Несравненное право

Доселе Гимли не так-то много и приходилось странствовать, почитай, в юности из Железных гор в Эребор, да досюда дошел с папашей – вот и все путешествия. Потому как все то, что за три дня пути окрест Эребора объезжать приходилось, так то родное и знакомое, какие ж это странствия? Однако пока с папашей до эльфийского Ривенделла добирался, вроде как и в жизнь путевую втянулся, и немало лиг за день они оставляли позади, даром, что невеликого роста по сравнению с некоторыми долговязыми и длинноногими, вроде эльфов да людей. Вот и теперь душа прямо рвалась вперед: покрывать расстояния ровным неутомимым гномьмим шагом. Да только приходилось приноравливаться к самым малым участникам их похода, и еще недовольства ими, недотепами медлительными, не казать. Первые дни Гимли отчаянно боялся заговорить с хоббитами, потому как беспременно тянуло посюсюкать и дать сбереженный кусочек сахару. Доселе с почтенным Бильбо да с его племянником говорил только папаша, отчего выходило большое облегчение. Теперь же самому приходилось присматриваться и приглядываться всячески: что за народец такой, какого нраву? Через пару дней пути он нашел себе место рядом с Хранителем кольца и его другом. Во-первых, оба не слишком-то большие любители поговорить, а сие – достоинство великое. Потому как двое других невысокликов трещали беспрерывно, как сойки, отчего - как с изумлением успел убедиться Гимли - даже и гномья голова, которая с камнем в прямом родстве, вполне себе начинала гудеть. Во-вторых, рядом с ним самим уж точно никакой лиходей, остроухий, к примеру, не подкрадется и вражеское сокровище не уведет. А в третьих, Сэммиум, друг Хранителя, показался Гимли самым разумным из четырех невысколиков. Небось, успел подумать и о еде, и о теплом укрывище, и о носках, и о соли, и даже о табачке. С таким-то и дело приятно иметь, и в долгом пути веселее, не то что с некоторыми лесными пнями, которым будто бы и есть-пить как не надобно. Сопровождавший их эльф, по правде, тоже не был особым болтуном. Чаще всего шел неподалеку бесшумно, как ходят охотники, скрадывая дичь, а если и говорил с людьми или магом, то вполголоса, в десяти шагах не разобрать. От них всех Гимли держался подальше, хотя Гэндальфа-то, конечно, видел и знал, да и как не знать, коли он в Эребор хоть раз в дюжину лет да наведается. А как наведается – так и начинается потеха: лучшее пиво с дядькой Даином, папашей и прочими из Компании повыпьют, все прокурят, куролесят до утра так, что вся Гора ходуном ходит. Да вот только отец про мага этого много чего такого рассказывал, что Гимли себе на бородищу мотал. Дескать, с ним никакого особого обращения не надобно, кроме одного: держаться подальше. Потому как только ему на глаза попадись, а там вовсе забудешь за чем шел и побежишь его волю выполнять. Вон, кольца-то злодейского Хранитель грустный идет, глаз не поднимает. Уж наверняка не мечтал всю жизнь о таком, чтобы к самому черному врагу в пасть тащиться, да еще и врага этого украшеньице любимое на себя навесить. Так что ежели Гэндальф что от Гимли хотел узнать – гном отвечал со всем почтением. А чтобы самому подойти – нет уж, благодарствуем, и тут неплохо.. Тот из людей, кто вел их по расстилающейся до гор равнине, был королевского рода, хотя и сущий бродяга на вид, даже хоббиты его Бродяжником величали. Однако Гимли одного такого еще в отрочестве повидал: короля, ушедшего за своим королевством, и королевство это добывшего. Пока шли, приглядывался и к человеку – как идет, да как караул несет, да как вглядывается-вслушивается в степные отзвуки. Интересно ведь, каковы люди древней королевской крови бывают. Присматривался, одобрительно хмыкал в бороду, выходило, что с этим вполне можно дело иметь – не маг какой, колдовать да чары наводить, прямой человек и благородству не чужд. Другой из людей, воин из далекого Гондора, не нравился гному почти также, как и эльф. Однако если эльф хотя бы вел себя вежливо, хоть и отстраненно, как оно и полагается не любящим друг друга соседям, вынужденным сохранять видимость добрых отношений, то этот человек с самого начала похода делал вид, что гнома вообще не существует. Подходил к хоббитам, заговаривал с ними, разглядывал как диковину какую. Пялился и на эльфа, расспрашивал того об эльфийском житье-бытье, рассматривал оружие, которое эльф ему, впрочем, в руки не дал. Отговорился, что эльфийские, дескать, клинки, привыкают к одним рукам. Гимли только усмехнулся в бороду: оно конечно да, нечего каждому встречному-поперечному проходимцу оружие лапать. Но вот поверить в то, что эльф может слышать металл своего клинка, – это уж слишком будет. Не гном небось, а самый что ни на есть остроухий, которому положено травки-цветочки, козявок там всяких ведать, а вовсе не сталь. Гимли даже придумал, что ответить надоедному человеку, ежели тот захочет и его секиру к руке прикинуть. Однако тот с гномом знаться не пожелал и секиру не выпрашивал, ну так сын Глоина в свою очередь из-за этого вовсе не опечалился. Невелика честь – этакие знакомства для гнома его рода. После двух седмиц пути хоббиты начали жаловаться, дескать, спать холодно, лежать жестко, горы все еще во-о-он где, а еды свежей и вкусной нет как нет. Гимли отмалчивался: его самого две недели на ногах утомить не могли, да и хлебово Хранители проворили вполне по гномьим меркам съедобное. К тому же горы приближались, хотя далеко не так быстро, как ему бы хотелось. В отличие от некоторых своих спутников, гном знал, что впереди их ожидают не какие-нибудь там холмы в три гномьих роста, которые за полдня перевалить можно не запыхавшись, а исконное царство его народа. Оттого, видать, и прибавлялось бодрости. Все-таки странные они все существа, что люди, что хоббиты. Говорят о каких-то там картах, когда ориентиры у них, можно сказать, перед носом поставлены, не промахнешься. Прислушался, как невысоклики у волшебника выспрашивали, дескать, что за горы, да и вмешался. Каждую гору по имени назвал, чтобы не думали, будто гномы утратили память о славных деяниях прошлого. А уж когда узнал, что и Келед-Зарам доведется увидеть, тут и вовсе загордился. Славен тот из гномов, кто заглянет в священное озеро, принесет удачу и себе, и всему роду. Так что не так уж и зря в поход этот пустился, а то, по правде сказать, успел про себя пару раз подумать, что отряд вполне и без гнома бы как-нибудь обошелся. Ну и эльф, конечно же, промолчать не смог. А то как это вдруг гном решился о славе да величии своего народа молвить? Тут же припомнил, дескать, в стародавние времена вот на этом самом месте жили эльфы, да не просто жили, а еще и наделяли жизнью камни вокруг. Гимли-то смолчал конечно, только усмехнулся криво. Невежливо перебивать говорящего, да только не могли эльфы в камень жизнь вдохнуть, не приспособлены они потому как к такому делу. А вот то, что гномы, с коими эльфы те давно исчезнувшие во времена далекие дружили, камни этой земли узнали да услышали – это да, это он и так знал, без эльфийских побасенок. Хотел было уже просто украдкой двум хоббитам на ухо рассказать, а потом посмотрел на измученное строгое лицо Хранителя, на его спотыкающегося друга, да и промолчал. До того ли им в таких-то тяготах? Как стали устраиваться на дневку, эльф отчего-то вдруг рядом оказался. Облюбовал себе куст, склонивший ветви чуть не до земли, да и улегся поверх тех ветвей. Между прочим, куст был колюч изрядно, однако лесного эльфа, видать, трогать не стал. Гимли только позавидовал мельком: самому-то пришлось разложиться на жесткой мерзлой землице. Конечно, об гномью кольчугу какие хочешь колючки пообломаются, но вдруг одна особо зловредная таки меж звеньев влезет? Нет уж. Сон однако не шел. Поначалу все косился на незваного соседа, а потом и вовсе подтянул секиру поближе: так-то вроде и на душе спокойнее. Хоббиты-то, понятно, те еще путники, как улеглись, тут же давай похрапывать. Эльф что-то пробормотал себе тихонько под нос, но Гимли, никак не могущий поймать сон за хвост, приподнялся на локте. – Что? – Плохо. Гном подождал еще немного, однако эльф, видать, решил, что все сказал, больше объяснений не надобно. Пришлось переспрашивать, а то ведь и заговаривать не стоило. Кто его, лесовика, знает, может, чует что на эльфийских этих землях? – Что плохо-то? Остроухий задумался, посмотрел, не щурясь, на взобравшееся на средокрестие небосвода солнце и, наконец, разродился: – Плохой день. Нельзя спать. Гимли подумал, покосился на Короля-Бродягу, смолившего свою тонкую трубочку и спать, видимо, в самом деле не собиравшегося. Видно, прав эльф, есть что-то этакое, в воздухе словно разлито. Так перед обвалом бывает: тишина – аж в собственных потрохах бурчание слышно. – Так скажи им, – Гимли мотнул головой туда, где устроились люди и маг. Эльф снова умолк. Экий тупой попался, по полдня каждую фразу обдумывает. Или просто не хочет с гномом беседы вести, презрение выказывает. Все у них, лесных этих, с подвывертом. Гимли раздосадованно фыркнул и уже собрался было отвернуться, как дождался наконец и ответа. – Не стоит. Не я веду отряд, а маг и следопыт с Севера. Нехорошо лезть с непрошеными советами. Гимли призадумался. Сколько он эльфов знал, их подобные церемонии не слишком-то и волновали. Вот не сказать чего соседям или там соратникам просто потому, что нечего другому кому от эльфийских способностей выгоду получать – это да, завсегда пожалуйста. А вот промолчать из-за уважения к другим народам – это уж вряд ли. Нашел дурака. Уж рассказывал бы побасенки свои кому другому, но только не гному из-под Одинокой Горы. Вслух-то Гимли спорить не стал, кивнул только, дескать, понял все. Встретился на миг с серыми глазами эльфа, а в глазах тех такой прищур, словно вот-вот стрела следом полетит. Тьфу, пропасть. Подумал еще и загадал себе, что как солнце над Зиракзигилом окажется, разбудит Сэма. На всякий случай, а то мало ли: коли есть чего опасаться – двое караульных всяко лучше, чем один. Однако придумать оказалось, как водится, куда как проще, чем выполнить. Хоббит не желал просыпаться ни на покашливание, ни на хруст веток, ни на громыхание фляги. Даже Арагорн обернулся, смерил Гимли недовольным взглядом, мол, шуметь-то перестань, чай не дома за семью запорами прохлаждаешься. Тогда Гимли изловчился и довольно сильно пнул любящего подавить щеку хоббита в лодыжку. Тот храпеть перестал, приподнял голову, и Гимли тут же притворился спящим, даже обух секиры под щеку вдвинул, дескать, почивает со всем усердием. Слава Махалу, разумный Сэм не заснул снова, а потащился к человеку беседовать да спрашивать, чего это вокруг так тихо, да что за облака на горизонте. Гимли косился на спящего Хранителя, готовый, ежели чего, вставать на защиту. Однако вставать-то как раз и не пришлось. Сильная рука вдруг цапнула за подкольчужник на шивороте и дернула, только и успел, что секиру с собой ухватить. Под звеньями кольчуги проскрипели камешки, и он почти что свалился на так и не проснувшегося хоббита. Сверху, поскрипывая, навалились ветки кустарника, и эльф оказался рядом, юркнувший в тесноту под кустом, извернувшись змеей. Гимли озирался, ища лиходейство, однако никакой вражеской подступи не услышал. Через миг налетело хлопанье крыл, хриплое карканье, и эльф, держащий лук странно поперек, так, что тот почти упирался в гномью грудь, наложил стрелу и оттянул тетиву. Гном не стал спрашивать, чего это за вороны такие особые, что от них хорониться надо. Потом, как минует – тогда и поинтересоваться можно. Передвинулся только еще, чтоб хоббита совсем уж собой прикрыть, да секиру ухватил поудобнее. Там, где колдовство замешано, чего угодно дождаться можно. Кто его знает, чего это за птички, может, такие злодеи, каковых и свет не видывал. Вороны, однако, нападать не стали, пронеслись над кустами, покружились, да и дальше полетели. Рядом с ним выдохнул эльф, а Фродо так и не проснулся. Раз уж под одним кустом сидели, да напару обороняться изготовились, решил Гимли тут и разузнать у эльфа, чего за чудеса такие с птичками этими. Однако тот гномьего вопроса ждать не стал. – В этих птицах черная магия. Они – глаза и крылья зла, понимаешь? Гимли спорить не стал, кивнул осторожно, потому как шипы на кустах никуда не подевались, хотя и не ранили, не иначе эльфийским чудом. Леголас пристально посмотрел на ветви, и они ощутимо вздрогнули, словно бы выпрямляясь под его взглядом. Гимли уселся поудобнее, покосился на эльфа и вытащил трубочку, собираясь ее набить. – Они не вернутся? – решил все-таки выспросить, а то ж дело известное – только затянешься, всенепременно какая-нибудь пакость случится. – Нет, – грустно качнул головой Леголас. – Они не увидели нас троих, однако увидели прочих. Этого достаточно. – И что теперь будет? – Гимли набил табаку, придавил пальцем и придирчиво оглядел чашечку трубки с одного бока, а потом с другого. – Ничего, – спокойно ответил эльф. – Пойдем дальше и примем свою судьбу. По гномьему разумению выходило, что судьбу надо вовсе не принимать, а ковать ее, как булатную сталь, об которую, как известно, и кузнечный молот оббить можно. Однако спорить с эльфом не стал – незачем. Всякому свое.