что Лорд жив, спустившись к нему и прощупав пульс. Гарри сгоряча врезал не единожды по наглой змеиной морде, несмотря на то, что там и так было порядочно ссадин и кровоподтеков. И только сама ненависть, как яркий маяк в море ночи. Белоснежная, чистая, кристальная ненависть во вселенской мгле. Ослепительная, безукоризненная ненависть, она вовсе не черная. Черна лишь пустота. Он, Волдеморт, по-прежнему играет на нем реквием, как на испорченном инструменте, заставляя паниковать теперь из-за того, что победитель может потерять еще и этого ручного монстра. Его личного палача. Что же это такое! – возмущался молчаливо Гарри, подхватив тело под руки, прижимая к своей груди, осознавая, что не просто держит его, а крепко обнимает в попытке унять непреоборимую дрожь Темного Повелителя. Проходит некоторое время. Паралич отступает, отпускает, унимается, как и безумие Гарри. - Почему ты такой? - говорил Гарри не о приступах болезни. - Почему ради власти ты смог дотянуть свое дряхлое тельце аж до восьмой ступени? - он посмотрел с мальчишеским осуждением, что змей просто отключился, уснул с чуть приоткрытым ртом и просветом белка между век. - Ради власти. Не ради меня. Бесовские инстинкты приказали Гарри тянуть коматозное тело с собой. Он с усердием пробирался по лестнице, слегка пошатываясь, держа равновесие, на каждый шаг перекидывая тело Волдеморта то на одно, то на другое свое бедро. - Да. С чего бы тебе что-то делать ради меня? - вдавался Гарри в рассудочную полемику по пути. - А ведь я был твоей идеей-фикс долгое время. А теперь ты даже не узнаешь меня. Или притворяешься? Ты же у нас с хитринкой, гадкий Реддл? Чертов Реддл, ты до чертиков меня напугал. Они втиснулись между створок двери в спальню, чудом дотянулись к изножью постели. Волшебник укрыл простыни выпорхнувшим из кончика палочки одеялом, уронив немощного колдуна на пол. Все таки Реддл оказался весьма тяжелым не только черным колдовством, но и увесистой тушей! - злобно думалось Гарри, когда он вновь перехватил ношу. Он уложил убогое тело на колючее покрывало. Тело легло неровно, пытаясь съехать набок и свалиться с постели, Гарри всячески придерживал его и укладывал в правильную для лежания позу. Поттеры зачали избранного здесь. И тут вот Том Реддл, владеющий всеми дорогими вещами Гарри, а теперь еще лежащий на этой церемониальной кровати. - Отлично, Томас. - прокомментировал Гарри, наконец, справившись, развернув на спину лордов стан. Отдышавшись, согнутый около ложа, он, что было духу, саданул кулаком в живот Реддла, тот захрипел: - Ну-ну. Тише. - схватился Гарри за его тонкое горло, - Это же почти приятно. Признай. Когда красные глаза безотчетно закатились под веки, Гарри разжал ладонь. Прощупал, однако, пульс. Не переусердствовал ли? Он уже категорически близко подошел к обрыву, под которым расцветала алчущая бездна, потому что осознал, что отсрочил свой неудачный суицид во имя созерцания того, что на дне той бездны. Среди астральной ненависти, всевластного ужаса, бесчинствующей войны было дно, где он хотел видеть Волдеморта таким. Таким как сейчас. Зависимым. Нет. Зависимым от милости Гарри. Чтобы отделаться от наваждения, хозяин занялся облагораживанием жилья, подспудно держа эту блаженную и абсурдную мысль там же, на дне, на дне своего воображения. Он реанимировал ванную и настроил канализацию при помощи магии. Зеркало над ракушкой умывальника он просто обратил в пыльцу. Вряд ли когда-либо оно понадобится. Сперва волшебник скинул свою пропитанную смертью одежду, осмотрел новые раны, вездесущие раны. Коленная чашечка была черно-бордовой, контур ребра очертила иссиня-лиловая полоса, от сгиба локтя к предплечью пролег резанный волнообразный зигзаг. Гарри призвал Акцио все имеющиеся зелья в доме. Их насыпалось выше ожидаемого. Среди прочих не различимых по цвету и запаху варев, в семейной аптечке отыскалась и настойка бадьяна, весьма кстати, но, наверное, уже не пригодна к использованию за сроком давности. А вдруг "старшая" палочка придаст зельям былое качество? Поэкспериментируем. Что ж, обычный маггловский спирт продезинфицировал рану на руке и ноге. Гарри поставил увесистый пузырек на каминную полку, предварительно еще и отхлебнув для уменьшения болевого шока. Вправил колено в сустав. Он был рад, что хотя бы начал чувствовать боль. Боль - универсальный напоминатель, в венах опять закипела ярость. И тут спасительным оказалось Акцио-огневиски. Сработало. Бутылки неслись вверх по ступенькам, позвякивая донышками. Закончив с процедурами, Гарри спускался в зал с бутылкой под мышкой. Трезвость после войны немного противоречит логике... - заметил герой, приложившись губами к стеклянному горлышку. Семнадцать лет выдержки, как никак, дали о себе знать, и Гарри тут же все починил, в том числе и ходики над центральным камином, которые оповестили, что времени уже половина второго. Присев в кресло по-боевому, юноша пытался думать где взять пищу, но аппетита вообще не было. Он отхлебнул алкоголь, унося мысли в иное русло. Гарри думал о собственной болезни. Он страдал какой-то маниакальной формой ненависти, даже внушив себе прощение. Разве можно простить Того, кто все отнял, выскреб всю любовь из гарриной души? Подростки всегда мечтали о сверхъестественных чувствах. Таких, чтобы кожу покрывало инеем, а в груди плавился металл. Таких, чтобы сильней любых чар и крепче всякого приворотного зелья. Таких, чтобы укрывали плотно, словно мантия-невидимка, заклинали стойко, как Бузинная палочка и возвращали из мира усопших, будто воскрешающий камень. Чтоб люди, преодолевая зависть, разводили руками, не понимая, как можно выносить такую любовь? Чтобы ничто не развенчало: ни война, прожевавшая любовь архонтовым зевом, ни даже рутинный быт, ни расхищающее мечты диванное уныние сотканное из одиноких ночей. Пронести над пепелищами судеб пылкую влюбленность или бесшабашную страсть. У Гарри ничего этого не было. У Гарри был только враг. Есть. Все еще есть. Здесь и сейчас. Здесь, где смерть не разлучила их. Здесь, где смерть их повенчала. И ненависть спаяла врагов, как любовников, не знающих никого и ничего кроме друг друга. В сенях целомудренной тишины Гарри успокаивался, а после нескольких минут опять погружался в неистовство, его грудь будто разрывала атомная агрессия. Как раз под горячую руку где-то в спальне что-то грохнуло. - Опять, твою мать! - поднялся с кресла юноша. Каждая ступень отзывалась болью, каждая нагнетала гнев приближения. Едва ли от сумасшествия можно отряхнуться как от назойливого комара. Оно циркулировало в обособленной, патогенной среде. Дверь распахнулась, а взмах палочки выкинул стихийную Сектумсемпру в лежащего подле кровати Волдеморта, Гарри не успел выговорить до конца, как заклятие раскрылось невидимыми лезвиями, не понял, как и в прошлый раз, что выговаривал какие-то слова. Маятник качнулся в теневую сторону. Гарри видел кровь впервые после штурма замка, впервые после того, как кровь пропитала его шизофрению насквозь. Стиснув зубы, он завороженно наблюдал за кровью, исторгаемую вражьим телом. И это не было противно. Присев около Лорда, он разорвал остатки тряпок на груди, провел подушечками пальцев по разрезу, загипнотизированный видом крови. Монохромно алая, она слегка искрилась от прикосновений гарриных пальцев, либо кончики пальцев искрили магией. Гарри примостил затылок Реддла в филейной части своего бедра, не сразу вымолвил робкое и тихое "Вулнера санентур", распределяя кровь по бледной змеиной коже, окрашивая ее. Это так отвратительно порочно, что Гарри испытывал нечто схожее с возбуждением. Будто в нем рождалось божество, садистское божество, требовавшее изощренных пыток и жертвоприношений. Разрезы затягивались, а Волдеморт смотрел в никуда, издавал утробные звуки. - Не знаю поможет ли. - призвал Гарри настойку бадьяна, - Лекарству, однако, столько же лет как и мне. Растирая жидкость по кровоточащим рубцам на груди и шее, Гарри все таки пришлось признаться самому себе, что у него была эрекция.