Несравненное право

К тому времени как начало смеркаться, гному удалось таки хоть малость отдохнуть, хотя все равно спал тревожно. Вскидывался, смотрел на небо, на безмятежно посапывающего Хранителя, на неспящего эльфа – и снова нырял в неглубокую дрему. Теперь же, шагая под вялое ворчание хоббитов, Гимли немилосердно зевал в бородищу и невесело размышлял. Доразмышлялся до того, что вздохнул горестно, потому как не с кем совет держать: ни батюшки рядом, ни иных Старейших, ни дядьки Даина. Сам, стало быть, разбирайся как знаешь. Покосился даже на остроухого, как там, бишь, имечко его лесное? Помнил конечно, за две седмицы-то и не захочешь, а запомнишь. Уже даже воздуха в грудь набрал, да осекся. Уж больно отрешенный у того был вид, будто в уме прикидывает, как из железа на квартерн три меча под человеческую руку отковать. – Так, стало быть, думаешь, Самому Черному птички служат? – вопросил все же неловко, словно бы продолжая разговор. Эльф медленно повернул голову, посмотрел на него все тем же отсутствующим взглядом, и Гимли мысленно обругал себя. Нашел у кого спрашивать, уж лучше бы у хоббитов поинтересовался. Даром, что сидят в своих в земле выкопанных норах, а до эльфийского Ривенделла худо-бедно добрались. Авось и тут чего скажут. Проще, конечно, было бы Гэндальфа догнать да расспросить, однако материя все такая тонкая, что как-то вроде и неловко у мага-то да про колдовство интересоваться. Гномьи мастера тоже владели словом, могущим сокрыть дверь в скале, запереть кровь, отворенную непослушным железом, заставить откликнуться потайные драгоценные жилы, да много еще чего. Однако жить с колдовства – это для сынов Дарина было чем-то навроде шутовства. Этакое, то есть, занятие, при котором на вопрос «А чем промышляешь?» стараются соврать что позаковыристее. – Нет, не ему, – вдруг ответил эльф, и Гимли воззрился на него. – Это другая магия. Сам Черный, как ты его называешь, меняет суть живого. Его слуги были бы зубасты, ядовиты, шипасты – словом, ворон бы ты в них не признал. Эти же птицы служат обычному магу, который может заставить их выполнять свою волю, но не может менять их суть. Тут уж Гимли совсем призадумался, однако поблагодарить не забыл. Отчего же «спасибо»-то не сказать, коли новое рассказали, да все такое, о чем не один день размышлять надо. Это, стало быть, получается, что Гэндальф не один на свете маг. То есть все то, что Гэндальф на Совете про другого мага, какого-то там белого, говорил, Гимли со всем прилежанием выслушал. Выслушать-то выслушал, однако на бороду не намотал. Потому как решил: не касается это его. Ну не поладили двое, случается. Один другого в полон посадил, а тот возьми да сбеги. Тоже бывает, вот только его-то какое в том гномье дело? Ан, оказывается, этот самый белый не успокоился, птичек-то он послал злокозненных? Или не он, а еще какой другой? И точно ли такие уж они бедовые, может, просто мимо пролетали по своим вороньим делам? Верить в это очень хотелось, однако же не слишком получалось. И в ничем не занятой дурной голове тут же нарисовалось, как давешние вороны враждебному магу вот прямо сей момент все докладывают. Дескать, тащится некий отряд у подножия Великих Гномьих Пиков, и гном с ними заодно. Гимли мотнул головой: отродясь такого не бывало, чтобы сыны Дарина, врагов не увидемши, заранее трястись начинали. Это-то верно. Только вот маги – такая все материя, что и не знаешь, с какой стороны уязвить получится. У Гэндальфа бы выспросить, да только опять же, не подступишься ведь. Не скажешь же ему, дескать, почтенный, не подскажете ли, как вот этаких, как вы, пришибить можно, да так, чтобы понадежнее и с первого, значит, тычка. Гимли тут же живо представил себе эту сцену и улыбнулся. Рядом едва заметно улыбнулся эльф, но этого, понятное дело, никто не увидел. Полуразрушенные статуи, кое-где обрамлявшие их путь впереди, Гимли заметил давно. Сам-то давно бы дошагал, однако все вместе пока еще доползли. Сын Глоина безошибочно признал гномью работу, хотя каменные лица оплыли от времени и непогод, а шлемы поросли мхом и невысокими кустами. Хотел было уже эльфа-то подначить, мол, статуи эти тоже твой народ вытесал, или как? Однако не стал, потому как настроения шутки шутить вообще не стало. Откуда-то будто сверху дохнуло холодом. Да не таким, какой бывает, когда до снеговых вершин поднимешься, а такой, который в склепе обитает. Одно слово – могильный. Эльф тоже приостановился, поднял лицо – в темноте Гимли видел только едва заметно лучащиеся глаза. Прищурился, пытаясь разглядеть, чего ж там этакое летает, страх нагоняет. Отчего-то вспомнилась встреча на пустынной горной дороге. То есть не встреча конечно – праотец Махал защитил! – а тот всадник без лица, что мимо них проехал. Леденящий холод вдруг исчез, как не было, и гном, крепко уповая на тонкий слух лесного охотника, пробормотал: – Это что ж такое было? Опять этот маг недобрый колдовство наводил? Эльф снова помолчал – водилось за ним такое, видать, ответ обдумывал, чтобы чего лишнего не ляпнуть. – Нет. Боюсь, это был посланец того, кого ты зовешь «Сам Черный». – Чего-чего? – пробормотал невыспавшийся и плохо расслышавший эльфа Сэм, которому послышалось, что его окликнули. Пришлось Гимли на ходу оправдываться тем, что обсуждал с эльфом сказания своего народа о горах, к которым они приближались. (Обсуждал. Он. С эльфом! Вот потеха-то...) Однако друг Хранителя не слишком гнома слушал – его хозяин шел впереди, то и дело пропадая из виду, когда плотные тучи закрывали луну; а как только Сэм переставал его видеть, тут же принимался за него беспокоиться. Когда они дошли до места очередной дневки, Гимли только вздохнул. Будь его воля – гнал бы спутников нещадно, чтобы миновали перевал седмицу тому назад, а то и раньше. Исконное гномье чутье подсказывало: по такой погоде через пики горные не пускаются – разве только от смерти бежать или смерти искать. Однако же никто его не спрашивал, а сам он не лез. Охранять взялся – вот и охраняй, а не лезь поперед всех, на то другие умники досужие найдутся. Устраиваясь поспать на жухлой траве, завернулся как следует в теплое и отменно легкое, из дома еще прихваченное одеяло из шерсти горных козлов. Эреборские мастерицы сопрягали такие одеяла всем людским рукодельницам на зависть, однако секретами делиться не спешили и продавать – никогда не продавали, какие бы барыши за дивную и удобную в пути тканину им не сулили. Вот и сейчас Гимли привычно порадовался. Сложенное – чуть более платка, а завернешься в него – будто рядом с камином улегся. Порядочным, гномьим, а не навроде того, что в эльфийских чертогах устроены. Вверх на поллиги, вглубь – хоть гуляй в нем, пламя до неба, а тепла так и нету почти. И зачем только ладили? Гимли покосился на эльфа, невозмутимо устроившегося рядом и глядящего в светлеющее небо. Горы-то рядом, холодом дышат, повечеру проснешься – как бы не пришлось бородищу примерзшую от ворота отдирать. А этот в своих тонюсеньких тряпках улегся, будто на солнечной лужайке почивать будет. Гимли повозился, поспорил с собой немного, потом все же обратился к соседу: – Ты бы... укрылся чем, эльф, или вон под одеяло мое, что ли, рядом полезай, к вечеру ведь все инеем покроется. В душе-то сказал себе, мол, ежели тугодумный этот с собой ничего теплого не взял – чего это Гимли с ним одеялом делиться должен? Однако не дело так все же. Поход – он поход и есть, дело общее делается. – Спасибо, – легко отозвался эльф. – Я не замерзну. Ну и не надо, не слишком-то и хотелось. Зато утром под бок к гному подкатился один из хоббитов, ну да что с ним делать – не гнать же. А упрямый эльф так ничем и не укрылся. Ну и дурак. Солнце сделало еще один оборот по небу, за спиной остались еще один ночной переход и дневная стоянка. Гимли мрачнел с каждым шагом. Когда под вечер, пользуясь тем, что морозная взвесь прятала дым, они развели костер – не столько горящий и греющий, сколько чадящий – Гимли знай себе откатывал в сторону недопрогоревшие уголья. Небось в горы лезут, а не на прогулку идут. Да еще и зимой, когда разумные странники горы-то эти самые за два дня пути поодаль обходят и не считают, что крюка дали. А уж ежели повелительная необходимость есть в горы-то карабкаться, так там тепло – первейшее дело. Вот только деревьев да кустов на этаких пиках для нерадивых странников не насажено, а камни гореть не приспособлены. А без огня, пожалуй, до утра не протянешь. Хорошо, человек из южного королевства Гондор сказал об этом вслух, и каждый взял с собой по вязанке хвороста. Эльф, искоса поглядывающий на молчащего мрачного гнома, тоже собрал оставшиеся уголья, которые неугомонный ветер все норовил раскатить по пригорью. Вся суть гнома, вся память предков гнала его прочь от этого места. Камни почти не хранили изначальной памяти о молодости этой земли, о ее Создателе. А от таких камней, пожалуй, дождешься лиха, да такого, что косточки бы хоть потом собрать да сказать, что легко отделался. Отряд, однако же, упорно двигался вперед. Гимли заметил, что легко ступающий эльф старался держаться между Хранителем и краем обрыва. С одной-то стороны, конечно, это дело – вдруг да потянет кольцо лиходейское хоббитскую шею прочь с узкой тропы? С другой стороны, Гимли отлично знал, как опасно в горах этак ходить. Гору-то любить надо, льнуть к ней, как к жене ночью. А удалых особо, гора и случайным камнем под обрыв отправить может, чтоб другим неповадно глупить было. Хотел было уже сказать, мол, отошел бы ты от края, пень лесной, да промолчал. Небось, не хоббит какой, озорство не избывший. Сам знает, что делает. Налетевший буран, однако же, живо заставил всех прильнуть к скале и вжиматься в нее всем телом. Гимли, по правде если, едва удерживался от того, чтобы сказать: «Давайте взад повернем, не будет удачи сегодня, да и завтра – вряд ли. Другой путь искать надобно, потеряли вы, братцы, время, пока в гостях у эльфов прохлаждались, песенки слушали». Однако молчал, только в какой-то миг ухватил одной рукой шедшего рядом хоббита (так и не понял, кого, так залепил глаза летящий навстречу снег), другой рукой эльфа за худое запястье и приник с ними вместе к камню что было сил. И лишь через несколько мгновений сверху послышался глухой каменный смех – это прыгали вниз, ударясь острыми боками о твердь, злобные валуны, норовящие сбросить незваных гостей да переломать им ребра. И, словно вторя им, раздался другой хохот. Не горный, глухой да гулкий, а визгливый, с подвывом – так хохотали бы орки, если бы видели их сейчас. Рука эльфа вздрогнула, стиснутая гномьей ладонью, и Гимли понял, что тот слышал то же самое. Осталось только уговорить остальных: людей, совсем видать оглохших, замерзших хоббитов и, самое главное, неугомонного мага, что дальше идти нельзя. Однако люди, хоть и самонадеянны, а все же кой-что понимали. Боромир из Южного королевства Гондор первый сказал, вернее, прокричал, что хохочет и воет вовсе не ветер, а тот, кто наслал на них и снегопад этот, и летящие валуны. Остальные для вида с ним поспорили – как же, самое времечко-то выбрали. Пришлось даже и слово вставить, а то до утра бы распинались, что не боятся ничего. Между прочим, Багровым Рогом Карадарас прозвали именно эльфы, и никак не за то, что гора была похожа на заздравный рог, залитый закатным багрянцем. В роду Гимли пересказывали, что гору нарекли так из-за сходства с турьими рогами, на которые неистовый зверь этот, как известно, может насадить противника, да и таскать на себе, пока тот не издохнет. А потом бросит, да еще и поверх потопчется. Гимли потерял всякое терпение, ожидая, когда будет принято хоть какое-нибудь решение и можно будет не стоять тут и не мерзнуть. Ждать, однако же, пришлось долго. Гимли так и держал за руку кого-то из хоббитов и эльфа. Хотел было повернуться и посмотреть, не Хранителя ли оберегает, потому как Фродо, по Гимлевым наблюдениям, тяжелее всех в походе приходилось. Не грех его и за спину себе задвинуть, укрывая от ветра да снега. Однако задвигать никого не пришлось. Рядом с ним обнаружился Мерри, до того тесно прижавшийся к Пину, что гном понял: ежели свалятся, так сразу напару. То есть держать, понятное дело, придется обоих. Уперся ногами покрепче и глянул в другую сторону, на эльфа. Под бородищей царапнуло намерзающим инеем. Тонкие пальцы лесного жителя, покоящиеся в необъятной гномьей ладони, были все такими же ледяными, однако сам эльф вроде как никакого холода не замечал. Щурился, глядя куда-то сквозь снеговые заверти – то ли в черное небо, посылавшее в них жгучие стрелы, то ли наверх, выискивая новые камни, могущие расплющить неосторожных спутников. Однако же движение гнома эльф приметил и встретился с ним глазами. Качнул головой, словно бы говоря, что совсем ему все происходящее не нравится, и не сползти бы им отсюда, пока все целы и спуск весь как есть не занесло. И Гимли был с ним в том всецело согласен. Вот только их, как водится, никто не спрашивал.