Доброволец

В арендованной таверне было шумно. Сидя на бочке, молодой кифаред пел какую-то забористую песню, а гости подпевали, аккомпанируя себе притопыванием ног и барабаня ладонями по крепким дубовым столешницам. Кое-кто даже танцевал, между делом тиская визгливых подавальщиц, но большинство гостей гуляли по залу, предаваясь общению и обсуждению сплетен со старыми и новыми знакомыми. Нестройные голоса почти заглушали музыку, впрочем, никого из присутствующих это не волновало. Гладиаторы, спонсоры, немногочисленные друзья и приглашённые гетеры, политики, ораторы и поэты, дети обеспеченных родителей, гордо величающие себя золотой молодёжью — все они праздновали окончание Центуриалий и победу Тарквиния. Большинство из них он видел впервые. Тарквиний был в полубреду. Раны, полученные им сегодня, оказались пустяковыми, но усталость и алкоголь туманили его сознание. Словно ведомая кем-то марионетка, он пил, принимал поздравления, смеялся вместе гостями и снова пил, старательно изображая веселье. Ему казалось, он вот-вот сумеет разделить общую радость. Да пёс с ней, с радостью — хотелось почувствовать хоть что-нибудь! Не получалось. Он пытался найти Крессиду, но, как назло, девушка исчезла, и Тарквинию не оставалось ничего, кроме как слоняться среди гостей в надежде увидеть её красную паллу. — Спроси его! — вдруг услышал он сердитый женский голос, а в следующий момент к нему протолкалась дородная матрона в жёлтой тунике, на которую была наброшена жёлтая же оборчатая стола. Из-за широкого пояса и многочисленных оборок женщина казалась ещё более необъятной, а суровое выражение лица и пурпурная лента в волосах выдавали в ней представительницу аристократии. Рядом с матроной смущённо переминался с ноги на ногу упитанный юноша лет двадцати в белой тоге и зелёном плаще, скреплённом дорогой фибулой. Женщина злобно толкнула юношу локтем, из-за чего он скукожился и втянул голову в плечи. — Спроси его, ну? — повторила она, указывая глазами на Тарквиния, но парень так и не смог выдавить из себя ничего членораздельного, и женщина махнула на него рукой. — Скажите, Тарквиний… Вы ведь Тарквиний, чемпион игр, верно? — улыбнулась она и доверительно взяла гладиатора под локоть. — Вот вы такой сильный, мужественный, а мой Корнелий, — матрона сердито зыркнула на смущённого паренька, — совсем ничего не ест! Уж я так стараюсь, так стараюсь, а он? Кушать не хочет, учиться не хочет, маму огорчает! Я уже думала женить его — так он и на это не способен! Невесту выбрала ему: красавица, из хорошей семьи, ну глаз у неё кривой — так ведь не в этом же счастье! Ну скажите, Тарквиний! — Что сказать? — Как это — что? Вы меня хоть слушали? Я спрашиваю, что моему мальчику кушать, чтобы стать таким, как вы! Тарквиний озадаченно взглянул на молодого человека, именуемого Корнелием. Ему казалось, что это какой-то глупый розыгрыш. Вот, сейчас парень засмеётся, хлопнет его по спине (только не по спине — там ведь едва зашитая рана!), поздравит и предложит выпить… Нет, не засмеётся — планшет достал, записывать будет! Тарквиний вздохнул. — Значит так. Пиши: кушать надо обязательно. Лучше всего брокколи. Можно и просто капусту, но брокколи лучше. В сыром виде. Хорошо бы ещё молоком запивать. Но главный секрет в том, чтобы вырастить его самостоятельно, иначе ничего не выйдет. — Что, правда? — удивилась матрона. — А как же! Это ж брокколи! Он силу из самой земли черпает и просто так не отдаст. Если самому не вырастить, можно хоть целую телегу сожрать — не усвоится. — А точно поможет? — усомнился Корнелий. — Результат налицо! — заверил Тарквиний и показал ему свой бицепс. Такой аргумент был принят безоговорочно. — Всё записал? Женщина склонилась над планшетом сына. Гладиатор надеялся воспользоваться этой оказией, чтобы по-тихому уйти, но женщина всё ещё сжимала его локоть и хватка у неё была не хуже, чем у школьного экзекутора. Он оглядел зал, в надежде увидеть хоть какое-нибудь знакомое лицо, но никого, способного помочь не обнаружил. И когда матрона, убедившись в правильности записей Корнелия, в очередной раз произнесла: «А скажите, Тарквиний…», гладиатор всерьёз подумывал о том, чтобы прикинуться мёртвым. Как и всегда, наставник Вергилий появился неожиданно и неслышно. Как-то сама собой разжалась железная хватка матроны, Вергилий ловко вклинился между ней и своим воспитанником, жестом показав ему «никуда не уходи». Кратко обсудив с женщиной и её сыном цены на ячмень и последнюю пьесу Аристофана, он умудрился нагнать на неё такую скуку, что она и сама была рада прервать общение. Когда взгляд женщины затуманился, а глаза начали плавное движение навстречу друг другу, Вергилий цветасто и многословно извинился перед благородной госпожой, и отвёл гладиатора в сторону. — Ты что творишь? Какой брокколи? Какие записи? — прошипел он. — Ты хоть знаешь, с кем сейчас разговаривал? — Не-а. Тарквиний не лгал. Но даже если бы матрона и назвала ему своё имя, он бы не стал его запоминать по причине своей сильнейшей усталости. Единственное, что его сейчас интересовало, это постель — и чтоб никаких посетителей. — Это принцесса Квинтильда, внебрачная дочь императора! — И что? — сонно пробормотал гладиатор. — Ты совсем тупой? Других детей, оставшихся в живых, у императора нет. Как думаешь, кто после него станет новым императором, балда? Правильно, муж этой самой госпожи, легат Валерий. А он — на минуточку! — командующий флотом Империи. Квинтильда помешана на своём сыне, а ты в деревню их отправить надумал?! Брокколи выращивать? Это ж государственная измена! — Какая измена? Император вроде жив и здоров… Был. Сегодня. — Сегодня был, а завтра — как знать? Говорят, он серьёзно болен. Тарквиний вспомнил усталое и измождённое лицо императора, вручавшего ему ритуальный деревянный меч. Было видно, что императора Антония, прошедшего три войны от простого центуриона до главнокомандующего, не слишком радуют гладиаторские бои. Но публика требует зрелищ, и даже император не может обмануть её ожидания. Несмотря на обиду, Тарквинию даже стало немного жаль этого человека. Он ещё не знал, что через несколько лет Квинтильда свергнет своего родителя, чтобы привести к власти мужа. Получив желаемое, она быстро станет вдовой и передаст империю в безвольные руки своего сына Корнелия. Того самого, который назло ей отречётся от власти вообще и уедет в деревню выращивать брокколи. А на просьбы вернуться и управлять государством, ответит: «Что мне власть! Вы лучше посмотрите, какую я вырастил капусту!». И напишет первый в истории трактат о сыроедении. Проведя краткий экскурс в политику, Вергилий покачал головой: — Мне кажется, хватит с тебя праздников на сегодня. Иди спать. Здесь на втором этаже для тебя комната приготовлена. — Но ланиста Флавий просил дождаться его и обсудить условия контракта… — Ага, только контрактов тебе сейчас и не хватало. Спать иди! Пока ты ещё в состоянии передвигаться. Поднявшись по лестнице на второй этаж, Тарквиний с трудом отыскал свою комнату. Внутри было темно и восхитительно тихо. На ощупь добравшись до кровати, он стащил свою тунику и уже собирался рухнуть на перину, когда почувствовал, что находится здесь не один. Мягкие женские руки, украшенные перстнями и браслетами, обвили его шею, а нос уловил знакомый аромат жасмина и пачули. — Ну, наконец-то, любимый! А я уж заждалась, — промурлыкала девушка, увлекая его на постель. — Крессида… — прошептал Тарквиний и уснул на её груди.

*-*-*

Солнечный луч скользнул в комнату и огляделся: ничего интересного. Маленькое, неуютное помещение, потолок низкий, на выбеленных известью стенах — цветочный орнамент. Довольно безвкусный, подумал луч. Даже пол не выметен, как следует: пятна от сажи, вина и чего-то липкого. Эх, а ещё приличная таверна! Луч нахмурился, подхватил горсть пыли и рассеял по комнате. Спящий на кровати гладиатор поморщился, чихнул… и проснулся. — Приснится же такое! — пробормотал Тарквиний. — Представляешь, Кресс… Кресс? Крессиды не было. Вместо неё была смятая постель, головная боль и кувшин воды, заботливо оставленный кем-то на тумбочке возле кровати. Сколько же он проспал? Наверняка пропустил утреннюю тренировку, и теперь Вергилий накажет его по полной программе! Резко вскочив с кровати, он застонал. Голова отозвалась резкой болью, в глазах у Тарквиния потемнело. Желудок дёрнулся, подкатив к горлу, и камнем рухнул на место. Но вместе с болью пришло и осознание того, что теперь он свободен. Ему больше не нужно тренироваться, выступать на арене, выполнять приказы и бояться наказаний. Он свободен, и больше никто не заставит его убивать. Гладиатор провёл пальцами по своей шее и ощутил заживший рубец от ошейника. Попытка встать удалась только с третьего раза, после чего он осторожно сел и припал губами к кувшину. Вода пришлась очень кстати, но, — увы! — быстро закончилась. Спускаться в таверну ему не хотелось, и Тарквиний долго сидел, раздумывая, так ли сильно его мучает жажда или это ощущение — всего лишь иллюзия, вызванная усталостью и переизбытком алкоголя? Возможность лениться оказалась странно непривычной. Одна из привилегий свободы — просыпаться, когда захочется, делать, что захочется, или же ничего не делать, если такое желание возникнет. Например, оставаться в постели весь день! Эта мысль так понравилась Тарквинию, что он вернулся в постель с явным намерением оставаться там столько, сколько сможет. Но в дверь постучали, и этот звук неприятно отозвался в ушах гладиатора. — Кого там холера принесла? Убирайтесь! — крикнул он и зарылся лицом в подушку. — Всенепременнейше! Дверь открылась, и в комнату с любезной улыбкой вошёл хозяин таверны. В руках у него был запотевший кувшин пива. Позади хозяина две подавальщицы тащили корзины с разнообразной снедью. Ароматная уха, свежеиспечённый хлеб, кровяная колбаса и ячменная каша, щедро заправленная луком и шкварками; были здесь и ягнячьи рёбрышки, жаренные в меду, и свежие овощи, редкие в это время года, и квашеная капуста, и даже немного яблок. В животе у гладиатора заурчало. — Всенепременнейше, — повторил хозяин, передавая кувшин в руки Тарквиния. — Закроем несколько формальностей и уберёмся! Не извольте беспокоиться! — Что это? — гладиатор указал на стол, который расторопные подавальщицы уже успели накрыть в его комнате. — Ваш завтрак, разумеется! Вы не спустились в таверну, и я подумал, что вам будет приятнее позавтракать прямо здесь. — Спасибо. Это очень кстати, — сказал Тарквиний и отхлебнул холодного пива. Отломив кусок хлеба, он без лишних уговоров принялся за уху. — Вы наш особый гость. Кстати, как долго вы намерены оставаться у нас? — Недолго. Позавтракаю и пойду. Кресп ещё здесь? — О, господин Флавий ушёл ещё вчера вечером. Просил передать вам, что он возвращается в Неаполь. — Тогда мне лучше поторопиться. — Как вам будет угодно. Тогда я попрошу вас оплатить счёт. — Какой счёт? — Десять тысяч сестерций. Оплата за аренду, еду и напитки. — Десять тысяч?! Вы шутите! Тарквиний поперхнулся и изумлённо уставился на трактирщика. Надежда на то, что это скверный розыгрыш, не оправдалась. Слишком уж серьёзное выражение лица у этого трактирщика. — Вечеринку устраивал Кресп! С него и спрашивайте! — раздражённо бросил он. Завтракать ему как-то резко расхотелось, и вид аппетитно расставленных блюд вызывал глухое раздражение. — Да, но вечеринка была в вашу честь. И, в отличие от вас, господина Флавия здесь нет. — Вы не понимаете, я гладиатор, я не могу ничем владеть! И деньгами тоже. — Разве? — лукаво улыбнулся трактирщик, но улыбка его была уже не столь радушна, как в начале. — Вы теперь свободный и полноправный гражданин. Я уверен, если вы приложите к запястью чипридер, на вашем счету найдётся достаточная сумма. Вам же полагались премиальные выплаты? Ну же, не заставляйте меня звать стражу… Мысленно обругав себя всеми известными ему бранными словами и придумав с десяток новых, Тарквиний перевёл трактирщику необходимую сумму со своего счёта. За десять тысяч он мог приобрести трёх рабов, — если подумать, его самого купили за гораздо меньшую сумму, — и подобные траты не входили в список его планов на сегодня. Хорошо ещё, что призовых денег, полученных за победу, ему хватило. Покончив с формальностями, гладиатор хотел немедленно уйти. Всё в этой таверне раздражало его, начиная от лучезарной физиономии хозяина, и заканчивая цветочным орнаментом на стене. Впрочем, по здравому размышлению Тарквиний решил, что оставлять нетронутым столь дорогой завтрак будет глупо.

*-*-*

Марк Оберин Сулла нервничал. Конечно, он бы скорее упал на собственный меч, чем позволил кому-нибудь усомниться в его мужестве, но вид размышляющего виноторговца сводил его с ума. Какие здесь могут быть размышления? Почётный караул, золочёные доспехи и пурпурный плащ губернатора уже сами по себе должны были указать на серьёзность его намерений, а этот лавочник тянет с ответом! Чтобы скрыть нетерпение, губернатор осушил кубок вина и потянулся к бочонку. Если уж предстоит осада — позаботимся о припасах, подумал он с улыбкой. Этот жест не на шутку встревожил Гая Граэля, не первый год торгующего вином. Марк Оберин выглядел, как настоящий воин, получивший должность губернатора не за красивые глаза. Этот выпьет и бочку, и две, а если понадобится, осушит весь его винный погреб, но без ответа не уйдёт. Безумец! По правде сказать, глаза у него были не такие уж и красивые: серые, льдистые; глаза человека, не терпящего неповиновения. Что ждёт его с Каллисто? Да она зарежет его на свадебном пиру! А может, и раньше. Как тогда оправдываться перед императором? Губернаторы-то не казённые, особенно, в новых провинциях. Его супруга Порция сердито подтолкнула мужа локтем. — Ну, и что ты скажешь? — О чём? — О пирогах, наверное! — всплеснула она руками. — Дочь из дому сбежала, в гладиатриссы подалась, а ты ещё спрашиваешь, о чём речь! — Но, милая, ты ведь понимаешь, её характер… — У вашей дочери талант! — с жаром сказал губернатор. Он поставил кубок и решительно посмотрел на родителей своей невесты. — Я старый солдат и не знаю слов любви. Я многое повидал на своём веку, но ваша дочь — особенная. В бою она свирепа и беспощадна, как дикий кабан! Когда она издаёт свой боевой клич — даже у меня в жилах стынет кровь, а её противники молятся богам. Скажу вам честно: мне бы хоть половину таких воинов в моём легионе, и я не просто завоевал бы Галлию, я бы Карфаген разрушил! Она фурия и гарпия в едином лице! Но в душе она — нежная фиалка, — быстро добавил Марк. — Ой, вы такой романтик! — прослезилась Порция и крепко обняла героя галльской войны. — Гай, скажи! — Давайте за это выпьем! «Узнаю семейное сходство», — подумал губернатор, с трудом переводя дыхание в могучих объятиях тёщи.

*-*-*

Увидеться с Флавием Тарквиний не успел. Вальяжный стражник, охраняющий вход в амфитеатр, сообщил, что господа из школы Креспа уехали ещё утром, поэтому остановиться в гладиаторских бараках амфитеатра Тарквиний не сможет. Возвращаться домой ему не хотелось, и он решил навестить Крессиду. Покружив по улицам столицы, гладиатор понял, что столица — далеко не тот уютный городок, вроде Неаполя, где он провёл почти всю жизнь. Поначалу ему нравилось разглядывать красивые здания и величественные храмы, гулять по тенистым зелёным бульварам и цветущим садам, слушать журчание фонтанов и выступления ораторов на Форуме и до хрипоты спорить с уличными торговцами о цене какой-нибудь безделушки. Ему нравились разноцветные толпы людей, в которых можно было увидеть одновременно рабов и торговцев, ремесленников и жрецов, и даже аристократов и воинов. Однажды ему показалось, что в небе мелькнула воздушная колесница инопланетников, но, поскольку воздушных колесниц ему видеть раньше не доводилось, то и уверенности в своём предположении Тарквиний не имел. Оказавшись на Базарной площади, гладиатор быстро забыл о небесном видении. Он окунулся в шум и толчею, где ему немедленно оттоптали ноги, обругали и чуть не оглушили какофонией запахов. Многочисленные нищие напоказ выставляли свои увечья, тянули к нему грязные руки, поэтому, когда гладиатору удалось выйти на относительно свободное место, он был почти счастлив. Группа зевак окружала старого певца, что сидел на старой циновке, расстелённой прямо на земле. Аккомпанируя себе на цитре, он пел, и песня эта показалась Тарквинию странно знакомой. Однажды порастёт травою Песок, политый щедро кровью Таких, как ты и я. Тогда спляшу я тарантеллу У самых школьных врат! О, как я буду рад! Под звон мечей мы кровь пролили, Смеялись вместе, вместе пили И стал ты мне как брат. Давай же спляшем тарантеллу У самых школьных врат! Нам нет пути назад! Нас презирали, нас любили Пускай недолго — но мы были! Мы тешили ваш взгляд. Со смертью пляшем тарантеллу От самых школьных врат! Садитесь в первый ряд! Нас не сломить мечом, стрелою, Огнём, водой и волей злою — Свободу не отнять! Ещё мы спляшем тарантеллу У самых школьных врат! Героями баллад. Что впереди, что за спиною, Что огорожено стеною? Пустите! Но нельзя. Один — пляшу я тарантеллу У самых школьных врат. Несмотря на весёлую мелодию, песня звучала грустно, и зеваки расставались с монетами неохотно. Сам не понимая зачем, Тарквиний протолкался к певцу и бросил в его корзинку пять золотых сестерций. При ближайшем рассмотрении певец оказался не таким уж и старым: просто волосы его были совершенно седыми, а то, что он поначалу принял за сеть морщин, оказалось многочисленными шрамами. — Спой ещё, — попросил Тарквиний. — А, гладиатор! Вольноотпущенник, — понимающе улыбнулся певец, одарив его цепким и пронзительным взглядом. — Послушай доброго совета: не оставайся в столице. Рим не место для таких, как мы. — Что? — За кошельком следи! — сказал он и медленно поплёлся прочь. Тарквиний машинально хлопнул себя по кошельку и ухватил за руку чумазого мальчугана, который пытался незаметно отвязать его от пояса. Мальчишка отчаянно дёргался, но вырваться не мог и в итоге обречённо заскулил. Гладиатора это развеселило. — Вот, правильно. Кричи погромче, и мне будет легче найти стражу. Знаешь, что ворам отрубают руки? — А что мне тогда делать? — разом посерьёзнел парень, нутром почуяв деловой разговор. — Ты знаешь дом губернатора Максимилиана? — Из Неаполя? Знаю! — Проводи меня к нему. Проведёшь — отпущу.

*-*-*

Встретиться с Крессидой ему удалось только вечером. Уставший и проголодавшийся, Тарквиний сидел на земле, привалившись спиной к забору, когда к воротам поместья прибыл хозяйский паланкин. Восемь рабов-носильщиков смиренно ждали, пока личная стража Крессиды открывала ворота и отгоняла прочь незваного посетителя. Шум привлёк внимание девушки, и она недовольно выглянула из-за бархатной занавески. — В чём дело? — нахмурилась она, — О, Тарквиний! Лицо её просветлело, и она жестом подозвала гладиатора ближе. — Ну и где ж ты пропадал? Заставил меня волноваться! Быстро в дом, сейчас я пришлю слуг, они помогут тебе привести себя в порядок и подберут что-нибудь из одежды. Времени у нас немного, Семпронии устраивают званый ужин. — Крессида, я хотел… — Ах, милый, давай поговорим позже? Мне нужно ещё переодеться. Он смотрел на неё — величественную и прекрасную, любимую и недоступную — и не мог не подчиниться. Крессида посещала театры и дружеские вечеринки, ходила на диспуты ораторов и спортивные игры, участвовала в благотворительных охотах, Тарквиний же был её тенью. Он сопровождал её в поездках, делил с ней ложе и всё больше ненавидел столицу. Ему казалось, что этот город похож на огромный бордель. Грязный, порочный и очень дорогой. Призовые деньги медленно, но верно исчезали. Тарквиний грустил без тренировок, и даже ехидные комментарии Вергилия теперь казались ему более искренними, чем все восхищения Крессиды и её многочисленных друзей. И всё же, без неё он больше не мыслил своего существования. Крессида стала его смыслом жизни, его светом, его воздухом. Иногда он уходил в город и с тоской наблюдал за парнями из городской стражи или бравыми легионерами, отмечающими увольнение. Он выискивал их в толпе, в трактирах и борделях; смотрел на них, как смотрят в истекающее солнцем небо, и мечтал обратить время вспять. Ах, если бы он не победил тогда на играх! Смерть на арене, под аплодисменты многотысячной толпы казалась ему привлекательной, как никогда. В один из дней вернувшись в поместье, Тарквиний сразу почуял неладное, но почему-то не удивился. Молчаливая рабыня провела его в зал, где Крессида ужинала в обществе молодого парня. На вид ему было не больше двадцати лет. Русые волосы непослушными кудрями спадали на плечи, а юное, ещё не тронутое растительностью лицо вполне могло принадлежать сыну какого-нибудь аристократического рода. Вот только рабский ошейник и хорошо развитая мускулатура, видимая даже через тогу, говорили о другом. Крессида не любила менять предпочтения. При виде Тарквиния парень встал со своего ложа и чуть растерянно посмотрел на Крессиду. Девушка поставила кубок с вином, приподнялась на локте и весело помахала вошедшему. — Тарквиний! Как хорошо, что ты зашёл! Вот, познакомься: это Сильвио. — Гладиатор, — понимающе кивнул Тарквиний. — Он из школы Гая Сульпиция. Помнишь, я тебе о нём рассказывала? Очень перспективный мальчик. Всего три месяца как полноправный, а его уже приглашают на игры в Сиракузах. Я тут подумала, почему бы тебе не поделиться опытом? Я могу договориться о совместных тренировках. Тарквиний смерил перспективного мальчика ненавидящим взглядом, и Сильвио неловко выбрался из-за стола. Он чувствовал напряжение, возникшее между этой парой, и принимать в этом участия не хотел. — Я… отойду. Приятно познакомится, Тарквиний, — виновато бросил он и поспешил к выходу. Проводив его глазами, Тарквиний подошёл к патрицианке. Было странно видеть её в обществе другого мужчины. Её, такую красивую, нежную и величественную, что занимала все его мысли. Он смотрел в её бездонные голубые глаза и понимал, что за всё это время она не изменилась ни на йоту, и, скорее всего, не изменится никогда. Она всегда будет такой же прекрасной и недоступной, а ему придётся смириться с этим, если он и дальше хочет быть рядом с ней. Тарквиний медленно подошёл к Крессиде и сел на пол у её ног. Это и есть его место — последние десять лет, — внезапно понял он. Вопреки здравому смыслу, его это не огорчило. Так устроен мир: кто-то всегда наверху, иным же судьбой уготовано сидеть у их ног. И может ли быть что-то лучше, чем вовремя найти своё место? — Кресс. Нам надо поговорить. — И о чём же? — Я так больше не могу. Я хочу вступить в городскую стражу. Или добровольцем в легионеры. Мне нужно какое-нибудь занятие! — То есть я тебя больше не занимаю? Я для тебя ничего не значу? — нахмурилась девушка. — Дело не в этом. Просто этот город… Я задыхаюсь в нём. Прошу тебя, давай убежим! Вместе, только ты и я, — с надеждой сказал Тарквиний. Крессида тихо засмеялась. Её золотые украшения тихонько зазвенели, и казалось, что даже они смеются над незадачливым любовником. — И как ты себе это представляешь? Я должна всё бросить и поселиться где-нибудь в деревне? Свежий воздух, козы и свежий навоз — так, что ли? — Ну почему сразу «навоз»? Можно работать где угодно. Да я и не заставил бы тебя работать! Мы можем уехать… В какой-нибудь маленький город. Открыть своё дело… — Давай, иди! После всего, что между нами было, оставь меня одну! — Да я уж заметил, как ты страдаешь от одиночества! — вспыхнул Тарквиний, вспомнив Сильвио. Ах, Сильвио! Ещё одно глупое дитя, летящее на пламя… — Ушам своим не верю! Ты ревнуешь! Ты ли это? — А что, не должен? Кто я для тебя, Крессида? Очередная игрушка? Я люблю тебя и любил всегда. Я жил твоим именем, сражался ради твоей улыбки, я мечтал о свободе, надеясь, что это позволит нам быть вместе. И вот я свободен. Вот только больше тебе не нужен… — А ты ничего не путаешь? — усмехнулась Крессида. — Ты сам не знаешь, чего ты хочешь. Сражался он, ради улыбки! Да я в жизни не слышала ничего смешнее! Ради себя ты сражался, чтобы не сдохнуть раньше времени! Вспомни, каким ты был лет десять назад! Ты горел, ты жил! Каждый твой день мог стать последним, и ты проживал его со страстью. Во что ты превратился? Ах, Тарквиний! Ах, чемпион! — иронично протянула она, — Знаешь, мир не вертится вокруг тебя одного. Хочешь — уходи. Жалеть не буду. — Да, — с горечью сказал Тарквиний. — Ты не будешь жалеть. А я — больше не идущий на смерть. Спасибо, госпожа. Ты была добра ко мне. Тарквиний миновал коридор, украшенный колоннами и светильниками, и вышел в атриум. Здесь было свежо и свободно. Ночной зефир покачивал ветки мирта, журчал фонтан, и на поверхности бассейна жёлтая луна перемигивалась со звёздами. Гладиатор поднял голову и долго смотрел в небо: ему чудился терпкий запах вереска.