Роза ветров

~~~^~~~       Локи уходит прочь именно так, как лучше всего. За его спиной дверь не закрывается с хлопком, потому как между балконом и купальней двери нет, а ту дверь, что ведет в спальню, Локи не закрывает просто — через мгновения или шаги луны по небосводу Тору через нее выходить. Или, быть может, новым утром? Он закрывает глаза, как только Локи отводит прочь собственный взгляд, как только Локи уходит, а ещё обещает себе мысленно — уйти поскорее. Вот сейчас его тело растеряет всю свою тяжесть, вот сейчас он сможет дышать вновь и рыдание, что душит его, пропадёт, будто и не было… Вот уже сейчас, но это сейчас так и не наступает. Тор остается сидеть. Безвольный, все услышавший и все же сказавший — самое главное.       Локи отвечает ему: теперь им с этим жить; вместо того, чтобы сказать лишь о Торе. А ещё не хлопает дверью спальни. Тор не уверен, что должен заслуживать его, что из этого должна состоять любовь, но чувствует — что не заслуживает вовсе. А, впрочем, это переживание оказывается столь малым в суматохе других, что Тор его еле замечает.       Много большим, повсеместным, растягивающимся от края до края является — им с этим жить.       Вот так вот просто, да? Простоты в этом столько же, сколько солнечных лучей озаряет небосвод прямо сейчас. Локи не станет его ни казнить, ни наказывать. Искупить ничего не получится — потому что Локи его не винит. А ещё отомстить… Тор клянется в Дальние земли не уезжать, но так и не отдает клятвы о том, что не рассыпется на куски прямо у Локи на балконе. Зарыдать в голос так и не получается. Точнее — получается в голос не зарыдать. Не заорать. Не завыть.       Он остается сидеть, чувствуя, как ком в горле становится каменным, а тело попросту врастает в удобное, деревянное кресло. Умереть так, хоть здесь, хоть в любом другом месте, было бы проще, но Тор не умирает. Он жив. Все еще, или до сих пор, или даже сейчас, а может и — на будущее.       И Локи любит его так, как… Вот настолько. Вот как он любит. Тор ведь мыслит об этом и в прошлом, верно? Тор ведь совсем не дурак? Он правда обдумывает — множество жизней на пересчет Локи пытается спасти ему жизнь после того, как сам же случайно убивает его в первой. Потому что его душит вина, потому что ему хочется все исправить, потому что он хочет подружиться с Тором, но — он любит. И говорит уже, прямо сейчас: эта любовь его прокляла.       Но вообще-то у его любви было имя. Оно принадлежало Тору.       Сказать Локи об этом, правда, так и не получается. Тор говорит другое, застарелое, затертое мыслями до дыр — ничего изменить не выйдет. Тор бы желал, Тор пытался бы из столетия в столетие и из жизни в жизнь, но он не сможет. Он бессилен здесь. Вся та боль, причиненная им, останется. Искупить, искупить, искупить… Локи его не винит. И пока говорит, долго, не злобно, но с чувством, Тор смотрит на него, думая лишь о малом, но столь громадном — это был он и он был трусом. Тогда, в самой первой жизни, он был столь напуган, ведь в мирах никогда не было, в мирах и быть не могло того, кто был бы умнее да сильнее Локи, кто был бы красивее него, кто был бы более гордым, статным и столь упоительно хитрым… Не любить его, не влюбиться в него было невозможно. Но и признаться хотя бы себе в этом — что значило любить столь великое и далекое Солнце?       Приблизиться к нему никогда бы не вышло. Да и смотреть на него в упор долго было нельзя. Под его лучами — можно было греться. Вот и все. Пока Тору хотелось… В самой первой жизни у него так и не вышло признаться в этом даже себе, но сейчас, имея ее в памяти, он смотрел, он видел, и все было столь простым, столь глупым.       Он влюбился в Локи, будто дурной, не знакомый с приличиями мальчишка. Всею что он мог, — трусливый, так сильно напуганный и собственным чувством, и возможным отказом Локи, — так это бросаться в него камнями слов да своей жестокостью.       Ведь что значило — любить само Солнце?       Локи его не винит. За все прошлые жизни, за первую, за настоящую, Локи его просто не винит, а Тор задыхается, что среди его слов, что сейчас. И просто остается сидеть, чувствуя, как тело врастает в кресло… Он просто хочет, чтобы Локи остался. Он просто хочет вернуться к нему. Никогда, никогда, никогда от него не уходить. Больше не воевать. Позволить тому покою, что есть у Локи в руках, себя поглотить.       Жаль, весь тот покой убивает сам.       Что делать дальше, или же что делать теперь, но все-таки — что ему делать? У него на пальце надето кольцо. И внутри вновь воцаряется, что ощущение, что мысль: ему есть чем платить. А страдание нуждается, нуждается, нуждается в том, чтобы обрести смысл, и… Тор остается сидеть на балконе. Кое-как возвращается себе возможность дышать. Утирает влажное лицо ладонью, а после и рукавом рубахи. Если уедет в Дальние земли сейчас, если безвозвратно умчится в них в любой момент будущего, он нарушит клятву и лишится самоуважения, но эта потеря перед смертью не будет столь велика. Еще — он лишится всего того, чему воплощением является кольцо. Оставшись же, он сгниет заживо и сгорит среди всей беспомощности собственного сердца… Но Локи — будет здесь. Он не уйдет. У него и Труд на самом деле столь много общего — Локи тоже всегда возвращается. И это столь банально, это ведь столь очевидно, но Тор замечает почему-то лишь теперь… Жестокий, вечный страх остаться без него попускает собственную хватку впервые в том мире, где мира любви и нет. Ему точно дается это тяжело, потому как поддержки разыскать негде, потому как мир любви разрушен, сожжен и мертв, но на место страху все же приходит облегчение. Локи ведь любит его, да?       Локи не нуждается — в его защите. Он столь силён, что от силы Тора в его жизни ничего не меняется. Ещё он умен. Его разум, столь острый, неистовый и обширный, велик — он мог бы с легкостью править и сам, он мог бы забрать под крыло своей власти Етунхейм без сложностей. И, конечно же, он красив, он привлекателен, удивителен, все, что в нем есть, является самым ценным изумрудом, который никто никогда, никогда, никогда не согласится продать.       С легкостью разыщутся десятки и сотни тех, кто будет заботиться о нем, любить его и беречь.       Но он любит Тора. Того самого, беспомощного и несчастного прямо сейчас. Проигравшего в самой важной войне. Обманутого. Бессильного, чтобы ещё хоть что-нибудь изменить… Могучего разума и безграничной силы кочевничье дитя-полукровка, столь влюбленный с тишину да холод Етунхейма — он любит Тора и остается в Асгарде. После всех прошлых месяцев, после всех жизней, до сих пор и дальше — любит Тора так же, как и прежде. Сквозь каждую ошибку, сквозь каждый недосмотр и всю причиненную боль — Локи его не винит. За слабость, за позорные слезы, за глупость, бессилие или жестокость — все ещё любит.       Вопрос о том, почему, ну, почему же, просто не остается в живых. Есть лишь ответы. Их десятки, если не сотни. Но каждый из них приводит лишь к единому, малому — потому что любит. И им теперь с этим жить.       Тор засиживается на его балконе до середины ночи. Утирает лицо рукавом рубахи вновь и вновь до момента, пока рукав не промокает окончательно. Или же до момента, пока не иссыхают все слезы? Думать о том, может ли у них получиться вновь, страшно, а ещё слишком жестоко. Они не готовы к этому. Ни один из них. Но при том, будто бы у них не получается уже? Унум и Труд больше не тоскуют по Хведрунгу, потому что их Хведрунг здесь. Тор правит вместе с ним. Тор сидит с ним в одном кабинете, Тор сидит рядом с ним за столом в обеденной зале. Изо дня в день он наблюдает — Локи все еще здесь. Даже после того, как вскрывается ложь Хульги, и становится хуже, чем было до, Локи все еще здесь.       Не на балконе, правда. С балкона он уходит ещё шаг луны по небосводу назад, а может и больше. Тор точно видит это, его уход, но стоит ночи перевалить за собственную середину, как замечает с тонким, острым удивлением — Локи уже ушел. Вернулся в покои. Улёгся спать. На правой половине постели, ведь так? Вместе с иссыхающими следами слез само собой пропадает ощущение непосильной тяжести тела. Оно, принадлежащее Тору, так и не врастает в деревянное кресло. Он не умирает.       Он все еще жив и, быть может, правда сможет эту беспомощность пережить. По крайней мере слезы, они ведь однажды кончатся, верно? Тор не знает. Поднимается с кресла с тяжелым вздохом, подвигает его, опустевшее, к столу, а после уходит прочь. Бесшумный шаг его сапог ведет его обратным путем — порог купальни, она вся, порог спальни. Дальше должна бы быть спальня, а после нее кабинет, а после и коридор, но Тор останавливается на пороге. Вздыхает почти беззвучно вновь, задевая взглядом спящего на постели Локи.       Возможно, он и не спит, но лица его разглядеть не получится. Все, что есть — пара шейных позвонков, край плеча, укрытый краем простыни. В его покоях тепло, здесь нет ночной и осенней прохлады, и все равно поверх простыни темными пятнами лежат шкуры. А Тор прикрывает за собой дверь… Закрывает ее, ведущую в купальню, сдвигается с места, бесшумным шагом достигая порога кабинета. Эту дверь закрывает тоже, но — остается внутри. Однажды, быть может, придет день, в котором он будет чувствовать много больше внутренней свободы, тот самый день, когда он правда почувствует, что у него все еще есть право быть подле Локи. Этот день, конечно, не сегодняшний. И завтрашним он не окажется.       Но — Локи любит его. Все так же, как и прежде.       Но — Тор остается. Медленными движениями рук стаскивает рубаху и сапоги. На пробу проходится пальцами по бинту, убеждаясь, что тот обнимает кисть все так же крепко. Не размотается ведь в ночи? Все будет в порядке. Здесь и сейчас, а может даже завтрашним утром… Все будет в порядке. И Локи все ещё любит его, пускай ничего изменить никогда уже не получится. Стянув брюки, Тор сбрасывает их на пол, к рубахе, а после подступает к постели. Усаживается на ее левый край, потому что Локи ложится на правый, потому что он так спит — всегда или же когда они спят вместе. Движение перины, взволнованной от его веса, не приносит ни шороха чужого тела, ни единого другого звука. Тор просто ложится в постель. Разворачивается к Локи лицом.       Ему на самом деле вовсе не хочется спать. При том, насколько уставшим он себя чувствует, глаза не слипаются. Пока мысль дразнит сознание — ему нужно решиться, ему нужно сделать рывок, ему просто необходимо сделать это быстро и тогда… Быстро не получается. От Локи пахнет маслами и травами, и Тор тянется то ли к нему, то ли к его запаху под простыней. Медленным движением подрагивающей руки перебирает расстояние длиной в тысячелетия и световые года. Все, что было утеряно, возвратить никогда, никогда, никогда — не получится ли? А Локи на самом деле любит его, но дотянуться у Тора не получается. Он слишком далеко. И ему не стоит, он вовсе не должен, у него нет ни единого права, но, тяжело вздохнув, он все же подвигается ближе. Самыми кончиками пальцев касается спины Локи. Рука вздрагивает. Локи же остается недвижим. Поверить в то, что он спит, необычайно просто, но Тор не верит вовсе.       Верит ли ему? Его словам, его действиям, его злости или боли… Тор подвигается ближе и, чувствуя, как сердце стискивает болью, обнимает Локи поперек живота, а после осторожно, мягко подтаскивает ближе к себе. Локи приходит в движение даже раньше, чем касается спиной его груди. Он отодвинется, он сейчас развернется лицом и потребует ответов — почему Тор решил, что может остаться? Тор замирает. Недвижимый, окаменевший, он ощущается, как изнутри саднит, и давит, и почти взвывает оглушающая мольба — чтобы Локи только не гнал, не гнал, не гнал его прочь.       Развернувшись лицом, Локи просто подвигается ближе, впритык и утыкается лбом Тору в грудь. Замирает так, напряженный ничуть не меньше. Боится ли он сильнее, чем сам Тор? Теперь реальность выглядит так, она такова теперь. И ее, такой, никогда ведь не было. Никогда, никогда, никогда между ними не было подобный пропасти — вся ее пустота заполнена ужасом. А ещё виной, но Локи его не винит, но Локи любит его все так же, как и прежде, и Тор жмурит глаза. Уткнувшись губами в его макушку, он с больной дрожью прижимает ладонь к пояснице Локи. А следом шепчет:       — Я люблю тебя, — шепот выходит сиплым. Будто бы не принадлежащий ему, изломанный и разрушенный, он звучит словами самой глубинной и теперь уже самой страшной правды, но Локи не откликается. Руганью ли, бранью или даже смехом… Он молчит. Медленно проскальзывает ладонью по груди Тора, обнимает ее за спину. От того, как много облегчения в его вздохе, надо бы зарыдать, но слез просто не остается. Ни сил, ни слез, лишь — живущее изнутри страдание. Месть кочевничьему племени невозможна, возмездие не случится и остается лишь… Что будет дальше? Тор не засыпает. Обдумать что-либо не получается. Ему требуются долгие мгновения на то, чтобы пережить дрожь собственной руки, на то, чтобы пережить ту дрожь, которая заполняет все его тело. У Локи теплая кожа, и весь он такой, теплый да живой, но жмется к Тору все равно, будто продрогнув. Широко распахнутой пятерней его ладонь прижимается у Тора меж лопаток, пока голова сдвигается по груди в сторону, ближе к сердцу. Он вздыхает вновь. Но молчит, и Тору бы молиться на это его молчание, Тору бы воздавать ему мысленную хвалу, но мыслей не остается. Стоит его руке перестать дрожать, как в пальцах сама собой рождается столь тонкая, столь ощутимая — тоска. По каждому прикосновению к чужой нежной коже, по ощущению чужого тепла под пальцами. Как давно это было и как давно были они упомнить уже не получается. Тор шепчет долгие мгновения тягостного молчания спустя: — Я останусь с тобой…       Ему хочется добавить хоть пару слов о том, что это будет длиться, пока Локи не пожелает его прогнать, но в этих словах нет никакого смысла. Локи его не винит. Не откликается даже, ни звуком, ни движением. Тор же медленно ведет ладонью вдоль его спины, собирая позабывшими и тоскующими пальцами каждое мгновение ощущения… Локи здесь. Прямо в его руках. И он любит, любить, любит его — как и прежде. Пока Тор чувствует, как прикосновение к нему не отзывается внутри ничем, кроме ноющей, тоскливой боли. Еле слышно шуршит намотка бинта, соприкасающаяся у края ладони с крепкой, ничуть не спящей спиной. Не открывая глаз, Тор добирается этой непозволительной, уродливой лаской до плеча Локи. Тот поднимает голову еле-еле, словно чувствует, куда тянется путь прикосновения, но до его лица, хотя бы до края челюсти, у Тора добраться так и не получается. Он разве что задевает шею Локи самыми кончиками пальцев, когда чужая рука неожиданно отрывается прочь от его спины и, вынырнув из-под его локтя, крепко перехватывает перебинтованное предплечье. Тор замирает, чувствуя, как в груди стискивает сердце.       Не касаться. Не трогать. Не обнимать ладонью за щеку, не тянуться губами ко лбу и… Они ведь не в таких отношениях? Они просто — вместе. И почему-то — до сих пор. Вопрос об этом, конечно, задавать глупо. Тор уже спрашивал, Локи уже отдал свой ответ, но тот, который дает сейчас, останавливая его руку, ничуть не удивляет. Не касаться, не трогать и не… Тор в общем-то не желал оставаться. У Тора просто не было права и отнюдь не ему, забравшемуся в чужую постель, было спрашивать с Локи о любых запретах. Но их существование, этих запретов, этих ограничений, было лишь очередным больным напоминанием — теперь реальность была такова.       А Тор был болен. Отравлен и проклят. Он в общем-то где-то в прошлом точно погиб, потому что теперь от любой здравости его мыслей не осталось и единого следа. Его рука тянется, тянется, тянется к лицу Локи — тот перехватывает запястье резким движением, и ладно, да, это правильно, есть границы, ничто не будет таким, как прежде… Но пока он мыслит так, до боли прикусывая щеку изнутри, Локи тянется его руку выше сам, прижимается губами к пальцам, к тыльной стороне ладони, а ещё его собственные пальцы загораются мягким изумрудным светом. Тор даже не сразу чувствует в запястье лечебный зуд — это именно он. Плоть зарастает, срастается сухожилие. И Локи выглаживает его предплечье вдоль, забирая след войны с Сигюн. Стоит ли ему говорить, что это было вовсе не больно? Стоит ли говорить хоть что-нибудь? У Тора немеют слова и немеют те пальцы, к которым Локи прижимается щекой. Он ведь тоже скучал. Все эти месяцы, уже собравшиеся в год и немногим больше, он ведь тоже… До того, как затухает свет его магии, Тор обнимает его дрожью другой руки, дрожащими ногами сплетается с его и обнимает перебинтованной ладонью за щеку. А после, склонившись, прижимается губами к его лбу.       Локи не говорит ничего. Потому что сказал уже все, что хотел или мог. И это ничего не изменило. ~~~^~~~       Тор оживает.       Он в общем-то и так жив, он совершенно точно не умер, но Локи по случайности начинает замечать — что-то меняется. То ли в извечной суровости спокойного лица, то ли в молчании слов. Локи бы смотреть внутрь себя самого, взглядываться в напуганное, устомленное сердце, ведь оно стоит того и заслуживает внимания — сердце желает, чтобы все, наконец, завершилось. Эта бессмертная тяжесть, эта великая боль переживаний и сама суть тоски, которая столь долго пряталась на глубине… Теперь она показывается на глаза. Несмело, больше испугано, чем настойчиво, но Локи так и не начинает вновь задаваться опостылевшим, больным вопросом: кто же, кто же, кто же он такой, этот Царь Асгарда?       Это Тор. В его боли привычного много больше, чем в его суровости. В его страдании и беспомощности много больше родного, чем в молчании, что слов, что звучных размышлений. И, конечно же, руки — Локи знает их. Теперь Локи спит внутри их объятия каждую новую ночь.       Но напряженно продолжает ждать — однажды они ведь обернуться кругом огня вновь? Как и в прошлых жизнях, как и в прошедшей, как в общем-то и всегда. Мелькнет мгновение и перед его глазами воцарится пожарище, запирающее его со всех сторон невозможностью выбраться да отчаянным, больным рыданием… Он вновь оказался недостаточно хорош, умен или красив? И было ли прошлое ложью, какая-то его часть или всё оно, от истоков и до устья? Как теперь — на Тора смотреть и рядом с ним находиться?             Тоска по его рукам, тоска по его голосу, тоска по его прикосновениям, но все же тоска по нему всему. Она, показывающаяся на глаза все чаще, оказывается напугана, быть может, даже больше, чем сам Локи. Среди дня притворяется спящей, лишь временами тормозя его взгляд на чужих голубых глазах или крепких плечах. А в ночи приходит, не столько желанная, сколько вынужденная сама по себе… Она, дрожащая в ужасе и запертая среди его груди, вряд ли желает задавать ему десятки больных вопросов, но ей от них никуда не деться, но она же просто желает разделить их, и потому спрашивает вновь да вновь: тоскует ли Локи по вражде в чужом взгляде? А по жестокости слов?       Быть может, ему лишь хочется увидеть тот новый день, в котором Тор предаст опять?       Теперь они спят вместе. Отнюдь не договариваются об этом так, как могли бы в прошлом — парой хитрых взглядов да ловким, будоражащим кровь словом. Вместо этого, в новом же дне после случившегося на балконе Локи разговора, Тор произносит:       — В моих покоях невероятно пусто теперь, — и его голос обычен, и его взгляд обращен к письмам да пергаментам на поверхности его царского стола, и весь он отнюдь не выглядит тем, кто нёс бы зло — у Локи все равно больно сжимает на сердце. Какие слова родятся следом за уже отзвучавшими? И пожелает ли Тор, чтобы Локи передал Лие поручение найти для него миловидную деву? Тор, конечно, не сделает так. Но, чувствуя, как он подступает, чувствуя собственные шаги ему навстречу, Локи оказывается в столь шатком, хрупком положении — у него не получится защититься. Пошутит ли Тор, а, впрочем, о чем бы ни пошутил, та шутка окажется жестокой. Потому как он говорит о своих покоях уже вечером, потому как весь день до этого Локи проводит в размышлении о том, как же сказать ему, как ему предложить и как произнести слова… Признаться в тоске по нему после всего года страдания от его дел и его рук, ощущается подобно просьбе о мгновенной казни. Локи так и не находит слова, выбирая с дрожью мысли просто прокрасться в чужую постель в ночи, забраться к Тору под бок и притвориться в новом дне, будто ничего и не было. Он так и не делает этого. Потому что голос Тора звучит обычно и пусто, потому что сам Тор поднимает взгляд о своего стола, а после, повернув голову, вздыхает. И спрашивает много тише: — Могу ли я спать с тобой?       От этой искренности тошнит, потому как сама по себе она пугает ничуть не меньше, чем возможное и неосуществимое зло. Будь то пустая шутка, будь то чем угодно… Но желает ли Локи вновь видеть вражду столь любимых голубых глаз? Тоска, что выбирается на поверхность сознания в ночи, задаёт ему этот вопрос, но слишком запаздывает. Локи уже укладывается спать. Локи уже оказывается в кругу — не огня, но столь знакомого объятия. В первой ночи ему не удается заснуть сразу так же, как и в каждой новой. Прежде должно пережить тоску, прежде должно видеть, как она находит для себя ответ: те руки, теплые и крепкие, что обнимают Локи, прижимая к себе, ощущаются знакомыми, потому как не несут зла. Локи любит эти руки ничуть не меньше, чем всего Тора. И бессонно наблюдает за каждым движущимся вдоль его спины прикосновением, пока тяжкая, испуганная тоска не истощается достаточно, чтобы позволить ему уснуть. Быть может, просто насыщается теплом чужих рук? Может и так. А все же теперь они спят вместе. Половину ночи, или какую-то часть ночи, или полную ночь… Уложив Унума и Труд, Тор приходит к нему, а в те вечера, когда их укладывает Локи, ждёт его уже в его покоях. Он больше не остается послушать каждую из сказок или интересный историй, которые Локи рассказывает его детям.       В ночи же, обняв его и ткнувшись губами в его макушку, не засыпает долго. Выглаживает прикосновением рук плечи Локи, его спину и бока, а ещё временами обнимает его за щеку ладонью и целует в лоб. Прикасаться к нему в ответ оказывается отнюдь не так страшно, как страшно самой тоске по этим прикосновениям. Но все же Локи касается с осторожностью, еле заметными движением подушечек пальцев вырисовывая узоры у Тора на груди и поверх его лопаток… Тор не вздрагивает под его руками так же, как и не расслабляется.       Они ведь зло для него теперь? Локи знает. Локи становится хранителем его памяти так, как не желал, в то утро, когда Тор молит его — воспоминания забрать. И в том, что Тор не шарахается в ночи от его рук после всего, что переживает, определённо нет радости. Локи мыслит лишь о том, чтобы трогать его с осторожностью. Быть может, это приносит добро.       Быть может, Тор просто не рассказывает ему о великом зле и великой боли, что есть теперь для него у Локи в руках.       И ровно так, как в ночи они спят вместе, среди дня Локи видит… Правда ли это? Что-то меняется. В чужой интонации рождаются малые живые ноты. Нечто живое появляется в мимике, в движениях тела, а ещё сама суть легкости — Тор возвращает ее себе по капле и оживает. В том, чтобы наблюдать за ним таким, должно бы быть удовольствие, но Локи чувствует вовсе иное. Он просто ждёт, когда все, наконец, закончится, когда оборвется страдание, когда можно будет выдохнуть и… Он не чувствует — что все заканчивается. Его больное сердце, впитывающее в себя тепло Тора в ночи, все продолжает и продолжает ждать зла.       За делами Асгарда больше не получается прятаться. Как бы хорошо ни шли те дела, как бы быстро ни возвращался мир к процветанию — Локи словно бы наблюдает за происходящим со стороны, ощущая за плечом надуманное или же реальное предчувствие. Сегодня или послезавтра? В новой ночи или же на рассвете? Когда уже — зло настигнет его вновь? Оно так и не приходит. На очередном утреннем совете, за пару недель до Самайна, обсуждаются последние вопросы приготовления к празднеству. Аслог уезжает прочь из дворца, чтобы убедиться, что поселения и земли ярлов готовы к большому, сытному празднованию. Между делом в Золотой дворец вновь врывается Берси. В общем-то приезжает, как обычно, как и в прошлые времена, но иначе охарактеризовать и этот приезд у Локи не выходит. Без предупреждения она просто заходит в царский кабинет однажды среди дня. Вряд ли считает, что имеет на это право, врываться вот так, но ее наглость открывает перед ней любые двери настойчиво да бездумно. Судя по тому, как подбирается Тор, для него приезд Королевы Ванахейма становится неожиданностью даже большей, чем для самого Локи.       Берси вновь спрашивает про мировой совет.       И вновь же привозит с собой Ульва. Локи видит его впервые, оглядывает между делом — темноволосые, смуглокожий воин оказывается ровно настолько суров, каким его описывал Тор. И довольства от приезда Берси в нем явно даже меньше, чем во всем Золотом дворце. Но является ли он тем, кто сдерживает ее? Или же остается тем, кто пытается сдерживать? Забава, конечно, ведь вся Берси, что ее огненный, яркий цвет волос — она не выглядит той, кого можно было бы сдержать. И она врывается, вторгается, приезжает, чтобы вновь спросить… Ей явно не нравится традиция письменных переписок. И для нее оказывается много легче призвать Биврест, а после на прытком коне пересечь все расстояние до дворца. Тор к подобному оказывается не готов совершенно. Да и про себя Локи вряд ли мог бы сказать иначе, но глядя на затягивающееся молчание, все же говорит:       — Ваше Величество, — спокойный, ровный и уважительный тон. Спокойное выражение лица. Берси оборачивается к нему почти сразу, но много быстрее нее стреляет взглядом Ульв. Сторожевой ли пес или гончий, ему явно не нравится не только приезд Берси, но в общем всё, что происходит. Локи даже плечом не ведет. Выдавливает мягкую, ничуть не злобную улыбку, а после говорит: — Я понимаю вашу спешку, однако, и мне должно признаться: в ближайшее время проведение мирового совета неосуществимо. У Етунхейма нет достаточного количества различных ресурсов, чтобы вступить с Ванахеймом в торговую сделку. Маги Асгарда прямо сейчас занимаются поиском этих ресурсов, — заведомо они с Тором этого отнюдь не обсуждают, но ведь миры меняются, так? Та честность, что протекает в словах Локи, показывает власть Асгарда, что априори распространяется на Етунхейм много больше видимого, а ещё привычно заявляется — Асгард был, есть и будет главным из миров. У них самые плодородные почвы. Они богаты ресурсами. И от смены правителя ничто не меняется, кроме разве что самого правителя да его правления. Ровно так, как в прошлом Один с легкостью воспринял бы чужой приезд затаенным нападением, Локи видит то же, что видит скорее всего и Тор — молодая власть взволнована. Она выбрала верить, но она нуждается и в гарантиях, и в ответном доверии. Локи просто отдаёт его ей собственным словом, а ещё добавляет несколько иных, прежде чем Берси успевает указать на то, о чем говорила и ранее: — И да, я наслышан о том, что вас привлекает етунхеймский металл, однако, Король Гейрред будет чувствовать себя несколько стесненно, имея на руках лишь его. А когда он чувствует себя так, он становится крайне несносен.       Вот она правда. Отнюдь не Етунхейм, но его Король для них всех теперь необходимое зло. Оно, конечно, не громадное. Хрупкое скорее, а ещё горделивое настолько, что ту гордость можно ранить и взглядом, и обыденным существованием. Ни Асгарду, ни иным мирам это вовсе не нужно. Но сможет ли Берси это понять? Замерев на мгновение, она вскидывает бровь, словно бы удивлено, а после произносит:       — Хах, — и это именно та причина, по которой мировой совет до сих пор не состоялся. Гейрред отнюдь не готов к тому, чтобы вести себя прилично, а Берси жалеть его не станет, если заметит острым глазом всю шаткость его высокомерия. Как бы сильно ни провинился Ванахейм перед Етунхеймом за века ненависти, Берси извинится единожды или дважды, но терпеть истеричные выходки Гейрреда не станет. Сейчас — просто позволяет себе смешок. А после улыбается, с таким задором, что и сам Локи тоже усмехается по случайности. Дернув головой, Берси оббивает плечи хвостом своих рыжих волос, кивает. И говорит с легкостью: — Стоило сразу об этом сказать. Спасибо, что уделили мне время. Я буду ждать вестей.       Развернувшись на каблуках шнурованных сапог, она устремляется прочь резвым, истинно разбойничьим шагом. Локи тратит ещё несколько мгновений на то, чтобы пересечься с напряженным взглядом Ульва. Пристального внимания в нем оказывается чуть меньше, чем было до. Но в глазах так и остается очевидный вопрос: в какие игры они играют и к чему стремятся? Возможности ответить о мире не выпадает. Ульв отворачивается, стоит Берси сделать разве что шага три. Ни один из них, правда, так и не уходит, потому что Тор неожиданно окликает:       — Ваше Величество, — о чем он успевает подумать, пока Локи говорит с Берси или же пока смотрит на Ульва, а, впрочем, о чем бы ни думал, метнувшись к нему взглядом, Локи видит — расслабленность. Ее не было только что, ее не было, она исчезла и испарилась, стоило Берси ворваться в погожую тишину кабинета. Теперь вот появляется. Потому что Локи берет слово или просто так? Поведя плечом и дождавшись, когда Берси обернется, Тор говорит: — Не желаете приехать в Асгард на Самайн? Альфхейм уже подтвердил свое присутствие и я подумал, что Ванахейм тоже захочет.       То, что случается дальше, пожалуй, достойно быть увековеченным на гобелене или хотя бы в чьей-нибудь памяти, потому что, как только звучит приглашение, Берси вздрагивает вся, на миг бросает взгляд к Локи, будто в поисках помощи, да говорит смятенно:       — Да, если Альфхейм… — при всей яркой рыжине ее волос, краснеет она еле заметно. Да и в руки берет себя быстро. Заметить по ее лицу нечто, что ей очень хотелось бы спрятать, почти невозможно, но — сторожевой пес или все-таки гончий? Ульв сдает Берси полностью, потому что закатывает глаза тут же, стоит ей растеряться. Ведь ели Альфхейм будет присутствовать с делегацией на праздновании Самайна в Асгарде, то… Что же будет тогда? Подобравшись резво, Берси зачем-то сжимает руки в кулаки и торопливо кивает. Говорит вновь: — То есть, да, хорошо. Я приеду.       Для всей радости от приглашения в ней оказывается слишком уж много суровости. Она выглядит настолько воинственной, что поверить ей не получается вовсе. И, впрочем, сбегает прочь из кабинета так быстро, что Локи удается разве что увидеть, как Ульв чуть не врезается в торопливо закрывающуюся за ней дверь. Когда выходит и он, Тор оборачивается к Локи. Спрашивает, с еле различимым в интонации чувством:       — Ты видел это? — ему просто нужно свериться, ему просто нужно убедиться в происходящем, но, обогнув его взглядом, Локи просто утыкается им в поверхность своего стола. Дело ли в том, с какой-то легкостью, почти не кусачей, Берси откликается на его слова о Гейрреде, дело ли в чем-то ином, но ровно так же, как Локи весело усмехается ей в ответ, в моменте чувствует свой собственный, личный укол смущения. Взгляд Тора, обращающийся к нему, оказывается почти ощутимым. А ведь раньше подобного не было, все прошлые недели, все прошлые месяцы — теперь же его взгляды то и дело чувствуются, будто касания. Слишком похожие на те, ночные… Вернув взгляд к строчкам своего же письма, которое должно отправиться в Етунхейм ближе к вечеру, Локи откликается почти буднично:       — То, как ты смущаешь юных дев в своих лучших традициях? Определённо, — происходит, конечно же, не это. Берси смущается сама, Тор здесь совсем не при чем, но Локи… Он видит — как изо дня в день Тор оживает. Теперь они спят вместе, теперь по утрам, просыпаясь и собираясь вернуться к себе в покои, Тор целует его в лоб. Знает ли, что Локи всегда успевает проснуться до этого поцелуя? Локи просто не подает вида. Утрами — или сейчас. Уже потянувшись ладонью к перу, которое непонятно когда успевает сбросить в чернильницу, Локи между делом поднимает взгляд от стола. Его привлекает ответная тишина, а встречает — взгляд. Он скептичный. И при том, конечно, насмешливый, но еле различимо, в глубине голубых глаз. А глаза эти, они ведь блеклые, но все же нет, они возвращают собственный цвет постепенно тоже. Что-то меняется. Не желая смотреть в них будущую вечность в молчании, Локи интересуется: — Сам спишешься с Гертрудой? — о Берси. О том, что происходит между ними, двумя великими мирами, Альфхеймом да Ванахеймом. О том, чему виной может быть подобное смущение. Уходя, Берси ведь даже забывает высказаться от лица собственного мира, говоря — она приедет. Если, если, если Альфхейм будет на празднике, но, впрочем — кто-то определенный из светлых альвов? Тор ему в ответ только глаза закатывает, — будто и вправду совсем живой, совсем знакомый и прежний, — а после неодобрительно качает головой. Локи ему не верит вовсе. И говорит с ответным удивлением да укором: — Что? Не ври мне, что тебе не интересно.       Тор ему ничего так и не отвечает. Можно, конечно, в качестве ответа засчитать мелкую усмешку, в которой изгибаются его губы когда он возвращает взгляд к делам Асгарда, но Локи просто опускает глаза в стол. Подёргивает плечом раз-другой… С чего бы ему так волноваться? Мироздание живо, мироздание возвращается к процветанию, но если не смотреть в упор на всех тех, чья любовь в порядке, то не придется ни задумываться, ни тем более чувствовать на самой глубине сердца — Тор оживает.       И будучи живым, слишком знакомым, является все таким же привлекательным, как и прежде.       Гертруде он, естественно, пишет в том же дне. В качестве предлога использует предложение о том, чтобы альфхеймская ярмарка посетила Асгард. Не обязательно на Самайн, у них и так будет знатное празднование, но в начале зимы или среди зимы — Асгард будет только рад. Много более важным вопросом, правда, является другой. Что происходит у них с Берси? Ответное письмо из Альфхейма приходит поздним вечером. Локи только-только собирается покинуть царский кабинет, чтобы уложить Унума и Труд спать, как оно появляется на столе Тора. Вместо предложения прочесть вместе, тот разве что насмешливым взглядом выпроваживает Локи прочь.       Локи уходит. Ему и самому, между прочим, не так уж интересно. Да и вообще — это было идеей Тора, верно? Дурная, глупая ложь по крайней мере остается безболезненна. Но мироздание живо, но мироздание возвращается к процветанию… После того, как Унум и Труд засыпают, Локи уходит к себе в покои. В постели находит Тора, слишком уж плохо притворяющегося спящим. Стоит Локи забраться к нему, и под простынь, и под руку, как мгновения спустя звучит:       — Она ответила: а что происходит у них с Берси? Даже предложение о ярмарке проигнорировала. Просто одну строчку написала и всё, — пожалуй, немного поискав, в его голосе можно было бы найти легкое разочарование, но Локи не ищет. Его настигает, настигает, настигает напуганная и зудящая тоска, что вновь приносит ему свои вопросы. Они не замолкают даже от мягких прикосновений рук Тора, что гладят его по спине. На весть Локи никак не откликается. Угукает только, после того, как Тор говорит: — Я предложил ей не занимать этим голову. Отправишь мой ответ по утру?       Ну и ладно. Значит показалось. А может Берси смутилась по иной причине. А может по той, что первой пришла Локи в голову, но причина эта была однобокая, обрубленная на половину. Стоило ли так уж расстраиваться? Он и не расстраивается вовсе. Короткий поиск причин для его собственного смущения не венчается успехом. И в новом же дне смущение забывается, забывается, забывается… Теперь они с Тором спят вместе. Локи засыпает среди его рук, после того, как выползшая на поверхность тоска убирается восвояси. Локи просыпается среди них же и притворяется спящим до момента, пока Тор не уходит. Как бы ласков ни был покров ночи, — а может, как бы ни был жесток, — солнечный свет наделяет все происходящее то ли большим смыслом, то ли большей громкостью.       Выносить ее становится немного проще. Но так или иначе — Локи ждет, когда на порог заступит зло, так же сильно, как ждет приход ощущения.       Все закончилось. Ничего больше не случится. Он может выдохнуть, выдохнуть, выдохнуть…       Так и не выдыхает.       Но все же на удивление, чем ближе подбирается празднование Самайна, это встревоженное, напуганное ожидание зла не усиливается. Будто пойманное в ловушку капли смолы, оно просто существует у него внутри, позволяя ему наблюдать — Золотой дворец преображается. По галереям прислуга расставляет громадные каменные чаши. В одних зажигается яркое, сытное пламя, в других же тлеют ветви розмарина и полыни. Тут и там на подоконниках расставляются малые фигурки, сделанные из травы и веток. За несколько дней до праздника в царский кабинет даже забегают Унум и Труд — с такими же самодельными куклами в руках. Сделать их помогает Тюр, и они хвастаются его помощью, и они хвастаются сделанными куклами, но ни единым словом так и не упоминают: в близи Самайна Тюр проводит дни напролет в Золотом городе. Развлекает детей, обучая их делать куклы и показывая им, как вырезать из дерева разных зверей. Знает ли об этом Тор? Пока Унум отвлекает его, рассказывая, что эти куклы не так уж просто делать, Труд подходит к столу Локи. Она показывает ему свою маленькую куклу с маленьким деревянным мечом, привязанным тонким шнурком к руке-веточке. Локи, конечно, хвалит ее работу, но вместе с этим произносит еле слышным шепотом:       — Тюр, значит… — его глаза смеются. И губы изгибаются в мягкой усмешке тоже. Судя по тому, что о Золотом городе Тор так и не спрашивает ни свою дочь, ни своего сына, он даже не догадывается… Локи бы не догадался тоже, но у него есть Лия, и Лия приносит ему вести. К примеру, о том, что Бальдр ещё недели назад становится первым из них двоих, из них с Тюром, кто выбирается за пределы дворца. В Золотом городе его, конечно, знают. Его в общем-то знают во всех мирах. Но там, где раньше он был золотым бардом Асгарда, сейчас постепенно становится учителем и купцом, открывая среди улочек города небольшую лавку с музыкальными инструментами. Часть из них для него вырезает Тюр, другую Бальдр покупает в Альфхейме. Следом за его попыткой выбраться, выбраться, выбраться, наконец, из заточения золотой клетки дворцовых стен, теперь выходит и Тюр. Он лишь пробует, слишком воинственный на поле сражения, но на деле обычной жизни — необычайно несмелый и неторопливый. Судя по тому, что рассказывает Лия, скорее всего в ближайшем будущем они будут делить лавку Бадльдра вместе, отдав его половину для мастерской Тюра. Тор об этом не знает вовсе. В будущем — конечно же, узнает. В то время как Труд лишь шкодливо улыбается Локи в ответ и тянет указательный палец к губам.       Они ведь дают Тору обещание не ходить в Золотой город без сопровождения… Пойманную за хвост детскую тайну Локи так и не выдает, потому что в этом определенно есть нечто забавное, а ещё потому что у Труд с Унумом точно есть отговорка — они были с Тюром и Тюр был им сопровождением. Это ведь достойный аргумент для Тора, верно? Узнать этого в момент того дня и каждого из последующих Локи так и не удается. Пусть будет секрет, пусть будет тайна… Она ведь не принесет зла? Мироздание возвращается к процветанию. Никому вовсе не нужна война. А у Труд на шее висит подаренный Лией камень-оберег.       Фандралу, который, судя по вестям Лии, начинает чаще прогуливаться в Золотом городе, точно стоило бы подарить такой же. Не для безопасности, правда. Для его больного, глупого сердца.       Локи думает об этом в том дне, когда Труд с Унумом приходят показать своих кукол. Локи думает об этом же за недели до — когда Лия впервые рассказывает ему: у Бальдра все хорошо, Бальдр разыскивает себе новое занятие и больше почти не смотрит тоскливым взглядом вслед то ли Фандралу, то ли каждой из их ссор. Да и ссор тех в общем-то становится значительно меньше. Их количество сводится к нулевому значению, Бальдр открывает лавку в Золотом городе и вскоре будет соседствовать в нем вместе с Тюром, потому как, вот ведь оно, новое начало, и вот ведь она, вся суть жизни — правление жестокого-жестокого бога, наконец, завершается для них. Пусть даже Фригга возвращает их к жизни уже после его смерти, им требуется время, чтобы просто пережить, пережить, пережить… Они переживают. На лице Лии, когда она рассказывает вести о них обоих, не удается не заметить мягкой, радостной улыбки.       Пожалуй, если бы Локи была ведома радость, глубинная, искренняя, он был бы рад за Бальдра и Тюра тоже. Может в будущем сможет порадоваться? Когда — все закончится. Когда ощущение завершенности, наконец, родится в его сердце, быть может, он и правда сможет… Сейчас у него не получается. Он ждёт зла. Он предвидит или надумывает его приход. А утрами, среди советов, все чаще и чаще наблюдает хмурого, будто созданная Тором туча, Фандрала. Отказывает ли ему Бальдр или же у Фандрала в руках просто не разыскивается для него предложения должной ценности? Локи отказывается гадать, но, раз уж ему не предоставляется возможности удовлетворить интерес к смущению Берси, юркая, скорая мысль дразнит его сознание сама собой. Отнюдь не в каждом утре, отнюдь не среди каждого из утренних советов, но все же приход Унума и Берси в царский кабинет несет при себе имя Тюра, а там, где вспоминается Тюр, вспоминается и Бальдр, а уже там, где вспоминается Бальдр… Конечно, Локи запаздывает. С размышлением, с тем, чтобы относиться к определенным вестям Лии с серьезностью. Потому она и нужна ему столь сильно, верно? На тех вестях, которые исключительно важны, она всегда делает акцент. Остальные же вести приносит просто так, просто, чтобы Локи знал, просто, чтобы он был в курсе происходящего.       В то время как происходящее оказывается необычайно простым — в новом же утре, на следующий день после того, как Труд тянет указательный палец к губам, заклиная его молчать об их с Унумом прогулках в Золотом городе, случается очередной совет. И если обычно Локи лишь мельком мажет взглядом по хмурому, молчаливому Фандралу, то в этот раз воин привлекает его внимание. Молчаливый, сосредоточенно вглядывающийся в стол перед собой… Раньше, когда их с Бальдром склоки были живы, он тоже был смурным достаточно часто, но по крайней мере в совете участвовал. Высказывался, нёс свое слово и свою мысль звучно, уверенно.       Теперь — молчал. Напряженный, мрачный и пусто вглядывающийся в поверхность стола.       Возможно, стоило бы задать хоть кому-нибудь вопрос, отчего никто до сих пор не завел с ним разговора, но это было бессмысленно и долго. У Вольштагга и Огуна хватало личных любовных забот, у Сиф — тем более. Про Тора и говорить было нечего: даже если бы Локи искренне, глубинно ненавидел его, вряд ли стал бы предлагать среди больной суеты сердца ввязываться с Фандралом в беседу о Бальдре. Это ведь в любом случае было чревато, не так ли? У самого Локи история дружбы с Фандралом не была полюбовной и близко. Фандрал, конечно, был достаточно умен, но он был ведомым настолько же, насколько был верным.       Благодаря его ведомости Локи однажды, в малые годы, пришлось залечивать себе изломанные пальцы.       Благодаря своей верности Фандрал оставался рядом с Тором даже тогда, когда влюбленность его сердца была самому Фандралу омерзительна.       Пожалуй, если бы Локи имел хоть небольшое влияние на мироздание, он пожелал бы Бальдру кого угодно, но определенно не Фандрала. Такого влияния у него, конечно, не было. Как и у всех, кто Фандрала окружал, не было возможности говорить с ним… Или же они пытались, но Фандрал не желал разговаривать? Все дело было в Бальдре. Не нужно было иметь великий разум, чтобы, мельком видя развитие их отношений, все множественные склоки и даже редкие мирные прогулки, понимать — в давнем прошлом Фандралу по плечу была любая беда.       В настоящем — беда с именем Бальдра превратила его в смурную, созданную отнюдь не Тором тучу. И, как бы удивительно это ни было, сам Бальдр вряд ли был к этому причастен.       На новом утреннем совете, последнем перед ожидающимся в ближайшие дни празднованием Самайна, Фандрал был таким же, как и в прошлые недели. Локи, впрочем, не собирался ни лезть к нему, ни вмешиваться. Среди всех личных сложностей он мог позволить себе игнорировать хмурого Фандрала, потому как его мысли были заняты совершенно другим. На самом деле — Тором. И сейчас что-то изменилось вряд ли, Локи все еще ждал зла так же, как хотел, наконец, почувствовать, что все завершилось, но юркая, ловкая мысль — Труд тянет указательный палец к губами, а ещё хитро усмехается во имя малой, детской тайны. Благодаря ей вспоминается Тюр, благодаря Тюру вспоминается Бальдр. И его дела, и весь он, нашедший для себя новый путь жизни и выбравшийся из золотой клетки дворца. А следом за Бальдром… Стоит совету завершиться, как все достаточно быстро расходятся. Почти единственным не закрытым вопросом остается Етунхейм, но где-то на столе Локи уже лежит письмо от магов, посланных в этот мир в помощь Гейрреду. Оно приходит как раз до совета, и Локи не успевает его ни прочесть, ни тем более обсудить с Тором — потому так и не приносит на совет. Обстоятельства терпят. Обстоятельства могут обождать.       Фандрал, правда, из-за стола не поднимается. Он остается сидеть, будто не заметив, что совет уже завершился. Он так и продолжает смотреть в поверхность стола, пока пальцы одной его руки впиваются в нее до побелевших ногтей. А ещё молчит. Уж вряд ли остается ради разговора, потому как, стоит Тору звучно вздохнуть да потянуться в своем кресле, Фандрал тут же вздрагивает. Повисшая на долгие мгновения тишина разрывается для него звуком чужого вздоха, он тут же поднимает голову, оглядывается немного растеряно. Вокруг уже никого нет. Ушел Лейв, Сиф с Вольштаггом и Огуном, да и все другие советники… Мазнув взглядом по Тору и Локи, Фандрал чуть смятенно морщится, а после спешно поднимается с кресла.       Он отнюдь не единственный, кто теперь ведет себя так. Смятение, или же легкое, но настойчивое смущение… Взять хотя бы Лию — даже если Локи попытается, у него не выйдет вспомнить тот последний раз, когда бы она приходила к нему с вестями в присутствии Тора. Да и все иные, они не сторонятся того, чтобы остаться с ними наедине, но будто стремятся к тому, чтобы просто оставить их — в покое друг подле друга.       Лейв, то и дело захаживающий в царский кабинет с делами Асгарда на руках, конечно, этим не занимается, но с него спрашивать нечего. Ровно как и с Унума или Труд.       Локи не спрашивает ни с кого вовсе. Он ждёт зла, желая больше чего-либо — чтобы все, наконец, завершилось. Чтобы он смог ощутить облегчение, чтобы смог прочувствовать его и увидеть: мироздание живо и жизнь в нем продолжается. Пока что все, что у него есть, так это спешно поднимающийся из-за круглого стола Фандрал. Лезть к нему с советами не имеет смысла, да и, желай он говорить, точно нашел бы с кем. Но все же, стоит ему обернуться к двери выхода, как Локи окликает его:       — Фандрал, — его голос звучит спокойно настолько же, насколько твердо. Изо дня в день, из недели в неделю мимо его глаз ускользает происходящее, но раз уж он заметил это сейчас — он точно пожелал бы Бальдру кого угодно, кроме этого дурня, но, впрочем, Бальдру желать уже было нечего. Он со своей золотой клеткой разобрался, для него начиналась новая жизнь без гнета жестокого-жестокого бога и всех пустых, столь любимых Фриггой ограничений. Но Фандрал — как бы ни складывалась их с Локи история в прошлом, у Локи не было к нему столь большой ненависти, чтобы оставлять его таком состоянии. Локи его и не ненавидел вовсе. Настолько же, насколько понимал, что делам Асгарда Фандрал нужен активным, собранным и готовым на свершения. Только заслышав свое имя, Фандрал останавливается тут же, но, прежде чем оборачивается, недолго медлит. Он-то всё сразу понимает, в отличие от Тора — замерев на новом движении, которым уже хочет размять шею, Тор поворачивает к Локи голову. О чем спрашивает его взгляд? Локи не откликается. Смотрит только на Фандрала, дожидается пока тот, напряженный и уже сжавший руки в кулаки, обернется. Подняв кисть, Локи указывает на него и пальцем, и чуть наигранным в своей суровости прищуром, а после говорит: — Заклинаю тебя всеми мертвыми богами, сделай уже какую-нибудь глупость, пока я лично не выгнал тебя прочь из совета по причине твоей тотальной бесполезности.       Быть может, Фандрал думает, что Локи скажет о Бальдре. Быть может, ждёт от него пару-тройку нравоучительных фраз о том, кто кому пара, а кому лучше вместе не быть никогда, потому что Бальдр определённо заслуживает лучшего, но — у Бальдра все хорошо. Даже если он и тоскует по Фандралу, — пускай и странно тосковать по бесконечным склокам, — его жизнь стелется перед его ногами свободной, видной тропой. Он вряд ли переберется в Золотой город жить, уж слишком большим баловнем роскоши является, но теперь в этом городе есть его лавка, теперь он учит ребятню играть на дудках и лютнях.       Пока Фандрал скорее походит на пасмурную дождевую тучу, чем на человека.       — Я не… — встрепенувшись резво, Фандрал вскидывает голову выше, но слушать его не имеет смысла. Локи с лихвой хватает искры злости, которая загорается в его взгляде — она будет защищать, и грызться, и даже биться, если придется. То, о чем Локи говорит, и без лишнего контекста попадает Фандралу в сердце, будто пущенная Огуном стрела — в самый центр мишени. Вскинув ладонь и преградив путь любому дальнейшему разговору, что является таким же бесполезным, как и Фандрал на советах сейчас, Локи говорит:       — У тебя всё на лице написано, — пускай он не желает ни смеяться, ни звучать высокомерно, Фандралу хватает и того, что тема оказывается поднята простыми фактами: его хмурость и задумчивость очевидны и имеют свое влияние. Если их влияние и дальше будет живо, то к ним будет применена власть Локи. Но что может его власть против той, которая есть у Тора? Фандрал быстрым движением переводит взгляд в его сторону, и Локи не знает, что он видит, с каким ответом Тор смотрит на него, но прочь из залы советов Фандрал вылетает быстро и зло. Даже дверью пытается хлопнуть. Хлопок выходит больше жалким, чем похожим на последнее слово, которое Фандрал мог бы оставить за собой.       Передернув плечами, Локи сбрасывает всю ситуацию прочь с собственных плеч и опускает взгляд к исписанному листу пергамента, который лежит перед ним. Возвратиться к тому, чтобы не замечать или же игнорировать подобные вещи, приносимые Лией в виде вестей обо всем и обо всех, у Локи, правда, не получается. На щеке чувствуется прикосновение взгляда Тора, и он поворачивает к нему голову с затаенным вздохом, но — Тор не выглядит ни зло, ни раздраженно. Из того, что творится вокруг, он не замечает ещё больше, чем даже Локи.       — Расскажешь мне? — с интересом склонив голову к плечу, Тор пытается улыбнуться ему, но разве что немного приподнимает уголки губ. И правда просит об этом? Локи отказывается признаваться и себе самому, что Тор выглядит немного смущенным. Отводит взгляд к пергаменту вновь, тянется к нему руками, чтобы скрутить и забрать с собой все записи по итогу совета. На сердце стискивает тихим, звучащим, будто шорох вопросом — как долго ещё будет длиться этот шаткий мир?       Этот вопрос полон страха. А они с Тором теперь спят вместе, они теперь вместе так же, как прежде и как всегда. Изо дня в день, изо дня в день, изо дня в день Локи наблюдает — Тор оживает. В звуке его голоса, а может в мимике, а может в чем-то ином, но жизнь зарождается уже. Взять хотя бы эту ситуацию с Фандралом? Локи рассказывает ее Тору в общих чертах ещё пока они идут от залы советов до кабинета. Говорит о Бальдре, — обходя широким кругом слов тот факт, что все последние дни перед Самайном Тюр проводит вместе с ним в Золотом городе, — рассказывает о его лавке, о том, что он набирает для себя учеников, а ещё том, что Фандрал теперь частит со своими прогулками по Золотому городу уж слишком.       Тор пытается поставить мешочек золота на то, что Фандрал не станет разбираться с происходящим в его жизни и к началу зимы. Прежде дождется, пока Локи его и правда выгонит, а после, вероятно, нарвется на знатную взбучку от Бальдра. Каким бы хорошим воином и другом он ни был, в любви он знатный дурак, вот как говорит Тор.       Что ж… Локи требует с него три мешка золота, поставленных на кон, и ставит тоже — на то, что Фандрал управится со всем ещё до зимы. Мироздание ведь меняется? Тор оживает. Тор предлагает ставку, а ещё с проблеском ехидства интересуется, не слишком ли это много, целых три мешка золота. Уже по возвращению в их кабинет, когда Локи говорит, что они могут и не спорить, раз Тору так страшно, он действительно слышит — Тор посмеивается. Такой расслабленный, каким никогда не бывает в ночи и под прикосновениями рук Локи, Тор соглашается на три мешка золота в обмен на обещание о том, что Локи не будет вмешиваться.       Будто это не очевидно? Естественно, Локи не станет вмешиваться, не пойдет ни к Фандралу, ни к Бальдру с разговорами, да и в общем-то — у него много личных, собственных забот.       Но ведь не его вина, что Фандрал заходит к нему сам в тот же день?       Локи на самом деле не ожидает этого. По случайности подмечает не столько проблему, сколько очевидную сложность, влияющую на дела Асгарда. По собственному желанию вмешивается, указывая на нее Фандралу прямо. Разбираться с чужими отношениями или их отсутствием уж точно не входит в планы Локи, — не говоря уже о том, что они с Тором спорят и спор должен быть честным, — но Фандрал приходит. Он делает это сам. Он, к тому же, явно готовится, потому что его рукой дверь царского кабинета открывается немногим после того, как Унум и Труд уводят Тора прочь, то ли ради игры, то ли за тем, чтобы покормить Слейпнира яблоками. Или просто хотят показать ему, каким трюкам Труд научила Ульва? Локи не запоминает, как точно звучит их зов, а стоит Фандралу переступить порог кабинета, так забывает его и вовсе.       Фандрал выглядит не злым даже, скорее уж злющим, разгневанным и действительно готовым биться. Вероятно, слова Локи задевают его много больше, чем ощущается на первый взгляд. Новые, любые возможные, впрочем, понравятся ему ещё меньше… Преодолев весь путь от двери, Фандрал останавливается в двух шагах от его стола, сплетает руки на груди и говорит:       — У тебя нет права смеяться надо мной. Да к тому же я ему вовсе не нужен, — грозный голос, грозное требование и, конечно, ожидание извинений, вот с чем Фандрал приходит к нему. Но следом за первым же запретом на смех произносит другое, вероятно, для него самого очень спасительное… А, впрочем — это ведь и правда смешно? Нет, конечно, это достаточно забавно, то, как его судьба поворачивается иной стороной, после всего прошлого отвращения и к Тору, и к самому Локи. И это определенно было бы смешно, если бы Локи чувствовал себя более живым или хотя бы ненавидел Фандрала. Но Локи не чувствует. А ещё — не ненавидит. Медленно, заочно утомленно вздохнув, он откладывает письмо из Етунхейма на стол и откидывается на спинку кресла. Интересуется почти лениво:       — И, как я понимаю, он тебе сам об этом сказал? — имя не звучит. Голосом ли Фандрала, голосом ли самого Локи… Ни один из них не произносит его, но недопонимание от этого не рождается. Они говорят о Бальдре. И Фандрал говорит, что вовсе ему не нужен, но стоит Локи задать очевидный в своем ответе вопрос, как воин тут же отводит взгляд к сторону. Сжимает челюсти, поигрывая разгневанными желваками. От всей его веселости, легкой, присущей ему, балагуру, давно уже не остается и следа. Ещё с год назад, когда в злые ночи Локи составляет ему пару в спаррингах — он не спрашивает тогда, с кем Фандрал бьется, потому что под солнечным светом то и дело звучит их с Бальдром ругань. К Бальдру Фандрал цепляется вновь и вновь, конечно же, сам. И к чему это приводит? Ни к чему. Год проходит, проходит и война, а следом за ней приходит мир, и в этом мире Бальдр просто продолжает жить, но судя по всему так ни единожды и не говорит, что Фандрал ему не нужен. Но говорит ли что-то другое? Бальдра здесь нет. Фандрал приходит сам. Злющий и напряженный настолько, что на его руках показываются мышцы, когда он сплетает их на груди крепче. Он может быть хорошим другом, он является прославленным воином, но стоит делу коснуться любви — вот он весь, жесткий и хмурый. Посмеяться, вероятно, и правда стоит, от того, насколько исключительно абсурдно мироздание в своей беспристрастности, но Локи разве что вздыхает. Укладывает ладони на подлокотник кресла, ноги вытягивает вперёд. И говорит спокойно, не настойчиво: — Фандрал…       Пусть он уже сделает какую-нибудь глупость, а лучше ту, что выглядит самой страшной. Приятным это окажется вряд ли, Локи-то знает, но после уже можно будет судить… Как мироздание выглядит, из чего состоит и чем на полюбовную глупость ответит Бальдр? Фандрал не дает ответить и самому Локи. Возвращает к нему взгляд резко, вскидывает голову выше. Гордый и натянутый, будто струна, он отсекает:       — Я не знаю, как это должно выглядеть, ясно? Он не дева, чтобы дарить ему цветы и подарки или ухаживать за ним. Он… — несколько слов, чуть больше десятка, и все они столь злые, жесткие, но стоит им довести Фандрала своей тропой до любого возможного описания, как Фандрал давится каждым из них. Выдыхает, словно растерявшись. Приоткрывает рот вновь и вновь. Глядя на него, Локи случайно мыслит о беззащитности, вопиющей, почти рыдающей, а следом мыслит о Торе. Тор спрашивает у него — почему? Ответа Локи, что не несет в своих руках утешение, оказывается достаточно. Теперь они спят вместе. Теперь Локи видит, как изо дня в день Тор медленно-медленно оживает. Быть может, все и налаживается… Всю злобу из глаз Фандрала смывает прозрачной невозможностью — то, что он несет на сердце, не должно звучать. Потому ли, что он воин и ему не должно, потому ли, что для него подобное до сих пор омерзительно — Локи не желает знать. Локи в общем и целом не интересно. На сердце лишь немного щемит сочувствием, когда Фандрал добавляет еле слышно и беспомощно: — Он просто…       Фандрал так ничего и не говорит. Отворачивает голову, губы поджимает, в довесок закрывая глаза. В них, в этих его глазах, ведь и так все отчетливо видно? Локи замечает просто постольку-поскольку. Не прийди к нему Труд со случайным напоминаем о Тюре, не вспомни он более настойчиво о Бальдре — и этим утром, вероятно, не обратил бы на хмурость Фандрала должного внимания.       Но все же обращает. И теперь Фандрал здесь. Он выдыхает длинно, переступает с ноги на ногу, а после, переждав мелкий шторм в сердце, вновь смотрит на Локи. До того, как прозвучит очередная глупость с привкусом оскорблений, Локи говорит:       — Ну так и я никогда девой не был. Это, правда, помехой не стало, — вероятно, ему лучше было бы говорить про Тора, но меж ними двумя именно Тор был тем, кто всегда ухаживал подобным образом. Подарки, цветы и… Теперь по утрам на пороге своих покоев Локи роз не находит. Там только собранные руками Унума и Труд букеты из дворцового сада. В кабинете его покоев этих букетов столько, что Лия еле успевает за ними за всеми ухаживать. И Тору вряд ли все ещё можно причислить подобные ухаживания, но, говоря о прошлом — тогда было так. С момента, как это началось, и до момента, пока все не разрушилось настолько, что о цветах уже не могло идти речи. Для Фандрала это, правда, не было чем-то успокаивающим или вразумительным. Локи говорит с ним, Локи говорит ему, Локи вовсе не смеётся — и всё же видит, как Фандрал только крепче сжимает зубы. Дело ли в том, что Бальдр не является девой? Вряд ли хоть в едином из миров существует настоящий закон о том, что цветы и любые иные ухаживания являются привилегией дев. Взять ту же Сигюн — ей Огун дарит кирасу. А, казалось бы, сколь хороший это подарок для любого воинственного мужа… Качнув головой, Локи прикрывает глаза на мгновение, трет их кончиками пальцев. Не ему Фандрала уговаривать и не ему Фандрала убеждать, что все это ничуть от иного не отличается. Имена разные, но любовь-то одна и та же. Вероятно, Фандрал не понимает. Вероятно, понимать и не хочет, а может просто боится, но — у Локи нет ни сил, ни желания уговаривать его шаги солнца по небосводу напролет, прорываясь сквозь всю его злость. Вздохнув, он открывает глаза вновь и просто говорит: — Мне нечего тебе сказать. И ты со мной явно говорить не хочешь. Иди, Фандрал.       На самом деле Локи не гонит его. Просто предлагает — не драться по воле желания Фандрала доказать то, что правдой не является. Имя Бальдра становится ему поперек горла, как, впрочем, и сам Бальдр. Тот делает для этого что-то вряд ли. Он вовсе не воин. Да и в каждой грызне, в каждой склоке с Фандралом звучит скорее насмешливо да умиленно. Но — его существование становится Фандралу поперек горла. Пусть будет так? Медленно потянувшись назад к столу, Локи вновь подбирает письмо, пришедшее ещё утром из Етунхейма. Даже взгляд к нему опускает, но неожиданно слышит, как Фандрал говорит почти шепотом:       — Ты составишь мне компанию в полуночном спарринге, если… Если он откажет мне… — в его голосе больше не существует злобы или гнева. Там остается только просьба. Малая, хрупкая и очень нуждающаяся… Нет, ну ведь правда забава? Порог кабинета Фандрал переступает отнюдь не этими словами и даже не их тенью. Приносит с собой войну то ли за честь, то ли за глупость — Локи воевать отказывается. Но стоит ему предложить Фандралу не трепать сердца их обоих и просто уйти, как признание не заставляет себя ждать: ему правда страшно. И от того, что поселилось в его сердце, и от того, что ждёт это сердце впереди, за горизонтом любой полюбовной глупости, которую Фандрал сотворит.       Замерев на мгновение, Локи поднимает к нему взгляд. Не улыбается. И до сих пор не смеется так, как Фандрал точно ждёт от него. Столь растерянный, хрупкий даже… Бросить его один на один со всем этим чрезвычайно легко, да к тому же с чего Локи должен обменивать свои ночи в кругу рук Тора на то, чтобы утешить Фандрала схваткой? Чтобы Фандрал ни думал, Локи его не ненавидит уже очень давно. Он для Локи друг — важный, пусть и немного потерявшийся в суете всех больных событий последнего года. И поэтому Локи говорит:       — Да, — кратко, лаконично, однозначно. Что бы там ни случилось следом за сотворенной полюбовной глупостью, Локи определённо не станет занимать ничью сторону и вопрос о том, чтобы изгнать Бальдра со двора, поднят не будет. Все останется, как есть сейчас. Но Фандралу не придется разбираться с этим в одиночку.       Опустив взгляд к носам собственных сапог, тот кивает медленно, все так же растерянно, а после говорит:       — Хорошо, — и разворачивается. Прочь выходит обычным, ничуть не злющим шагом. А Локи все так и смотрит ему в спину, даже когда та скрывается за дверью. Не усмехнуться у него не получается. Забавно ведь. Тор проигрывает ему три мешка золота в том же дне, как они спорят, но так сразу Локи ему об этом рассказывать не будет, а то вдруг Тор ещё решит заподозрить его в нечестно игре… Фандрал приходит к нему сам, верно? И Локи не говорит с ним в общем-то ни о чем, так?       У Тора буквально нет доказательств. Своими Локи с ним делиться не будет. И это всё, что глупый спор, что глупый Фандрал, действительно оказывается забавным настолько, что Тор замечает настрой Локи сразу, как только возвращается в кабинет. Говорит почти от порога:       — Что за довольство на твоём лице? Я пропустил что-то хорошее? — в общем-то да, потому что теперь он должен Локи три мешка золота и тут даже сомневаться не в чем. Но в остальном — Фандрал ведь не единственный, кто приносит в собственных рукавах сюр всюду, куда приходит? Качнув головой Тору в ответ, Локи лениво прослеживает его путь до стола, а после откладывается на поверхность собственного письмо. С момента ухода Фандрала ему, наконец, удается вчитаться в строчки, но даже перечитав их дважды, желание закатить глаза так и не уменьшается. Локи разве что вторит мысленно сам себе, — необходимое, малое зло, необходимое, малое зло, необходимое зло, — но легче от этого не становится. С того, как сильно Гейрред не желает обращаться с просьбами к кому-либо, чтобы только удержать целой свою шаткую гордость, и правда хочется рассмеяться.       О трех мешках золота, которые Тор должен Локи уже, — ну, ладно, хорошо, будет должен в ближайшее время, — ему знать пока не обязательно.       — Гейрред прислал ответ. Точнее маги, которых мы послали, — расслабленным движением откинувшись на спинку кресла, Локи обращает к сидящему Тору все свое внимание. Не улыбается во всю ширь лишь по той причине, что вряд ли до сих пор умеет так улыбаться. В то время как легкая, дрожащая усмешка… Прятать ее, Локи даже не пытается.       — Что-то нашли? — заинтересован поведя носом, Тор почти сразу отвлекается на один из пергаментов, что лежит на его столе. Локи согласно качает головой ему в ответ, после косится на письмо. Вздыхает разве что — так просто, одной фразой, посвятить Тора в происходящее не получится. Придется рассказывать, и рассказывать, и рассказывать… Главное про Фандрала не говорить, конечно. Локи и не говорит.       Вместо этого произносит:       — На востоке Етунхейма находится магическое пастбище и ещё живой, плодородный кусок леса. Там пасутся оленьи стада. Раньше их охраняло чудовище Лафея, но после того, как он был убит, Сигюн убила и его чудовище, так что етуны смогли начать есть что-то, кроме древесной коры, — и этот момент на самом деле, сколь бы мертв Лафей ни был, становится интересным вновь. Кого охраняло то чудовище? Или же — от кого? Так и не поднимая к нему глаз, Тор просто кивает. Лежащий наверху стопки пергамент по вкусу ему не приходится, а Локи просто медлит. То ли на его руки засматривается, то ли на собственную мысль. Сморгнув наваждение, продолжает: — Я думал, что это чудовище охраняет Етунхейм от сытости, но маги нашли в древних текстах о Етунхейме упоминания о магических плодородных землях востока. И, судя по тому, что рассказал Фенрир, после того, как етуны проиграли войну с кочевниками, кочевники в отместку заколдовали почти весь восток, а память етунов о его плодородии сожгли. Только пастбище не тронули, видимо, не пожелали убивать оленей или биться с чудовищем Лафея, которое их охраняло… Но в остальном там теперь вечная мерзлота. Их заклинание было очень сильным, — и вот она, та самая мысль. Война с кочевниками и победа Лафея над ними низвергли Етунхейм в пучину голода. Пускай и раньше Етунхейм во многом славился своими снегами, теперь же снег был почти единственным, что в нем оставалось. Помимо озлобленных, отощавших етунов, конечно. В то время как пастбище на востоке, заселенное оленями, действительно могло принести какое-то пропитание. И олени те, вероятно, были ничуть не менее магическими. Однако, сторожащее их чудовище… Возможно, Лафей поселил его там, чтобы отпугнуть кочевников и не дать им проклясть последний плодородный участок земли. Возможно, он просто хотел озлобить свой народ до предела.       Впрочем — было бы не удивительно, если бы выяснилось, что его план был и в том, и в другом. Однако, теперь уже… Лафей был мертв. На его месте сидел Гейрред. И Гейрреду было разбираться с происходящим. Но? Тор закатывает глаза до того даже, как поднимает к Локи взгляд. Спрашивает скептично:       — Ну точно. Дай угадаю, что происходит сейчас? — в том-то весь смех. Тор, конечно, предположения не высказывает. И Локи бы заметить всю странность вновь сбегающего прочь, голубоглазого взгляда, но он лишь фыркает себе под нос. Откликается согласно и насмешливо:       — Маги ведут с Гейрредом переговоры о поездке к кочевникам, а он бесится. Просить милости не в его стиле, так же, как извиняться, что за чужие дела, что за свои, — в других обстоятельствах речи о том, чтобы извиняться за чужие дела, не было бы. Но Гейрред был Королем Етунхейма, Гейрред был настоящим и единственным представителем своего народа… Себя Локи, даже если мог бы считать таковым, именно сейчас засчитывать отказывался. У него было предостаточно дел здесь, в Золотом дворце. И в Етунхейм его руками были отправлены достаточно грамотные, обстоятельные девы-маги. Потягаться с ними в упертости Гейрред, конечно, мог, уже пытался даже, но — он был представителем Етунхейма. Хотелось ему того или нет, он должен был поехать на поиски кочевничьего племени, а после заплатить им за все дела Лафея и словами, и какой-нибудь иной платой, если кочевники ее попросят. В противном случае о плодородных почвах можно было забыть навсегда. Это ведь забавно, не так ли? Очередное и новое столкновение великой етунской гордыни с обстоятельствами… Тор не смеётся. Не усмехается даже. И в ответ на него не смотрит тем более. Локи договаривает, наконец, замечая это: — Судя по словам магов, он собирался списаться со мной, но он знает, что я не поеду к кочевникам на поклон. Не из-за гордости. По соображениям безопасности.       Места для того, чтобы Тора подразнить недосказанностью, не остается. Локи говорит сразу и без сложности — не поедет. Но все же Тор.Не нравится ли ему упоминание Гейрреда в качестве ответа на вопрос о том, что делает Локи столь довольным, не нравится ли ему что-то другое… Перебирая свитки, Тор замирает разве что на миг, задумчиво поджимает губы. Он говорит спокойно, с еле заметным проблеском раздражения:       — Временами мне действительно кажется, что лучше было бы… — к концу обрывающихся слов проблеск раздражения становится ярче. Локи даже не уверен, что Тор спотыкается на новом слове, скорее уже обрубает их всех. Качнув головой, говорит: — Не важно.       Было бы лучше, если бы не было Гейрреда? Было бы лучше, если бы трон Етунхейма занимал Локи? Что из всего невозможного — было бы лучшим? Тор не говорит. Всю важность пришедшего от магов письма, конечно, слышит, но обсуждение так и не рождается. Чувствуя легкий укол разочарования, Локи медленно склоняет голову на бок. Оглядывает Тора. Теперь — они спят вместе. И Тор оживает. И смотреть на него правда становится легче.       Говорить с ним в общем-то тоже, но — прямо сейчас говорить не получается. Тор так и продолжает перебирать свитки, будто потерявшись в них. Сурово поджимает губы. Локи смотрит лишь на него, отчасти действительно ожидая, что его взгляд будет замечен. Этого так и не происходит. Лишь малая, дурная мысль — она рождается в его голове, утягивая сознание в прошлое, срок которому меньше года и даже меньше полугода. Как там Тор говорил?       Ну, точно.       Локи говорит сам:       — Придурок, — слово ложится на язык с щелчком позабытого, насмешливого удовольствия. Раньше о прошлом, именно о том десятке дней, в которых Тор был мертв, думать так не получается. Но сейчас Тор жив, Тор в порядке, вот ведь он, прямо здесь — Локи вообще-то хотел обсудить с ним дела Етунхейма. И Тор ведь не думал, что Локи так просто отпустит это? Гейрред был необходимым злом и на самом деле, среди личной, одинокой серьезности, временами его действительно хотелось придушить за всю его гордыню да горделивую тупость. Хотелось бы — если бы не было возможности эту серьезность делить надвое и обращать насмешкой вместе с Тором.       Стоило ли грозиться, что он убьет Гейрреда и уедет в Етунхейм, если Тор не обратит на него внимание? Бессмыслица. У Локи в рукавах была память обо всех тех десяти днях, которые Тор провел вне тела. И сколь бы больными, беспомощными ни были те воспоминания, в них все же было нечто… Должного впечатления произнесенное им слово не производит. Тор просто замирает и руками, перебирающими свитки, и всем собой. А после медленно поворачивает к нему голову, говоря:       — Что? — он не понимает. И выглядит удивленным, пожалуй. Давным-давно канули в небытие те времена, когда Локи было с руки называть его так. Возрождать их желания не было. Теперь они спали вместе, теперь Локи наблюдал, как Тор оживает, и к тому же… Тор смотрит на него в упор. Ещё немного и будет таким же растерянным, каким был Фандрал, стоя в двух шагах от стола Локи. Медленно потянувшись вперёд, Локи ставит локти на стол, сплетает пальцы вместе и уложив на них подбородок, говорит:       — Мудень, — Тор не понимает все ещё. Даже в лице не меняется. А дела Етунхейма, о которых писали отправленные туда маги, вообще-то были очень важны… Но раз уж Тор не желал говорить о них — медленно качнув головой, Локи укладывается на свои сплетенные пальцы щекой. И наигранно лениво перечисляет: — Бесполезный, тупоголовый кретин. Конское говно. Снова мудень, позорник и…       Ему остается разве что один оскорбительный эпитет, когда Тор насупливается, поджимает губы и вскидывает ладонь. Добавив голосу чуть громкости, будто это и правда необходимо, он бросает:       — Я понял тебя, — еще, конечно, стоило бы ко всему перечню оскорблений добавить его слова о том, что Локи Гейрреда убьет, если тот его совсем доканает, но Тор ведь уже все понял, Тор ведь, наконец, вспомнил… Не пытаясь скрыть ехидной усмешки, Локи видит, как Тор с тяжелым вздохом откидывается на спинку кресла, как трет лицо ладонью. Смысла в том, чтобы обсуждать это, оскорбления или же раздражение Тора, определенно нет. Локи стеснения не чувствует. Лишь забава — знал бы он тогда, кто суфлирует их с Гейрредом беседе, он бы точно знатно повеселился. Но, впрочем, тогда это веселье было невозможным. Однако, и тогда, даже тогда, Тор был слишком верен себе, чтобы промолчать. В то время как Локи был верен ему. Необходимости вести долгие разговоры об этом явно не было. Вместо этого теперь у Локи было чужое внимание, полноценно и безраздельно. Качнув головой, Тор опускает обе ладони на стол, напряженно постукивает пальцами по поверхности. Он вглядывается в книжный шкаф, стоящий у противоположной стены, лишь несколько мгновений, а после оборачивается к Локи и говорит: — Знаешь что? — злить его определённо не было тем, что входило бы в планы Локи сейчас или в любом прошлом да будущем. Но Тор выглядит именно так, раздраженным, напряженным и уже замершим за единый шаг до злобы. Усмешка сама собой соскальзывает с губ Локи. И уже звучит, и уже задается, настойчивое да твердое: — Я бы соврал тебе, что однажды перестану ревновать тебя или бесится, что он существует, но это не так. И делай с этим, что хочешь.       Фыркнув ему в ответ, Локи лишь глаза закатывает. Пока ревность Тора не пытается посягнуть на его же доверие или свободу самому Локи, она в общем-то ничуть не давит. Быть может, в ней даже есть нечто… Приносящее удовлетворение? Потянувшись назад, Локи убирает со стола и руки, и себя всего, расслабленно откидывается на спинку кресла вновь. Тор смотрит на него будто бы очень сурово, но так, как год назад, в эту его суровость уже не верится. Что же, что же, что же Локи будет делать — его привлекает ничего. Как бы он ни ждал зла и как бы ни желал почувствовать, наконец, что все завершилось, с Тором ему делать нечего.       Тор любит его так же, как и прежде, как и всегда. А ещё ото дня ко дню все больше оживает.       Не отводя от него чуть насмешливого взгляда, Локи говорит:       — Тот вонючий гриб называется сморчок. Это так, на будущее, — ему в ответ Тор просто закрывает глаза. Если бы мог, Локи бы и в голос рассмеялся, но так у него не получается. Пока что или же навечно? Звучно выдохнув, Тор вытягивает ноги вперёд, укладывает руки на подлокотники. Он смотрит на Локи вновь, с затаенным укором за эту мелочную, дурную провокацию, но извиняться Локи не за что. Это ведь не нарушение правил какого-нибудь спора на три мешка золота, верно? Локи в общем-то и там никакие правила не нарушает. Это Фандрал к нему приходит. Фандрал желает знать, что не окажется в одиночестве своей боли, если Бальдр откажет и его полюбовной глупости, и ему самому. Выдержав разве что десяток молчаливых переглядываний, Локи со вздохом добавляет: — Ещё маги написали, что отправили волков по миру на поиски… Волки уже вернулись. Сказали, что на востоке, через лес от плодородных земель, есть какая-то странная гора. Вокруг нее снег не скапливается, либо это горячие источники, либо магия. Маги проверят это в ближайшие недели, как только будет налажен контакт с кочевниками.       Теперь уже Тор взгляда не отводит. Кивает ему. Отвечает ему:       — Хорошо, — а следом заводит разговор. Те самые дела Етунхейма? Локи просто получает желанное обсуждение. Никакое зло так и не приходит. Это вовсе не значит, что оно никогда, никогда, никогда уже не придет… Но Тор ведь оживает? Именно так. Прямо перед его глазам. Прямо у него на глазах. В отсутствие утренних советов перед празднованием Самайна он начинает задерживаться в постели Локи дольше. Ранние утра обращаются теми же ночами перед самым сном — медленные прикосновения рук Тора, их тепло, их ласка.       Локи чувствует каждое касание, так и продолжая притворяться спящим. И сам не находит объяснения этому. В свете восходящего солнца прятаться как будто становится много сложнее, чем в сумраке ночи, но — есть ли ему что прятать? Временами, среди всех прошедших недель обдумывая возможные причины, Локи вновь и вновь натыкается на мысль о том, что Тор вовсе не знает о предсказании Илвы. Рассказать ему об этом возможности не находится. Не то чтобы Локи ищет ее, эту возможность. Да и сама мысль, — будто бы это до сих пор настолько важно, чтобы прятать, — является очевидной отговоркой. И все же по утрам он притворяется спящим вновь, и вновь, и опять… До момента, пока Тор не уходит прочь, в свои покои.       До момента, пока от его присутствия не остается след губ у Локи на лбу и тепло, оставленное ладонями Тора на боках.       В этом точно есть определенное удовольствие, определенная нега, но смотреть в сторону своего сердца да тела оказывается не с руки. Все то, что может в них появиться, ответа для себя не разыщет. Тор откажет ему — Локи не желает слышать этот отказ так же, как сам отказывается думать. Иной ли поцелуй? Прикосновение иного толка? Отнюдь не ему смеяться над Фаднралом, потому как сам он напуган внутри ничуть не меньше. Локи, впрочем, так и не смеётся. По утрам он притворяется спящим до момента, пока Тор не уходит. А после еле заметно прослеживает прикосновения его рук собственными, но равенства этих ощущений, таких разных, на самом деле не существует. Вместо того, чтобы смотреть в сторону, в сторону, в сторону своего сердца да тела, Локи смотрит на Тора.       И перед его глазами — Тор оживает.       Пока в ночи под руками Локи ощущается напряженной, окаменевшей стеной… Какими бы осторожными его руки ни были, Тору они, вероятно, несут зло. Изменить этого уже не получится. Но, быть может, однажды — что-то изменится? Самайн, предсказуемый и запланированный, врывается подобно Берси. Локи ведь и ждёт его, и видит его приближение, но уже стоя у главных ворот дворца и встречая гостей, все равно в какой-то миг крупно вздрагивает.       Это Самайн. Это праздник. Он здесь. Мироздание живо и возвращается к процветанию так, будто никакое зло уже не придет.       Из-за дрожи, прорывающейся наружу единожды и заполняющей его нутро, не удается даже злобливо усмехнуться тому, как легко выламываются традиции. Весь придворный люд больше не выстраивается длинной чередой, тянущейся ко входу в пиршественную залу. Подобная практика встречи гостей из иных миров умирает сама собой. Вместо этого они вместе с Тором да его детьми выходят к главным воротам. Встречают там приехавшую со своими советниками и фрейлинами Гертруду. Встречают и Берси — она приезжает, конечно же, не одна. Привозит Ульва, привозит нескольких приближенных советников и половину десятка служанок. После стольких лет открытого противостояния и войны Ванахейм вновь переступает порог Асгарда. Этому точно стоит уделить внимание — Локи бы рад, но его отвлекает то мгновение, в котором Труд и Унум решают познакомить Берси с их етунхеймским волчьим щенком.       Щенка зовут Ульв.       Тот Ульв, который принадлежит Берси, — то ли сторожевой пес, то ли гончий, — стоит в этот момент рядом. Он все слышит, хотя бы потому что Берси хохочет с выражения его лица так, что чуть не валится на землю, запутавшись в ногах.       Ее хохот по крайней мере отвлекает и Ульва, и Труд с Унумом, и в общем-то всех от лица Тора. Никто так и не видит, как он краснеет до яркого алого. Только Локи — и видит, и мелко смеётся, тут же получая в ответ суровый взгляд Тора, требующий заткнуться. Но так ли уж велика проблема? Простая забава. Узнав причину смеха Берси, Труд переглядывается с Унумом, а после, обменявшись кивками, они вместе подходят к Ульву. Труд обещает ему клятвенно — вырастить волчьего щенка самым-самым сильным, настоящим будущим Вожаком, а еще обучить его сотням тысяч команд. Вряд ли мохнатый Ульв сможет столько команд запомнить, но Унум поддакивает. Они постараются. Глядя на рослого Ульва снизу вверх, они обещают не посрамить его имя клятвенно и навечно.       Быть может, хотя бы эта сцена детского обещания вызывает у него улыбку? Никто и никогда об этом не узнает. Эта тайна будет похоронена в летах. Локи и хотел бы знать ее, но оборачивается на звук детского голоса слишком поздно — Ульв уже усаживается перед наследниками на корточки. Его лицо заслоняет собой голова Труд.       Когда подошедшая к ним с Тором Берси спрашивает, отчего Тор такой красный, тот врет без зазрения совести — просто подавился. Просто очень сильно подавился и долго не мог откашляться.       Ему, естественно, никто не верит.       Но жизнь… Это Самайн. Это важное торжество. Оно приходит, ожидаемое и при том врывающееся в не столь громогласную жизнь Локи. Среди дня приезжает Альфхейм вместе со своей Королевой. Среди дня приезжает и Ванахейм — Унум очень пытается притвориться, будто рад Берси и только, но ещё задолго до вечернего празднества спрашивает у нее о жеребятах. О чем Берси шепчет ему на ухо, не узнает даже Труд. Впрочем, злится не так уж сильно. Много больше ее радует праздник, большое количество гостей, а ещё новая, вышитая Лией рубаха, на чьей спине растет ввысь и вширь то самое боевое дерево. Унуму его собственная рубаха достается тоже — с нитями магии, которые он видит всюду, где ступает его нога.       Только-только собираясь на вечернее пиршество, Унум между делом говорит Локи о том, что Лия — самая настоящая ведьма из всех, потому что она всегда знает всё и обо всем. Локи разве что улыбается, с легкой натянутостью того зуда, что поселяется среди его нутра ещё в момент встречи гостей. Локи разве что говорит: Лия, конечно, ведьма, это неоспоримо, но вместе с тем она просто чрезвычайно умна. В этом ведь весь секрет? Тор на сборы своих детей не приходит. Запирается в царском кабинете с Гертрудой и Берси, видимо, рассказывая последние новости, касающиеся Етунхейма. Про Свартальфхейм они говорят вряд ли. Свартальфхейм молчит, Свартальфхейм лишь пытается пережить и позор, и устроенное Модсогниром кровопролитие.       Локи просто отказывается занимать себя тем, чтобы присутствовать при чужом разговоре хотя бы иллюзией.       У него нутро уже стискивает дрожью. Да к тому же Труд просит его требованием — заплести ей косы. И как тут отказать? Он сплетает ей корону из двух кос, а после собирает их в одну, исключительной красоты. Унум сравнивает ту косу, спускающуюся по спине Труд, с крепким древесным корнем. Общим детским советом мгновенно принимается решение: Труд есть Боевое дерево. Оспорить его у Локи не получается, пусть даже ему и не сильно хочется. На вечернее пиршество вместе с собой Труд берет Унума, а ещё свой малый меч. Теперь у нее есть для него ножны, ей их в подарок на Самайн привозит Гертруда. Унуму же дарит несколько книг на руническом языке из своей библиотеки.       Вероятно, жеребята из Ванахейма приедут по утру, потому что оставить двух малых, лопоухих медвежат без подарка Берси не посмеет, но Локи думает об этом лишь мельком. Теперь — мироздание всё ещё живо. Теперь — мироздание возвращается к процветанию. Собрав Унума и Труд, он уходит к себе в покои. Ему определенно нужно собраться тоже. Одеться не церемониально, — уж слишком надоедливы привычная кираса да плащ, — но подобающе. Быть может, заплести волосы. Ни то, ни другое сделать почти что не удается. Отправив Труд и Унума в пиршественный зал, Локи возвращается в свою спальню, усаживается на край постели и вдыхает поглубже, забывая выдохнуть.       Самайн, верно? Обширное празднование. Важно торжество. Этой ночью по всей плоскости Асгарда будут гореть костры. Люд будет пировать и в Золотом дворце, и за его переделами. Война — окончена. Никто, никто, никто больше не желает воевать. Но значит ли это, что зло уже не придет и всё завершилось… Надуманное предчувствие, реальное предчувствие, но на самом деле почти обыденный страх заселяет его грудину собственной дрожью. Локи не опаздывает к началу праздника, только потому что в какой-то момент раздается стук в дверь его спальни.       Стоящий по ту сторону Тор приходит за ним, а ещё не спрашивает, говоря открыто: он ждёт Локи. И он дождется его. И он… Он правда жив, да? Стук оказывается пробуждающим, но, сколь бы мягок ни был, заставляет Локи крупно вздрогнуть. Его голос вовсе не дрожит, его голос звучит идеально-лживо, когда он отвечает, что почти готов — на самом деле не готов вовсе.       Видеть ли, как голубоглазый взор заполняется враждой вновь? Видеть ли очередное предательство? Тор не желал ему зла никогда, и забыть об этом не получится так же, как обо всем зле, которое он принёс. И Локи определённо его не винит — так же, как не обвиняет себя за то, что просто боится. Вот сейчас, или через мгновение, или же новый утром… Зло ведь придет? Или все, наконец, завершилось? У него нет ответа. Всем, что есть, оказывается эта мелкая, набирающая силу дрожь, и среди нее Локи легким движением магическим рук заплетает себе несколько тонких кос, спускающихся к плечам вместе с остальной копной волос, а еще вплетает в них льдисто-прозрачные бусины. Натягивает бордовую рубаху, быстро заправляя ее за пояс привычных, темного цвета брюк. Кафтан без рукавов тоже выбирает бордовый, но он вышит льдистого цвета бисером настолько, что основной цвет ткани оказывается еле различим. Лишь узор… Стоило бы подивиться, как Лие до сих пор не удается прославиться своим мастерством на все девять миров, но, впрочем, у нее явно есть множество иных, более важных дел.       Тор, правда, согласен с этим вряд ли. По крайней мере в его взгляде, встречающем Локи на пороге спальни, появляется уж слишком много и влюбленности, и восхищения.       Он ведь жив, да? И он оживает. И он произносит ещё до того даже, как они выходят из покоев: Локи красив. И этот кафтан, длинный, вышитый льдистым бисером и узорами Етунхейма, ему чрезвычайно идет. Но все же — что значит поцеловать Тора в тот момент? Локи не целует, Локи не мыслит даже. Делает ответный комплимент нарядной рубахе Тора, хитрый прищур добавляя взгляду почти насильно. Чем больше проходит мгновений, тем крепче и крепче становится зуд внутри грудины… Он испуганный и беспомощный. Если вдруг зло придет — у Локи нет сил воевать.       И он не желает знать, как будет выглядеть то мгновение, в котором ему воевать придется.       А пиршество выходит славным. Вся зала освещается широкими каменными чашами с огнём, расставленными подле стен, а ещё шарами света, плавающими под потолком, да общим весельем. Гертруда привозит вместе с собой пару бардов, Берси же не скупится на фокусников и танцовщиц. Локи не желает, не желает, не желает видеть, но между делом все же замечает — пока с кривой, болезненной улыбкой Фандрал смотрит на пространство меж столами, где танцуют девы, Бальдр смотрит лишь на него. Забава ведь? Но больше ли в ней смеха, чем глупости? Славное-славное пиршество — пускай Локи сидит во главе стола теперь, спрятаться за происходящим ему удается столь же легко, как и всегда. Произносятся тосты, воины и придворные пьют и смеются вместе с гостями. Сидящий по правую руку от него Тор то и дело тянется к его ладони собственной под столом, но почти с ним не говорит. Много больше его занимает Гертруда и то верно, то правильно, они слишком уж долго не виделись. Поэтому ведь Берси столь сильно не любила обмен письмами? Столь многое в них можно было рассказать, но присутствие они заменить не могли. Локи от собственной незаметности было лишь лучше: своим разрастающимся зудом предчувствия, надуманного или реального, ему вовсе не хотелось портить этот славный праздник.       И чего только стоили танцы! Если бы среди присутствующих не было Бальдра и его умения отвлекать на себя внимание, появление Сиф, танцующей вместе со своей фрейлиной, определённо произвело бы значительное впечатление. А так… Глядя на происходящее, Локи не чувствует уверенности, что это замечает хоть кто-нибудь. Нет, конечно, и Тор склоняется к нему, шепча между делом о руках мастера, что видны в расслабленных движениях Сиф, и даже Фандрал в какой-то момент развесело, довольно свистит на всю залу. Звука лютни Бальдра этому свисту перебить, правда, не удается. Между делом возвращается Лия, уже успев уложить Унума и Труд, и Вольштагг выводит ее танцевать меж столами тоже. Он двигается на удивление ладно и плавно.       Ровно так, как течет и жизнь… Но ведь зло ещё придет? Вот сейчас, или же через миг, или же новым утром, а может прямо в ночи, с пару шагов луны по небосводу спустя — зло так и не приходит. Притворяясь, будто прислушивается к разговорам Тора и Гертруды, Локи не слышит их вовсе. Он ужинает вместе со всем, пьет ничуть не пьянящий яблочный сидр, а ещё наблюдает, на самом деле вглядываясь в празднество с пристальностью — и в ожидании.       Его взгляда никто не замечает. Ульв, которому Сигюн на спор предлагает померить силой за столом, внимательно следит за Берси, что находит себе компанию среди Сиф и Фандрала. На Вольштагга она то и дело смотрит так, как точно могла бы смотреть Труд за миг до просьбы покатать ее на широкой спине. Замечает ли Вольштагг? То есть празднование, то есть торжество жизни и мира. В какой-то момент Локи даже замечает, как Огун улыбается, наблюдая за противоборством рук Ульва и Сигюн. Вряд ли он верит, что хоть кто-нибудь из них победит.       Вряд ли хоть кому-то остается дело до того, как сидящие рядом с Локи Лейв и Трюггви чуть ли не начинают полюбовно бранится… На какую-то определенную, очень важную тему? Локи лжет, что вслушивается в их разговор, лжет, что слышит болтовню Тора и Гертруды, лжет в общем-то обо всем и сразу, но, как был в давние времена, так ведь и остается — это, пожалуй, может быть зачтено привилегией. Никто не трогает его. Никому не остается до него никакого дела. И потому, отданный на откуп всему разрастающемуся в груди зуду, Локи может позволить себе наблюдать.       Как выглядит воцарившийся мир? Вряд ли что-то определенное заставляет его вздрогнуть. Придворный люд, да воины, да гости лишь празднуют и в том нет новизны. Но торжество тянется, тянется, тянется… Не столь много остается до середины ночи, когда Локи, сытый и напряженный, крупно, резко дергается от мысли, которая разрубает его сознание надвое без жалости.       Всё уже закончилось.       Зло уже не придет.       Война — завершена.       Быть может, зуд просто заполняет его тело достаточно, чтобы, наконец, взорваться. Быть может, причина в чем-то ещё. Но от вида смеющихся, танцующих и столь счастливых, Локи оказывается жертвой — то есть его собственная мысль. Она отражает реальность. Она глаголет: всё уже завершилось.       А Локи замечает лишь сейчас. Не головой даже, не острым разумом, но именно сердцем, и телом, и всем собственным духом, он замечает это, следом чувствуя, как резко ему становится душно. Воздуха будто бы не хватает. И трель резвой музыки ранит слух почти болезненно. Его, кажется, тошнит, но, впрочем, то есть лишь зуд страха, зуд предчувствия, и предчувствие оказывается выдуманным — Локи просто отставляет кубок на стол задрожавшей рукой. Еле заставляет себя потянуться к Тору, чтобы прошелестеть ему на ухо, что вскоре вернется, а после поднимается из-за стола. За магией удается скрыть и то, как ножки тяжелого кресла скрежещут о каменный пол, и то, как Локи немного путается в ногах, стоит ему встать на них.       Ноги дрожат. А Тора в общем-то можно было и не предупреждать, Тор слишком занят разговором с Гертрудой, но Локи делает над собой усилие — чтобы только Тор не пошел его искать, чтобы получилось, получилось, получилось спрятаться… И спрятать. Восемь прошлых жизней, все, как на пересчет. Да прошедшая жизнь, стелющаяся перед его помутнившимся взглядом картинками воспоминаний.       Жестокость Тора, правление жестокого-жестокого бога, злоба норн, предписанное и предрешенное, смерть Илвы, Свальдифари, а после война, война, война — всё заканчивается. Всё кончено уже. Он ведь столь сильно мечтал однажды, чтобы стать частью кочующего, свободного балагана, показывать детворе фокусы и спастись хоть где-нибудь от невозможности обрести любовь Тора в ответ?       И теперь он свободен в том, куда идет да какие решения принимает.       И его фокусы детвора видит вряд ли, но они для нее очень важны, потому как его фокусами является мир в Етунхейме, а ещё во всех девяти мирах.       И Тор любит его так же, как любил и всегда.       Зло — уже не придет. Всё — кончено. После страданий, длинной в столетия, после бессмертного ужаса, после всей пустоты, которую он перерастает, после войны и после смерти Тора… После — всего. Локи притворяется, будто бы не сбегает на балкон, расположенный чуть вдалеке, за их с Тором креслами, и выверяет каждый неспешный, гордый шаг собственных ног. Но плотную ткань гардины, которая выход на балкон прячет, за собой одергивает. Его рука дрожит той самой дрожью, что накапливается в теле с самой середины дня или же все прошлые дни, недели, месяцы.       Он ждёт зла.       Зло не приходит, потому как в Асгарде больше не живет. Потому как — не живет уже нигде.       Свежесть второй половины осени оказывается спасительна, но постольку-поскольку. Дрожащими руками Локи дотягивается до перил балкона. Дрожащими ногами доходит до него. Балкон здесь обширный, отнюдь не ровня тому, что есть в его покоях, и от всей его пустоты почему-то на сердце стискивает лишь сильнее. Празднество остается у Локи за спиной, празднество стелется вдалеке у его ног — десятками огней, горящих в Золотом городе.       На балконе есть лишь отголоски чужого пирующего счастья. Локи не замечает и их. Прижавшись животом к краю широких, мраморных перил, впивается в них пальцами, вдыхает поглубже… Сколь бы велик, умен или силён он ни был, внутри будто бы оказывается слишком мало места для ощущения — всё кончено. Он может не ждать зла, у него есть всё, чего он когда-либо желал, он всё ещё жив, он победил, он выиграл и, что бы ни ждало его впереди, прошлое — прошлому. Он может расслабиться, он может выдохнуть и… Выдохнуть не получается. Грудину скручивает беспомощным рыданием облегчения от попытки просто понять эту не столь сложную мысль, что отражает реальность.       Ведь правда? Всё ведь и правда — завершилось?       Жестокий-жестокий бог должен был победить. Фригга должна была добиться своего. Ни Бальдру, ни Тюру не должна была дароваться жизнь. Локи было должно присоединиться с кочевничьеу табору, а Тору — умереть. Норнам следовало хохотать. Ни Унуму, ни Труд — не рождаться. Власть Лафея должна была длиться вечно. В то время как жизнь Фенрира должна была оборваться, ещё когда он был малым щенком. Лию изгнали бы из дворца, как только ее приметил бы глаз Фригги. Сигюн убилась бы ещё после смерти своих сестер. Трюггви никогда, никогда, никогда не должен был знать, что, будучи подле Лейва, своей великой любовью тоскует именно по нему. И Лейв навечно должен был остаться без дружбы сгинувшего Бальдра. Гертруда, сирота, подобранная Илвой однажды в поездке по землям Альфхейма, должна была умереть от голода или отправиться в публичный дом. Берси — стоило умереть без вести в темницах Ванахейма. Всей троице воинов да Сиф следовало остаток жизни горевать по утерянному Тору и ненавидеть Локи.       И норнам все же должно было — хохотать.       Были ли они довольны теперь? Ничто из этого не случается. Бальдр открывает свою лавку музыкальных инструментов в Золтом городе, Тюр же становится мастером резьбы по дереву. Жестокий-жестокий бог мертв, а его жена — изгнана прочь с земель Асгарда навсегда. Лия является главной служанкой, и ни для кого не является тайной — Вольштагг ее чрезвычайно любит. Ничуть не меньше, чем Сиф влюблена в свою фрейлину. Ради нее ведь даже обучается танцевать? Именно так, а Огун успевает обжиться среди жаркого, воинственного сердца Сигюн. И Гунн жива. А ещё жив Трюггви, но Лейв Локи вовсе ничего не должен, ведь подобный долг не меньше, чем глупость. И Труд обучается стрелять из лука, и Унум — учит рунический язык. Гертруда правит Альфхеймом, но это отнюдь не так важно, как иное — в сегодняшнем дне она улыбается без проблеска боли и скорби. Она переживает Модсогнира и все, что с ним связано. Ульв же однажды точно привыкнет к тому, что Берси права во многом и в собственной храбрости в том числе. Лафей уже мертв. Он никогда не воскреснет. А Тор — жив.       И дом Локи отнюдь не среди кочевничьего табора и даже не в руках норн.       Восемь жизней спустя и все, как на пересчет. Эта жизнь, длинной в тысячелетия. Всё ведь и правда заканчивается? Он цепляется ослепшим, растерянным взглядом за единую точку купола Бивреста. Проталкиваемый в легкие воздух хрипит. Хочется и выть, и рыдать, но не удается издать ни единого звука. Это переживание, столь важное, столь долгожданное, оказывается много больше, чем Локи действительно может вместить в себя. Да к тому же в единый миг, года и столетия спустя, из-за его спины звучит:       — Что-то случилось? — негромко, мягко и взволновано. Это Тор. А времени проходит отнюдь не столь много, как Локи кажется, но первое же, что он делает, — неосознанно, в великой нужде, — так это натягивает поверх всего себя иллюзию. Голос Тора звучит от порога. Иллюзия Локи отвечает ему, даже не оборачиваясь:       — Мне нужно подышать, я вскоре вернусь, — такая пустая ложь и для чего только… Локи не знает. Ему нужно было просто исправить все, но ни единожды он не думал, как это будет выглядеть — реальность такова теперь. Вот ведь она, и Самайн становится обширным празднеством для каждого уголка Асгарда. Народ этого мира больше не знает ни голода, ни лишений. Все иные народы возвращаются к процветанию. Сама жизнь — она уже здесь. Война окончена. Никто больше не желает воевать. Локи просто пытается дышать хоть немного ровно. Мысли не хватает даже на надежду о том, что Тору будет достаточно его лжи, что Тор просто уйдет… Только бы, только бы, только бы он не видел, как Локи рассыпается в ужасе и среди этого больного, жестокого облегчения? Локи не знает, зачем гонит его. Локи не знает ничего вовсе. Вся лента времени, от самых истоков первой жизни и до нынешнего момента, стелется перед его широко распахнутыми, беспомощными глазами — после всего, что было, всё завершает.       И это завершение ощущается уничтожающим в собственной мощи.       — Поговори со мной… — когда Тор подступает и как звучат его шаги… Локи не слышит этого. Локи — просто знает его, узнает его, наблюдает все прошедшие пару недель, как Тор оживает. И сейчас он приходит, так никуда и не уходя. Становится рядом, но на Золотой город не смотрит так же, как к Локи не тянется. В его взгляде все равно ощущается прикосновение. Крупно вздрогнув от его мягкого голоса, звучащего слишком близко, Локи оборачивается к нему тут же. Замирает весь. Видит ли Тор ложь иллюзии? Ее придется, придется, придется сбросить, но сделать это сразу не получается. Лишь когда Локи шепчет ему сипло, беспомощно:       — Оно… Оно ведь закончилось? — следуя за движением его ладони иллюзия рассыпается. Теперь вздрагивает Тор. Он видит — Локи. Но все же видит именно его растерянный и беспомощный взгляд, и лишь печально поджимает губы. Прикрывает глаза на мгновение, цепляясь одной ладонью за перила так, будто ему тоже становится тяжело стоять. А Локи вовсе и не знает, как стоит сам, Локи не знает, не знает, не знает уже ничего, потому что… Это ведь правда? Всё кончено? Медленно, глубоко вдохнув, Тор смотрит на него вновь, в то время как голос Локи рвется наружу и прочь от его сердца, звуча вновь дрожью вопроса: — И ты… Ты жив?       Тор должен был умереть. Даже Илва это предсказала. А, впрочем… В том была вся суть предсказаний. Точные или туманные, они всегда несли при себе обязательную тайную. Вряд ли, правда, это было столь важным перед лицом данности — в ожидании его смерти и в ужасе перед ней Локи жил десятки лет на пересчет.       Но все ведь и правда закончилось? Медленно потянувшись к нему, Тор подступает на шаг, следом делает ещё один и прижимает Локи к собственной груди. Только ощутив его объятие, Локи чувствует, как сильно дрожит на самом деле. Обнять Тора в ответ не получается. И Тор говорит, говори, говорит:       — Да… Оно закончилось… — одна его ладонь опускается на макушку Локи, прижимая его голову к собственному плечу. Другая же оборачивается вокруг него. Но голос Тора — лишается звука. Не дрожащий, лишь севший по велению тяжкой боли, он дает свой ответ: — Это конец…       И то зло, что должно бы прийти, не придет. И ждать его бессмысленно. Предчувствие же оказывается и правда надуманным. Но как бы Локи ни верил чужим словам, сам по себе цепляется пальцами за бока Тора и шепчет бессильно:       — Хорошо… Это ведь хорошо…? — он не знает. Жмурит глаза, даже не пытаясь обуздать дрожь собственного тела, а ещё цепляется, цепляется, цепляется — хватается за Тора так, будто тот был все это время лишь мороком и прямо сейчас пропадёт. На самом деле он ведь умер и не вернулся? На самом деле Локи ведь потерял его ещё среди середины лета? Прикусив губы до боли, Локи шумно вдыхает носом, но произносит все равно: — Ты умер… Я видел, как ты…       Мертвое, мертвое, мертвое тело. Молчание сердца. И опустевший, погасший навечно взгляд. Локи видел это собственными глазами. Локи был там, он сжег тело, он выбрал жить, и жить, и жить, и… Прижав его к себе крепче, почти болезненно, Тор вжимается щекой в его макушку и отвечает:       — Я здесь. Я жив. Я больше никуда не уйду, — он живой. Он и правда здесь. Пророчество Илвы говорило не о нем. Норнам смеяться не о чем, потому как они проиграли. Тор же — ничуть не морок. С момента, как он вернулся духом в тело, он был здесь все это время, а ещё будет и дальше. Теперь они вместе спят, но, впрочем — теперь они вместе так же, как и всегда. И Тор говорит почти с отзвуком стали, целуя его в волосы: — Это конец.       Ему в ответ Локи лишь выдыхает длинно, со звуком. В его руках не оказывается сил на то, чтобы скрыть их обоих, так же, как в голове не остается мысли, будет ли его рыдание слышно в пиршественной зале. Он просто выдыхает и заходится им, истерзанным, больным и облегченным, так и держась за Тора. А может просто держа его в своих руках… Сквозь жизни и столетия, сквозь весь ужас, всю скорбь и боль — ни единая временная печать больше не будет нарисована, пускай ни одну не получилось бы активировать. Всё заканчивается, заканчивается, заканчивается и всё, наконец, законченно. Мироздание живо. Тор жив. И сам Локи… В нем не оказывается сил, чтобы прятать это — рыдание, или облегчение, или слезный, тяжелый вой, утыкающийся Тору в плечо. На его звук из пиршественной залы никто, правда, так и не приходит.       Потому как Тор уже здесь? Он обнимает Локи крепко, а ещё вжимается губами в его макушку, но лишь шепчет вновь, и вновь, и опять — он любит. Так же, как и прежде. Так же, как и всегда. Теперь они спят вместе — теперь и всегда они вместе просто. У них был целый мир любви, и он погиб, но помимо того мира ещё у них были они. И они живы. Пускай даже на протяжении долгих мгновений Локи не удается расслышать чужих слов за собственным воем, приходит мгновение, в котором его вой стихает. А Тор все так и говорит, говорит, говорит… Он любит. И та его любовь, что Локи прокляла, теперь она вся — в крепких, нежных руках, а ещё в мягком, изнеженном голосе.       Тот голос шепчет:       — Хочешь уйти? — и Локи, молчащему, пытающемуся просто дышать, точно стоит сказать: он Тору все плечо залил слезами и соплями, он смял его рубаху на боках, а ещё в последние дни он только и мыслит о том самом поцелуе, не в лоб и не в волосы — по-настоящему. Но Локи не говорит. Тяжело вдыхает на всю глубину легких. Выдыхает все тем же облегчением, болезненным уже не столь сильно, как было только что. Потеревшись щекой о плечо Тора, он замечает всю глубину тишины… Она все ещё здесь, она между ними, но не походит ни на пропасть, ни на любое иное расстояние. В ней могут звучать слова, они звучат в ней даже, но от боли прятаться за ее пологом больше не придется. Вся резвая, режущая и жестокая боль медленно стихает, будто бы и правда обещая пропасть к рассвету. Стоит ли того рассвета ждать? Теперь они с Тором спят вместе. Они вместе правят Асгардом да девятью мирами. Они вместе растят Унума и Труд. Они справились? Всё — закончилось. Зло никогда уже не придет. И норны, конечно, будут смеяться ещё множество раз, но озлобленный, мстительный хохот больше им недоступен.       Вместо него звучит только тишина любви.       Медленно отстранившись, Локи выглаживает Тору бока, а после уже тянется ладонью к собственному лицу, чтобы хоть попытаться стереть следы слез, но так и не дотягивается. Тор обнимает его лицо своими ладонями. Мирный да печальный, он смотрит Локи в глаза, утирает его щеки большими пальцами. Его взгляд, ничуть не блеклый теперь, тлеет смирением, а ещё той самой любовью, о которой он шепчет, и шепчет, и шепчет. Хочет ли Локи уйти? На их плечах лежит само правление, состоящее из сотен обязательств. Но, впрочем, праздничная ночь Самайна достигает собственной середины — от того, что они уйдут сейчас, ничего не переменится. Мироздание в порядке. Только Локи смущенно отводит взгляд прочь, отворачивает голову лишь немного. Его губы сами собой утыкаются в центр ладони Тора. И Тор не дергается, не отшатывается прочь от этого прикосновения — лишь вздыхает, тяжело и тихо. Пробормотав ему в ответ:       — Да… — Локи просто закрывает глаза. Все закончилось, все завершилось и зло никогда, никогда, никогда уже не придет к их порогу, но есть вещи, которые… Быть может, однажды Локи заговорит об этом. Завтра или в любом из будущих дней. Сейчас же любое движение вперёд, в нужде и в поисках настоящего поцелуя, ощущается невозможным. Локи не желает слышать отказ, пусть даже тот отказ не будет значить, что с ним что-то не так или его Тору недостаточно. Здесь и сейчас у Локи просто не остается сил на то, чтобы говорить, обсуждать или же предлагать. Вздохнув, он шепчет чуть тише: — Надо только предупредить Гертруду, — и Тор угукает ему вслед. Потянув его к себе, он вновь обнимает Локи, забирая из-под его губ собственную ладонь, но отнюдь не мысль о каждом из тех поцелуев… Они ведь ещё возможны между ними? А, впрочем — желает ли Тор целовать его после всего, что пережил? Прижавшись щекой к его плечу, Локи прикрывает глаза и еле заметно поводит кончиками пальцев поверх спины Тора. Следом за этим движением его иллюзия, идеальная, как и всегда, легкой ладонью приоткрывает тяжелую гардину на пороге балкона.       В его ли присутствии, в его ли отсутствии — быть невидимым по собственной сути теперь уже привилегия. Ровно как в прошлом подобное было тягостно, ведь никому не было дела, где Локи есть, сейчас… Никому нет дела тоже. Просто воспринимается это иначе. Умиротворением да свободой. А пиршество продолжается, и Самайн полыхает огнём в широких чашах, стоящих у стен, и развеселым светом чужих глаз. Обыгрывает ли Сигюн Ульва, Локи так и не удается увидеть, но, возвращаясь иллюзорным шагом к столу, он замечает, что они больше не пытаются меряться силой. Где-то вдалеке, на противоположном конце залы, будто суровый Лейв силком тащит усмехающегося Трюггви на выход, а за столом, сбоку от Фандрала, Сиф мимоходом целует свою фрейлину в щеку, пока рядом с ними Вольштагг будто бы успевает уснуть у Лии на плече. Конечно же, он не спит. Лия обсуждает что-то с Берси так торопливо, возбужденно, что заснуть в присутствии ее голоса возможно вряд ли. Все так же пьет да смотрит на Сигюн Огун. Все так же напивается Фандрал, а, впрочем, нет, вовсе нет — уже плюхаясь преувеличено развязно в царское кресло, Локи видит его, перешептывающегося с Бальдром неподалеку от левого стола.       Бальдр выглядит напряженным и нервно притискивает лютню к груди. Но, стоит Фандралу сказать что-то ещё, слишком далекое, чтобы Локи мог услышать это, как его лицо озаряется удивлением, а следом он кивает и — улыбается широко, согласно.       Видит ли все это Гертруда? С появлением Локи она вздрагивает, оглядывает его, следом оглядывается в поисках Тора. Вероятно, она понимает все ещё до того, как Локи говорит:       — Мы с Тором пойдем отдыхать. Если хочешь, я могу скрыть твой уход или оставить вместо тебя иллюзию, — улыбаться губами иллюзии оказывается много проще, чем собственными. И Локи улыбается. Ненавязчиво, мягко. Мироздание ведь живо и Гертруда вот-вот улыбнется ему в ответ? Еще по ходу шагов, возвращающих его к столу, не заметить не получается — и то, как редеет количество празднующих за столами, и то, что Гертруда случайно остается сидеть в одиночестве. По правую руку от нее пустеют несколько мест. Те, что были слева, пустеют тоже, потому как вначале уходит Локи, за ним следует Тор, а теперь уже прочь сбегают и Лейв с Трюггви. Гертруда в ответ ему или же его словам улыбается через силу. Произносит негромко:       — Я бы ещё задержалась… — сбежав в сторону празднующих, ее взгляд оббегает столы да пространство меж ними. Локи бы и рад уделить ей время, Локи бы и рад уделить ей внимание, но… Все, на что его хватает сейчас, возвратиться, чтобы предупредить ее: они с Тором уходят. Гертруда может уйти тоже, Гертруда может остаться, а только — с кем? Не зная вовсе, сколь долго длится его собственное рыдание, Локи все же замечает и мгновения, ускользающие прочь, и тот факт, что Гертруда остается сидеть во главе праздничного стола почти одна. На его краях, конечно, остаются какие-то придворные Асгарда, за двумя другими столами, протягивающимися вдоль залы, сидят ещё десятки и воинов, и фрейлин — но. Гертруда оглядывает празднование, нервным движением стискивая одну свою ладонь другой. В уголках ее губ появляется столь острая, болезненная печаль, что у Локи не получается сделать ничего, кроме как отвести взгляд прочь. Почему Гертруда не может просто пересесть за любой иной стол и разыскать себе друзей, подобно той же Берси? Она просто не может. Вдыхает поглубже, чуть ровняет голову, уже поворачивая ее к Локи вновь. А после говорит: — Но, пожалуй, мне и правда лучше уйти.       На самом деле уходить она не хочет, и не нужно быть великого разума, чтобы это увидеть. На самом деле — Локи вовсе нечем ей помочь. Он просто желает вернуться в тишину своих покоев, он желает вернуться в постель и попытаться заснуть в кругу рук Тора… Всё ведь закончилось? Именно так. Видя как за спинами Лейва и Трюггви закрываются высокие двери, Локи вздыхает, по случайности вновь тянется взглядом куда-то в сторону троицы воинов и Сиф, что собираются вокруг себя всех тех, кого любят и кто им нравится. Чуть в стороне от занятых ими мест Бальдр уже проверяет, как хорошо настроена его лютня, но смотрит отнюдь не на нее — его взгляд, развеселый, поистине смеющийся, протягивается сквозь всю длину стола, и Локи прослеживает его путь, натыкаясь почти сразу.       То есть Фандрал. Чуть пьяный. Неимоверно — самоуверенный. Он вышагивает вперёд, уже огибая угол главного стола, и на каждом собственном шаге немного подпрыгивает. Вопроса о том, куда он так торопится, Локи не успевает задать даже мысленно, просто потому что ему не верится… Правда ведь в том, что Бальдру стоит пожелать кого угодно, кроме него? Правда бывает разная. А Фандрал — именно таков. Он прочесывает волосы пальцами по ходу, поправляет нарядную рубаху, заправленную в брюки, и в его лице появляется то самое выражение истинного балагура да любимца всех дев Золотого дворца.       Локи удается сдержать смешок иллюзии, но сам он фыркает Тору прямо в плечо. Смешливо, то ли в неверии, то ли в каком-то жалостливом переживании забавы… Потеревшись щекой о его макушку, Тор шепчет не громче осеннего ветерка, резвящегося на балконе:       — Что такое?       И Локи откликается почти без промедления:       — Давай покажу, — оторвавшись от бока Тора, ладонь Локи тянется вверх, обнимает его лицо за щеку. Именно в этом прикосновении нет необходимости, но Локи хочется коснуться именно так, Локи просто хочется коснуться, и вместе с этим прикосновением он отдает Тору все то, что видит глазами своей иллюзии. Шепчет негромко: — Это чудо подговорило Бальдра и, похоже, теперь Гертруда в ужасающей опасности, ты только глянь…       То есть Фандрал. Определенно умный, привлекательный и, конечно же, воинственный. Прямо сейчас, будучи чуть пьяным, он походит то ли на гордого петуха, то ли на распушившего перья павлина. Локи бы поинтересовался, как ему удается идти ровно, но он молчит и прослеживает его путь вдоль главного стола взглядом до момента, пока Фандралу не остается чуть меньше десятка шагов. Где-то среди балкона Тор лишь смешливо шепчет:       — Да спасут Гертруду мертвые боги… — но, конечно же, не спасут. Они ей никак уже не помогут. Впрочем — Гертруда ведь не желает уходить? У нее нет привилегии оставаться незамеченной, и потому Фандрал замечает ее, Фандрал многое видит, а ещё, вероятно, не единожды произносит свое просящее «пожалуйста», пока говорит с Бальдром. Это срабатывает. Где-то вдалеке Бальдр уже качает головой и, смеясь, дразнит прикосновением пальцев струны лютни. Повернув голову собственной иллюзии к напряженной Гертруде, Локи лишь пожимает плечами ей в ответ.       Он не сможет ни утешить, ни разделить ее печаль. Здесь и сейчас у него просто нет на это сил, и все, чего ему хочется, так это вернуться в постель.       Но все же здесь и сейчас — Локи отнюдь не единственный, кто умен и многое видит.       То есть Фандрал. И каким бы дурным ни был, он, наконец, достигает вначале царского кресла, а следом доходит и того, на котором сидит Гертруда. Подходит почти впритык, откашливается, привлекая к себе внимание. Обернувшись к нему с легким, столь хрупким удивлением, Гертруда слышит ничуть не хуже, чем сам Локи и даже Тор:       — О мудрейшая из ныне живущих, ослепительной красоты Королева Альфхейма, позволите ли вы мне пригласить вас на танец и развлекать вас до самого рассвета своим присутствием? — поклонившись ей, Фандрал протягивает в ее сторону раскрытую ладонь, а на Локи даже не смотрит. Локи не уверен, что Фандрал его вообще замечает. Как у него только язык не заплетает… Вместо него заплетается мысль. Чуть нахмурившись в ответ себе самому, Фандрал бормочет почти сразу: — Ну, может и не до рассвета, у меня ещё есть дела этой ночью, но… — не засмеяться у Тора, наблюдающего за происходящим глазами Локи, не получается. То ли с Гертруды, что выглядит ошарашенной и радостной одновременно, то ли с Фандрала, который еле заметно покачивается, стоя с протянутой к ней ладонью. Над ним, дурнем, каких ещё поискать, смеются, вероятно, даже перебираемые Бальдром струны, но — если Фандрал и замечает все это, — он лишь негромко прочищает горло. И, выдохнув, говорит более обстоятельно и много мягче: — Позволите ли вы мне подружиться с вами?       Подговоривший Бальдра, прихорошившийся по пути и почти не наглый — Гертруда смотрит на него, приоткрыв рот, и тут же перекидывает взгляд к иллюзии Локи. Ее глаза ни о чем не просят и ни о чем не спрашивают. В них ширится благодарность за этот сомнительный подарок в виде Фандрала, за этот слишком важный подарок в виде возможности — остаться и праздновать среди общей радости. Локи лишь головой качает, один губами говоря: он здесь не причем. Он был бы рад ей помочь, он был бы рад познакомить ее и с троицей воинов, и с Сиф, и даже с Берси, — иначе, чем они, Королевы, были знакомы уже, — но все, чего ему хочется… Здесь справятся без него. Гертруда является важной подругой Тору, а Фандрал просто пьян да весел, и потому подруга его друга его подругой становится моментально.       Впрочем, завтра он будет сокрушаться за всю свою наглость вряд ли. Это же Фандрал, в конце концов.       Повернув к нему голову вновь, Гертруда разве что шепчет растеряно:       — Да, я… — и тут же встряхивает головой. Почти видя, как она выбрасывает прочь из сознания каждую печальную мысль, Локи остается рядом ещё на несколько мгновений. Он и не стал бы, здесь уже все решено, здесь Фаднрал уже со всем разобрался, но Тор шепчет ему в макушку тихо-тихо: обождать. Не торопиться. Ему ведь хочется видеть и хочется знать, что Гертруда в порядке? Широко, счастливо улыбнувшись, она протягивает ладонь Фандралу в ответ, кивает и отвечает громче: — Да.       До утра Фандрал, конечно, развлекать ее не сможет. Но лютня Бальдра уже звучит резвой, радостной мелодией, собирая в центре залы танцующих, а ещё Фандрал с легкостью познакомит Гертруду со всеми из тех, кто сможет стать ей важным другом до конца времен. Возвратив иллюзию назад к своим рукам, Локи лишь вздыхает. Его облегчение сопровождает мягкий, смиренный шепот Тора, который говорит:       — Это много больше того, о чем я мог бы мечтать, ты знаешь… — он не задаёт вопроса. Да и ответ ждёт вряд ли. Переместившись в покои Локи, они оставляют за собой веселый гомон пиршественной залы, тишину балкона, а ещё, наконец, отстраняются друг от друга. Ненадолго, правда. Стоит Локи устроиться в постели под простыней и шкурами, как Тор уже тянет его к себе, обнимает, прижимая к своей груди. Сам ведь прикасается… Зная, насколько уродливым и жестоким может быть это переживание, Локи так и не пытается тронуть Тора иначе, чем привычно сейчас. За поцелуем не тянется. Он просто прикрывает глаза, выдыхает весь, и болью, и ожиданием зла.       В сумрачной тишине спальни оказывается тепло и уютно. У Тора в руках — вовсе не страшно. И кажется даже, чего бы ещё ему бояться, а? Все в порядке. Все завершилось. Приход зла можно ждать вечно, но зло не придет. Только у Локи по случайности заснуть так и не получается. Он вслушивается в тепло, вслушивается в мягкие прикосновения рук Тора к его спине, а после слышит, как Тор засыпает. Где-то вдалеке, на первом уровне дворца, смолкает, наконец, празднование. Шаг луны по небосводу за шагом… Следом миром в сердце и спокойствием, сон не идет к нему вовсе. Локи ждёт его, не открывая глаз, до момента, пока где-то в животе не появляется ощущение голода. Еле слышно, тяжко вздохнув, он открывает глаза. Трет их ладонью с осторожностью, чтобы не разбудить Тора. До рассвета остается ещё несколько шагов луны, но отказать то ли себе, то ли Бранну, который уже теплится на запястье поддерживая идею прогуляться, не получается.       Между делом закатив глаза в ответ ненасытному Пламени, Локи мягко целует Тора в плечо, а после выбирается из его рук. Он уходит прочь босиком, накинув рубаху да те брюки, что сбрасывает на пол ещё по возвращении. На пороге не оборачивается, потому что знает — вернется много раньше, чем Тор проснется. Вернется в любом случае, ведь…       Здесь его дом теперь, так? Да. Всё закончилось. У него есть дом. И его дом — живет в мире. ~~~^~~~       Локи приучает его к собственным рукам, будто забитого, оскаленного щенка.       Естественно, Тор ему не скалится. Тор и замечает-то отнюдь не сразу… При том, насколько внимательно всматривается в Локи то и дело, мелочи продолжают ускользать мимо глаз, мимо рук, мимо ощущений. А Локи приучает его, почти что приручает, но взгляды замечает вряд ли. По крайней мере Тор старается достаточно, чтобы смотреть так — незаметно, невидимо, словно исподтишка.       Что пытается разглядеть? Он не знает. Он просто смотрит, как Локи занимается делами Асгарда, сидя за своим столом светлого дерева породы золотистого кедра. Он просто смотрит, как Локи помогает Унуму с руническим языком, как общается и тренируется с Труд, как высказывается на совете, слишком уж редко жалея присутствующих твердой интонацией голоса… Знаком ли он, такой Локи? Он привычен. В его голосе, в его ответных взглядах и мимике не появляется ничего из того, что Тор не видел бы раньше.       Ничего — в общем-то не меняется.       Жизнь — в общем-то продолжается.       Но как ее жить… Среди необходимости принести в Дальние земли месть и воздать всему пережитому страданию смысл, Тор вцепляется мертвой хваткой сознания за собственный отказ — он больше не желает платить. У него на пальце кольцо не обещания, не клятвы да и вряд ли признания, потому как все то, что оно воплощает, является тем, что больше чего-либо иного. Это кольцо, конечно, обычное. Непримечательный металлический обод. Невидимая змейка, соприкасающаяся с его кожей навечно. И все же — тот смысл, который кольцо несет при себе, имеет невозможную, невиданную в собственных размерах цену.       Ею можно было бы оплатить что угодно и всё разом.       Тор больше не желает платить.       Чем дольше мыслит об этом, тем больше проходит дней. Теперь его взгляд метит остро — в саму суть кольца, надетого на его палец, да в сторону Локи, когда тот не видит. На кольцо смотреть оказывается проще, потому как к кольцу нет ни единого вопроса. К Локи, в общем-то, вопросов не остается тоже, но глядя на него, Тор все равно чувствует, как изо всех сил пытается высмотреть… Что ищет собственным взглядом? Чем дольше он обдумывает, чем дольше размышляет, тем больше проходит дней, и может с легкостью показаться, будто он допускает знатное промедление, но правда в том, что длина дней от его размышлений не зависит вовсе. Дни проходят сами собой — и просто, и у него перед глазами.       Заметить, как постепенно становится легче дышать, удается не сразу. Ровно так, как в прошлом Тор мог крепко стоять то на потребности победить в войне, то на необходимости пережить, теперь он стоит и под ногами его отказ — он мог бы заплатить, он жаждет этого даже, но платить не станет. Дальние земли его мести не увидят. Номад Асгарда будет жить постольку-поскольку и до момента, пока вновь не решит позариться на то, что ему не принадлежит. У Тора же на пальце кольцо, и он его сохранит, он его сбережет, а ещё… Дышать становится легче. Несколько ли дней спустя, быть может, спустя неделю — этот отказ, глубинный и важный, оказывается настолько крепким, что так и не разламывается. Тор держится за него, Тор на нем стоит, а смотрит на Локи вряд ли реже, чем на собственную, окольцованную руку.       Локи все такой же, как и всегда. Иногда расслабленный, иногда еле заметно суетливый, если чувствует волнение или страх. Он держит спину ровно, голову поднимает гордо и никуда, никуда, никуда не уходит. При том, что Тор его ухода больше не ждёт, все равно продолжает смотреть на него с внимательностью, которая ожидает ответ — так и не задав свой вопрос.       Каким он может быть? О чем ещё Тору его спрашивать? Чем дольше он мыслит, чем дольше смотрит и чем больше проходит дней, тем легче становится дышать. Следом за возможностью вдыхать глубже, само собой расширяется зрительное поле. Видеть получается больше. Мелочей, которые так легко упускать, становится меньше. Локи, что находится перед его глазами, не замечая каждого пристального взгляда, на самом деле так и не отвечает на незаданный вопрос, но, впрочем, у Тора не получается удивиться, когда ответ приходит сам собой.       Им является страх.       Это отнюдь не ново. Это определенно — не удивительно. То ли напыщенность, то ли мнение о себе, как о бесстрашном, всесильной воине, облетают с Тора, что древесная листа по осени, ещё в те месяцы, когда во снах к нему приходят самые первые видения… В них он жесток, труслив, а ещё гибнет и от рук Локи, и от чужих. Гибнет, к слову, не так уж попусту. Локи об этом, конечно, не спрашивает, они это вовсе не обсуждают, но была бы у Тора возможность ответить на вопрос или просто сказать, он произнёс бы — заслужено.       Локи стал бы слушать его вряд ли. Ему подобное не нравилось никогда. По вине обширного, доброго сердца или по вине той любви, что его прокляла, по вине чего угодно, но… День за днем, день за днем, день за днем — Тор так и не заводит того разговора, в котором мог бы произнести свое «заслужено», потому что прошлое прошлому, а, впрочем, именно потому что Локи не стал бы соглашаться. Ругаться с ним из-за того, что кануло в лету слишком давно, не хотелось.       Более важным было иное и тем иным был страх. Опять или же вновь? Новым он не был уж точно. Да и стоило бы сказать, что был меньше каждого из прошлых, каждого из тех, которые нужно было лишь пережить, пережить, пережить… Тор пережил. Тор был жив. Но так и продолжал то и дело вглядываться в Локи. Не видя его взглядов и не слыша вопроса, Локи никогда бы не смог ему ответить — спрашивать вслух Тор не собирался. Ему спрашивать в общем-то было и нечего.       Потому что нечего, нечего, нечего — было обсуждать.       Вероятно, всему виной постель Локи, что становится для них общей. Вероятно, всему виной всё разом и вместе, а ещё, конечно, глубинный, важный отказ и платить, и вновь мчаться на поиски войны. Локи ведь будет спать спокойнее, зная, что Тор гниет от страдания у него под боком? Переживание этого гниения, этого огня беспомощности является юрким, живучим, но против кольца у него биться не получается. Каждый раз, как мысль острым клинком ранит сознание необходимостью мчаться прочь, чтобы только не сгорать в беспомощности, Тор опускает взгляд к кольцу.       Прежде чем мчаться куда-то, его придется снять.       Но снять его никогда уже не получится.       У Тора внутри просто не найдется этого. То ли силы, то ли слабости, трусости, быть может, а может и храбрости, но что бы ни было нужно — у него этого нет. Чтобы снять кольцо, у него в сердце нет ничего. Да и рука его никогда не поднимется.       Изо дня в день почему-то становится легче дышать. Вся беспомощность, живучая, столь юркая, пасует перед металлическим ободом, что банален и прост. И чем глубже становятся его вдохи, тем лучше становится видно — и кольцо, и Локи.       И весь собственный страх.       Они с Локи правят вместе уже. Они ведут дела Асгарда за руку к миру и процветанию. Они вместе растят Унума и Труд, встречают очередное вторжение Берси, а еще даже сталкиваются не лбами, но просто так — в споре на Фандрала. Тор знает, что проиграет, еще когда только предлагает этот дурной спор, потому что, как бы умен ни был, то и дело Локи оказывается умнее. Или же просто знает других слишком хорошо… Проигрыш не страшит так, как страшит то будущее, которое точно ожидает Тора за новым восходом — что бы они ни делали вместе, теперь они вместе спят в ночи. Гадать, к чему это приведет однажды, не приходится.       Тор знает. Тор делил с Локи постель не единожды. Но в последний раз делил ее отнюдь не с ним и… Здесь нечего обсуждать. Впрочем, и притворится, будто ничего не было, не было, не было, не получится. Локи его не винит — а Тору тошно, ему омерзительно и паскудно. Каждый новый вечер становится для него истинным испытанием до момента, пока он не засыпает, потому как ожидание, тягостное и жестокое, глаголет — если Локи не отшвырнул прочь его ладонь до сих пор, это не значит, что не отшвырнет ее сейчас.       Если Тор смог смириться с тем, чтобы прикасаться к нему в этой ночи, это не значит, что сможет и в будущей.       Лишь в последующей или же в каждой новой? Пока Локи не видит, Тор всматривается в него столь же часто, сколь часто всматривается в кольцо на своем пальце. В отличие от Локи, кольцо молчит и говорить не умеет вовсе. Локи мог бы сказать, мог бы ответить, но тут уже они равняются друг подле друга — Тор не спрашивает ни у него, ни у кольца. Тор смотрит, и смотрит, и смотрит на Локи, пока тот не видит.       И ровно так, как первые внимательные взгляды ожидают отказа, последующим удается признать: Локи не станет отшвыривать его руки прочь и гнать не будет. А значит вскоре… Как будто и правда нужно владеть магией, чтобы предугадать очевидное будущее? Тор занимается себя этим разшлением днями, Тор истрачивает на него мгновения ночи, пытаясь привыкнуть к тому, что он и правда имеет право Локи касаться, но при том, насколько расширяется все то, что он может видеть, самое важное — становится упущенным.       Локи приучает его к собственным рукам, будто забитого, оскаленного щенка.       Тор, конечно, ему не скалится. Тор его любит и открыто, и тайно, Тор ему обо всем уже рассказал, но когда, наконец, замечает происходящее, по случайности чувствует себя тем ещё дурнем — Локи приручат его, будто опасливое зверье. Что ж. По крайней мере говорить здесь не о чем, по крайней мере они не говорят об этом и вне любых разговоров можно притвориться, будто той ночи с Хульгой никогда и не было?       Прикосновения прохладных ладоней приносят с собой омерзение. Как бы ни уменьшились в размерах оскаленные наросты на костях, плоть отзывается болью, когда еле прижимается к ним у Локи под руками. Локи, конечно, никуда не спешит. В его касаниях, конечно, не существует ничего, ничего, ничего — кроме нежности. Но? Тор замечает не в первую ночь и отнюдь не во вторую. Тор их даже не считает, те ночи, в которых смиряется: теперь реальность такова. У него для Локи все еще нет ничего, но все же на его пальце кольцо и он отказывается продавать его за месть или смысл, а это уже что-то. В то время как любое большее… Локи не требует. Они спят вместе, вечерами они возвращаются вместе в одну постель, но — о постели не говорят. Среди всех переглядываний, среди всего того, что они делят надвое теперь, теряются и заигрывания, и любые схожие с ними взгляды.       Тор просто смиряется с тем, что спать подле Локи значит чувствовать омерзение не столько от его рук, сколько от своего тела, которого они касаются.       И замечает не сразу, замечает по случайности, замечает и чувствует — Локи приучает его к своим рукам. В его неспешных, осторожных прикосновениях содержится вся суть его любви. Ровно так, как и в его остром разуме… Он ведь знает? Они не говорят, потому как здесь нечего обсуждать. Среди дней тех разговоров, которые не звучат, Тору удается притвориться, будто ничего не было, а после приходит ночь — каждая новая является ночью смирения. Но чем больше их случается, тем становится легче и дышать, и выносить все чужие прикосновения.       Быть может, пройдет время и с ними, теплыми касаниями чужих рук, даже не придется смиряться? Если бы Тор мог отстраниться прочь от каждого собственного переживания, он бы точно хохотал долго и знатно, потому как там, где он учится дышать заново, и там, где дышать ему становится легче, Локи оказывается чуть умнее. Действует на опережение, а, впрочем, нет, вовсе нет, среди постели он прикасается так, будто для него это самое естественное из всего существующего — прикасаться к Тору.       И все же каким бы естественным для него это ни было, Тор замечает: родные и любимые руки приучают его к себе, будто забитого, оскаленного щенка.       Ведь ровно там, где они спят вместе сейчас, однажды они вновь вернутся к тому, чтобы делить постель? У Тора нет для Локи — ничего. Этот жар сердца, эта страсть, все это желание целовать его, любить его и среди постели тоже, у Тора нет этого совершенно. Он отказывается мыслить. И говорить здесь не о чем, ведь ничего и не было, не было, не было… Оно, правда, было. Та ночь, в которой ему не удалось выйти за дверь. Та ночь, в которой Хульга сняла сапоги, сняла белье, а после легла на постель и раздвинула ноги.       Даже понимая, что Локи согласился бы на эту измену, будь она жизненно необходима, сам Тор не желал соглашаться на нее никогда.       Но, впрочем — согласился уже. Ещё годы назад. И сколь долгим был срок у этого страдания… Та ночь остается в прошлом так же, как остается оскаленными зубьями поверх его костей, в этой же он просыпается не по случайности, но потому что — Локи уже приучает его к своим рукам. Смирение с их прикосновениями постепенно затихает и обращается чем-то привычным, чем-то, чего не стоит бояться и что не несет с собой ни зла, ни вины.       Вне любых разговоров и обсуждений, Локи просто делает это с ним. И в этой ночи Тор просыпается, потому что теряет — ощущение его рук. Стоило бы злиться на Локи за подобную, слишком умную шалость, но Тор разве что оглядывается подслеповато спросонья и удивленно шарит по постели ладонью. Ни бока, ни плечи, ни спина ему вовсе не лгут: Локи рядом и права нет. Но много важнее иное — они замечают его отсутствие. Тор просыпается, потому как ощущение прохлады приходит на место тепла любимых рук. Где они и кто смеет украсть их? Потянувшись к лицу ладонью, Тор трет его, чуть внимательнее оглядывает сумрачную спальню вновь. До рассвета ещё далеко, спать да спать, но Локи и правда нет. Зная его, вероятно, уходит… Навсегда или же навечно? До кухни разве что.       Раз уж купальня молчалива на звуки, раз уж Тора не будит крик приснившегося Унуму кошмара, значит — кухня.       Перевернувшись с бока на спину, Тор вдыхает поглубже, но выходит так тяжко, как теперь уже не бывает среди дня. В тех днях, под солнечным светом, ему удается не думать, не думать, не думать, а вечерами все складывается словно само собой… Вот он ложится в постель, вот подтаскивает Локи к своей груди, обнимая его — в первые ночи это является правильным, в последующие он просто привыкает. Смирение истощает себя. Под лаской или просто в присутствии чужих прикосновений Тору удается засыпать все быстрее.       Времени на размышления не остается.       Здесь и сейчас — кроме времени ничего нет. В спальне царит сумрак, Локи уходит прочь и вернется вскоре, а может к рассвету. Заснуть без него не получится, но следом за ним Тор не поднимается. Потирает глаза, что теряют всю свою сонливость. Прикрывает их ненадолго, больной мыслью вспомнив, чем завершился вечер… Вряд ли он мог бы представить себе нечто, чтобы было бы более жестоким, чем растерянный, дрожащий вопрос чужого голоса — всё ведь закончилось, да? Как бы хорошо Тор ни помнит все прошлые жизни, они пришли к нему видениями среди снов — Локи же в них жил. Его воспоминания были много ярче, они были живыми даже, и невозможно было в полной мере разделить, насколько это важно для него — увидеть и почувствовать, что всё кончилось.       Воевать больше не нужно. Можно выдохнуть. Можно сесть. И пожинать плоды той победы, которая досталась ужасающей ценой.       У нее ведь были плоды, да? Тор свою войну проиграл. Но, даже проиграв ее, все еще был жив, все еще был здесь, а еще наблюдал в последние дни, как Локи приучает его к своим рукам заново. Гадать о том, что последует за этим и к чему все придет, было столь же бессмысленно, как и попытаться завести разговор — говорить здесь не о чем. Тор не знает, как об этом говорить, Тор не желает об этом говорить, а ещё был бы неистово счастлив никогда, никогда, никогда не вспоминать ту кровожадную ночь.       Но однажды ведь придет тот рассвет, в котором Локи взглянет на него так, как прежде, и… Он все ещё желает его? Тор больше не знает — что такое желание и из чего оно состоит. Он не чувствует, как загорается страстью сердце, как у затылка бегут мурашки возбуждения и как руки тянутся сами собой… Его руки так не умеют больше. А если и умеют, даже если помнят всё, они не желает тянуться вновь.       Им пришлось однажды. И они сгорели до кости.       Но Локи — так и не отталкивает его руки ни единожды. Пройдёт день, пойдет неделя или несколько — Тор не желает вести счет, Тор не желает ждать этого, будто казни, но от того, насколько очевидным является путь того, что они уже делят надвое, его внутренности скручивает страхом. И за предложение, на которое ему нечем будет ответить, и за тот миг, в котором ему придется Локи от себя отодвинуть, потому что… Это омерзительно. И страшно к тому же. А ещё столь малый и столь объемный вопрос, который Тор никогда, никогда, никогда не произнесет вслух — Локи ведь знает, Локи ведь имеет при себе все его воспоминания, так и от чего до сих пор тянется к нему, как прежде?       Пока не тянется. Ни за поцелуем, ни за сексом. Лишь из ночи в ночь приучает к собственным рукам. Если бы Тор мог отстраниться прочь от этих обстоятельств и захохотать от абсурдности того, насколько не сразу замечает происходящее, он бы точно захохотал.       Но он не может.       — И ты ведь своего все равно добьешься, да? Но как мне с этим жить… — на звучащий тяжелым шепотом вопрос сумрачная спальня ему не отвечает. Молчат уложенные поверх простыни шкуры. Молчат давно потухшие свечи. Тор лишь вновь трет глаза ладонью, а после откидывает край простыни в сторону. Локи вернется в любом случае, быть может, сейчас, быть может, к рассвету, но разыскать его сейчас оказывается необходимостью — чтобы только не оставаться в ночной тьме один на один с каждой мыслью.       Или же чтобы вновь вернуться к его рукам? Ровно так, как в словах Локи не разыскивается утешения, в прикосновениях его словно бы слишком много. Оно походит на тот самый покой, который Тор убивает своими делами. Оно пахнет им, чувствуется подобно ему, и по мере того, как убывает в размерах смирение, Тору удается видеть все четче — вероятно, если бы вся его жизнь обратилась теми долгими мгновениями ночи, в которых Локи гладит его по плечам, она была бы не столь плоха. Хороша даже, пожалуй.       Поднявшись с постели, он доходит до кресла, на которое скидывает свою одежду, и одевается. В движениях рук не оказывается торопливости. Уже присев на края кресла, чтобы надеть сапоги, Тор мимолётным взглядом замечает пару других, стоящих на полу у постели с той стороны, где спит Локи. Не закатить глаза не получается. Конечно, чем больше проходит ночей, тем менее продрогшим ощущается Локи в его руках, да и стоит помнить о том, что в его теле живет само Пламя, а только — весь Золотой дворец, какой есть, стоит на фундаменте кровавого золота да каменных полов.       И полы эти все же холодные.       Но Локи, быть может, собирается вернуться быстро? Обувшись и одернув рубаху движением ленивой руки, не желающей заправлять ее в брюки, Тор доходит до постели вновь, подхватывает чужие сапоги и выходит прочь. Дверь покоев прикрывает за собой бесшумно. Оглядывается попусту в тишине коридора. Букет цветов у порога не лежит, пусть даже Тор привычным движением широкого шага обходит то место, куда Унум и Труд обычно кладут его по утрам. Не сейчас, правда. Они ещё спят. Спит весь дворец, смолкший в звуках празднования Самайна. И Асгард — спит тоже.       Где-то в кухне бодрствует только голодный Локи. Да и Тор, бредущий по коридорам с его сапогами в руке… Ему ведь стоит волноваться, ему стоит, быть может, чувствовать, как дрожь страха заполняет нутро — у него просто не получается испугаться, что Локи ушел навсегда. И это отсутствие страха — именно этого, но не другого, — ощущается будто разрушенный и ничуть не позабытый мир любви. Прошлым летом ведь было так же, да? Там было много покоя. До того, как пришла осень и среди ночи его разбудил зов Хульги. До того, как пришло время умирать духом и им же выживать, выживать, выживать — было так же.       Лишь покой и мирная, глубинная убежденность в том, что бояться ухода Локи не имеет смысл, потому как Локи останется с ним навсегда.       И нынче все возвращается к собственным истокам? Гадать о том, к чему все придет, не имеет смысла, и потому ближайшее будущее, любое возможное, ощущается страшным. Станет ли Локи смотреть на него с презрением, когда Тор не сможет ответить на его желание, или же ранится, когда Тор его оттолкнет… В ночи Тор разыскивает бесстрашие, забирая из спальни чужие сапоги и неспешным шагом сменяя один коридор за другим, но, впрочем, в ней же, в молчаливой, темной ночи, не находит для себя покоя — он не станет гадать о том, что придет к нему вскоре, и он же никак не сможет от этого пришествия сбежать. Возможно, ему удастся Локи обмануть? Обдурить его, обвести его вокруг пальца и… Как целовать его, не чувствуя ни омерзения к себе самому, ни боли, ни ужаса? По крайней мере в коридорах дворца оказывается пусто. Ему удается не пересечься ни с одним патрулем стражей, пускай даже пару раз он слышит их негромкие голоса за углом галереи, которую минует. Ему шаг сопровождает тишина да запах — полынь, или розмарин, и само Пламя, что пахнет Самайном.       Фандрал не пахнет ничем. Тор о нем и не думает, впрочем, но за один поворот до того коридора, где находится кухня, замечает его сидящим на подоконнике. С тишиной Фандрал сливается так сильно, что Тор останавливается, будто вкопанный, за десяток шагов до него. Просто смотрит. Просто видит, как Фандрал оборачивается к нему от проема окна, вряд ли заслышав его шаги, но точно заметив движение краем глаза. Таким пьяным, каким был, приглашая Гертруду и на танец, и просто во имя дружбы, Фандрал уже не выглядит. Они уставляются друг на друга, явно думая об одном — спать вроде должны, но не спят. И у Тора по крайней мере есть отговорка с именем Локи, отговорка в виде сапог, которые он даже приподнимает чуть выше. Переведя к ним удивленны взгляд, Фандрал бесшумно, заторможенно охает и просто кивает.       Но все же что делает здесь? Он должен бы спать. После долгой ночи празднования, после всех выпитых кубков… Пьяным Фандрал, конечно, не выглядит. Уже показав сапоги, — будто их принадлежность Локи была очевидна для всех вокруг, — Тор смотрит на него еще несколько мгновений, а после продолжает свой путь. Ему нужно было найти Локи и поэтому он идет в дворцовую кухню. Он определенно точно не собирался ни сталкиваться с Фандралом, ни тем более заводить с ним разговора. Быть может, Фандралу это и было необходимо, но он ничего не говорит. Отворачивается в сторону проема окна до того даже, как Тор проходит мимо него. Грустен ли он? Или же чрезвычайно серьезен? Тор замечает его задумчивость и с легким, еле ощутимым уколом вины продолжает собственный путь. Среди этой ночи, где он бесстрашен, ведь знает, что Локи не ушел навсегда, а ещё чрезвычайно напуган, потому что гадать не имеет смысла, потому что однажды Локи потянется к нему за поцелуем и Тору будет нечем ему ответить — да-да, среди этой ночи собеседник из Тора явно был бы никудышный.       Впрочем, быть может, собеседник Фандралу и не нужен.       Да к тому же в завтрашнем дне Тор все еще будет здесь, Тор, пожалуй, даже найдет его и предложит — спарринг или разговор? Что-нибудь. Что придет в голову. А пока он просто приходит сам. Уже оказавшись перед дверью кухни, слышит, как из-за нее раздается:       — Да быть этого не может…! — живая интонация удивленного и будто бы возмущенного голоса по случайности заставляет уголки его губ вздрогнуть в улыбке. Либо Локи съел все, что было, либо ему чего-то не досталось… Радость, правда, вызывает ни то, ни другое, а лишь отличие — тот растерянный страх, с которым Локи звучал посреди балкона, исчезает из его голоса. И сам голос звучит так, будто бы он в порядке.       А даже если и нет, Тор уже приносит ему сапоги. Чтобы дурные ноги етуна-полукровки не мерзли из-за каменных полов.       Скажет ли Локи, что это глупо? Тор не станет настаивать, чтобы он надевал сапоги. Тор наденет их ему сам. Потянувшись свободной ладонью к дверной ручке, он открывает дверь, переступает порог и уже говорит:       — Вот ты где… — легкий задор вздрагивает в интонации ровно там, где рождается, и тут же гаснет. Локи ведь прав и быть этого не может? Тор скорее просто не ожидает увидеть — на широком столе, стоящем посреди кухни, сидит Локи. Его взгляд, метнувшийся к двери, моментально оказывается настолько же удивленным, как и взгляд самого Тора. Локи даже куриную ножку до рта не дотягивает, замирая рукой на полпути и с приоткрытым ртом.       Напротив него, на столешнице у левой стены, сидит Гертруда. Надетая на ней рубаха, что больше походит на праздничную рубаху Берси, усыпана крошками от булки, пока ее куски прячутся у самой Королевы Альфхейма во рту, за набитыми щеками.       А прямо перед ними, в широком проходе меж столами, стоит Бальдр. Его лютня лежит на столе недалеко от Локи — желала бы и рядом, но блюдо с остатками куриных ножек оказывается в большем приоритете. А на пальцах вскинувшихся, остановившихся в жестикуляции рук, видны следы жира и масла.       Тор замечает все это или же какую-то часть из этого по случайности, так и замирая на пороге. Даже если он хотел добавить ещё что-то к своим словам, все мыслям вылетают прочь, как только три головы одновременно поворачивается к двери. Чтобы обернуться себе за спину, Бальдр выкручивает собственную шею так, что удивительно еще, как не сворачивает ее. А, впрочем… Является ли это самым удивительным из всего? Кое-как прикрыв рот, Тор разве что поднимает повыше сапоги Локи. Они вряд ли являются истинной причиной его прихода, но их оказывается достаточно, чтобы Бальдр кивнул — то ли сапогам, то ли Тору, — и отвернулся назад. Ни с Гертрудой, ни с Локи так просто не выходит. Второй, к тому же, уже фыркает беззвучно, смешливо.       А Бальдр продолжает:       — …если бы я его не знал, я бы никогда в жизни не поверил, но это правда. Пока я ещё был жив, Лейв только и делал, что приносил совету одни проблемы. А после того, как я умер, и подавно, хах, — какое бы впечатление ни произвел неожиданный приход Тора, оно явно оказывается недостаточным для того, чтобы оборвать обсуждение. Локи ещё на несколько мгновений задерживает взгляд и на сапогах, и на нем — от беззвучного смеха его глаз у Тора вздрагивает на сердце. Не болью, правда. Не так, как среди всего ближайшего прошлого или прошедшим же вечером, когда Локи оборачивается, оборачивается, оборачивается к нему от перил балкона… Все ведь уже закончилось? Вот о чем он спрашивает и выглядит растерянным, напуганным настолько, что его лицо бледнеет, а после — рыдает. И рыдание, которое Тор обнимает собственными руками, держит вместе, не сдерживая, оно звучит знакомым, потому что над его телом Локи рыдал так же. Прежде чем поднялся, собрался и сжег то тело навсегда… Качнув головой, Бальдр всплескивает руками, забирает себе все чужое внимание безраздельно и продолжает: — То одного советника отравит и тот сляжет с лихорадкой на пару недель, в процессе успев забыть об очередном указе, с которым мог бы прийти к папе. То у другого в кабинете переворошит все свитки и самый важный выкрадет. Таких указов на каждый год полсотни штук набиралось, не меньше, — Тору бы спросить, как они все, втроем, оказываются здесь, но, пожалуй, ни к Бальдру, ни тем более к Локи у него вопросов нет вовсе. А вот Гертруда… Пару мгновений помявшись на месте, Тор отступает в сторону и обходит широкий, крепкий стол с другой стороны от Бальдра, чтобы просто по случайности не попасться под резвую, яркую на эмоции ладонь. Треснет ему Бальдр вряд ли, но кто его знает, верно? Рисковать Тор отказывается. Обойдя стол, он подмечает между делом и рубаху Локи, которая вывернута наизнанку, и даже пару босых шлепков ног Бальдра. Этой ночью никто о формальностях явно не заботится, а только от мысли о том, в какой ужас это привело бы Фриггу, на сердце становится забавно и все же тоскливо. Лишь на миг, правда. Этот миг умирает так же скоро, как и появляется. Наконец, дойдя до Локи, Тор приседает рядом с ним на корточки, мягко прихватывает его ногу за пятку, уже помогая всунуть ее в правый сапог. Нога оказывается послушной и естественно холодной, в то время как спрятаться за болтовней Бальдра неожиданно не получается. Он затыкается сразу же, как только Тор усаживается на корточки. На долгие мгновения в кухне повисает почти дрожащая тишина. Стоит ли оглядываться, чтобы видеть все три пары чужих глаз, которые смотрят на него в упор? Тору оказывается лень даже смущаться. Уж слишком поздно, да и нелепо как-то. Принести Локи сапоги, а после сбросить их на пол, у его свисающих с края стола ног? Надев второй сапог и убедившись, что оба сели плотно, до конца, Тор поднимается на ноги. Нарочно отворачивается в сторону Гертруды, так и продолжающей поедать свою булку. В ее встречном взгляде оказывается веселья ничуть не больше, чем в обычные времена, а все же — когда они были, эти обычные времена? Пожалуй, его любовь к Локи была константой для Гертруды столько, сколько они были знакомы. Для Бальдра — отнюдь нет. Однако, встав рядом с Гертрудой и оперевшись на край столешницы поясницей, Тор так и не слышит ни одной шутки. Локи на него не смотрит. Бальдр так и продолжает вглядываться в его сапоги, будто увидев в них что-то. Смаргивает он быстро. И уже говорит, говорит, говорит: — Никто этого, правда, так и не заметил. Да и, насколько я могу судить, по итогу это ничем не помогло, и налоги выросли, и казна зажралась, вытошнив кучу золота на амуницию и оружие, но… — обсуждают Лейва. Могло бы ему подобное понравиться или нет, Тор не знает. Обсуждение, правда, скорее повествует о его заслугах, но они не оказываются удивительными совершенно. При всем остром разуме Лейва, Тор не был бы ошарашен, даже узнав, что тот в прошлом пытался устроить дворцовый переворот. Если и да, Бальдр об этом так и не рассказывает. Добавляет лишь очевидное: — Ему по крайней мере удалось замедлить весь ужас, в которой превращалось правление папы.       Он повторяет это слово, чуждое для Тора уже столетия как, во второй раз, но самого Тора дрожью не пронимает. Мелочно и хочется спросить, как Бальдр может называть Одина, жестокого-жестокого бога, таким образом после всего, но, впрочем — Локи Тора зовёт по имени, а ещё признается ему в любви. Явно не Тору спрашивать с кого-либо за то, что в чужом сердце есть и что его тяжелит.       Покосившись в сторону Гертруды взглядом, Тор лишь сейчас замечает разморенный комок Бранна, сидящий у нее на бедре. Отломив небольшой кусок от своей булки, Гертруда скармливает его огоньку. Поднимает к Тору глаза, почти одновременно с тем, как Локи говорит:       — Я думал, он тихоня… — ему в ответ Бальдр разве что смеётся негромко. Машет в его сторону ладонью, между делом подступая на шаг ближе и подхватывая с подноса почти объеденную куриную ножку. Фригга была бы и правда в ужасе, но все же… В кухне оказывается тепло и, даже в присутствии жаркой беседы, необычайно тихо. Локи, который размеренно покачивает ногами, пока пережевывает откушенное мясо, или же Гертруда, которая вновь отламывает кусок от своей булки, но теперь уже тянет его к Тору — не улыбнуться ей в ответ не получается. Тор улыбается. Качает головой, отказываясь. Он сюда пришел в общем-то только за Локи, но забирать его силком не не хотелось. Локи явно было здесь хорошо. Он ведь, наконец, начал заводить себе друзей не только среди всякой звериной живности? Тор был рад за него настолько же, насколько никогда вовсе не собирался произносить этого вслух. Хоть бы и ради того, чтобы посмеяться с наигранной суровости Локи… Уже прожевав, Локи добавляет: — Нет, конечно, он чрезвычайно умен, но чтобы так… Будь он богом, был бы богом проблем, не иначе.       Бальдр смеётся, мягко и так мелодично, будто струны собственной лютни перебирает. Гертруда, пожалуй, посмеялась бы тоже, но отвлекается на отказ Тора — смиренно пожав плечами, она закидывает кусочек булки в рот и сразу пихает за щеку. В каком-нибудь ином мироздании главный альфхеймский дворец уж точно располагается в сусликовых норах, вот о чем Тор думает с мелкой улыбкой. Она, эта его улыбка, что в последние дни становится все привычнее, сейчас ощущается умиротворенной. Он разве что порог переступает — в пространство кухни, теплое, неспешное и почти вопиюще дружелюбное, проваливается, будто бы в настоящую нору. Долгая, тяжкая мысль обо всем будущем, что придет в любом случае, та самая мысль, что занималась его все прошлые дни и, впрочем, обе недели… Она растворяется сама собой. Тор даже заметить этого не успевает.       Он просто переступает порог мгновения назад да проваливается, а Бальдр уже говорит, чуть не даваясь то ли словами, то ли не до конца пережеванным мясом. Его рука вскидывается так резво, что не получается не помыслить о том, куда вот-вот полетит куриная ножка.       Она, правда, никуда не летит. Бальдр вторит Локи:       — Это ещё что! В библиотечных книгах этого нет, но, говоря по секрету, тот раз, когда было нашествие крыс на Золотой дворец, был делом его рук, — перекинув собственный взгляд в сторону Бальдра, Тор видит между делом, как удивленно замирает Гертруда, с щеками, набитыми сладостью. Даже Бранн и тот немного тянется в сторону Бальдра. Не знай Тор его достаточно, пожалуй, никогда бы ему не поверил и счет его слова дурной байкой. Крысы и Золотой дворец? Если бы, если бы, если бы Фригга только вызнала, что это выходка Лейва, кара была бы ужаснее, чем мог бы выдумать и сам Один. Отведя взгляд в сторону, Бальдр между делом прочесывает пальцами свои каштановые кудри, встряхивает головой. И морщится будто смирено, прежде чем говорит: — Ещё, конечно, Трюггви постарался, вот уж кто истинный крысиный анархист, но, будем честны, когда дело касается Лейва, он самый настоящий подкаблучник. За любую, даже самую невыполнимую просьбу возьмется… По-моему, это необычайно мило.       Пару раз кивнув в дополнение к собственным словам, Бальдр вгрызается в куриную ножку вновь. Перетаптывается на месте босоного. В ответ его комментарию, касающемуся Трюггви, Тор только глаза закатывает незаметно… Так странно. Он ведь и привычен даже к таким посиделкам, — пусть и не среди ночи, и отнюдь не в кухне, — но все же привычен именно был. После смерти жестокого-жестокого бога все переменилось слишком сильно. Троица воинов да Сиф все еще были рядом, только отнюдь не так, как прежде. Вероятно, Тору стоило бы позвать их на охоту или хотя бы обдумать это как-нибудь. Чтобы возвратить все, что у них пятерых было, или чтобы не терять то, что от них осталось? Сейчас думать не хочется. Все пространство кухни равняется с разморенным, закормленным булкой Бранном, и Тор между делом разве что тянется к Гертруде ближе. Склонив к ней голову, шепчет негромко:       — Допустим, я могу понять, как они двое здесь очутились… — кивнув в сторону жующих Локи и Бальдра, Тор добавляет: — Но ты-то почему не спишь?       Вряд ли Фандрал, хоть пьяный немного, хоть пьяный вусмерть, смог бы обидеть ее. Да и более близкое знакомство с друзьями Тора тоже не стало бы трагедией. Но все же празднование Самайна уже завершилось, но все же весь Золотой дворец спал и явно давно… Здесь в общем-то можно было выдумать отговорок сто, чтобы обогнуть по касательной всю любовь Гертруды к ночным гуляниям, и Тор точно смог бы сделать это, ну, выдумать их все — чтобы только не спрашивать о Берси в упор. Или хотя бы не признаваться, что ему интересно?       В любом случае по итогу во всем можно было обвинить Локи. Это ведь он спросил, будет ли Тор писать Гертруде с вопросом о Берси, так вот он во всем и виноват. И мысль посеял в столь чистом, невинном разуме Тора, и смуту внёс, и интерес… Гертруда ни единого вопроса, правда, не задаёт. Только бросает Тору будто испуганный взгляд, прожевывая новый кусок булки. И говорит как-то очень уж тихо:       — Я? Ну… Я просто проснулась и как-то, ну… — вряд ли во всех девяти мирах нашелся бы тот, кто смог бы равняться с Локи красноречием, но здесь и сейчас смятенная Гертруда точно могла бы стать ему соперницей в неловком бубнеже. Или же в том, как ее взгляд быстро сбегает прочь, уже шарясь по пространству кухни в поисках отговорки? Тор закусывает щеку изнутри, ради наигранной серьезности, но где-то в груди смешок вздрагивает сам собой — Гертруда врет ему неумело и очевидно. Брошенный на поиски отговорки взгляд явно ничего не находит. Но, встрепенувшись, Гертруда все же оборачивается назад и уже показывает Тору булку, которую держит в ладони. Наконец, говорит: — Захотелось поесть?       В том, как вопросительно звучит ее ответ, она вся выглядит почти несчастной. Не желая смущать ее ещё сильнее, — и определённо не собираясь трепать ее расспросами, — Тор кивает, становится ровно вновь. Весь их короткий разговор незамеченным не остается совершенно, потому что Бальдр уже откликается пафосно и церемониально:       — У ее величества восхитительно-мудрой Королевы Альфхейма было крайне привлекательное, личное знакомство с ее величеством Берси, — смущения в его голосе не находится так же, как и в выражении крайне довольного лица. Вероятно, там же, где Фандрал приглашает Гертруду на танец и предлагает ей дружбу, Бальдр успевает и разыскать для нее место за столом рядом с Берси, и завести пару-тройку разговоров… О чем-то определенном? Вся его суть в том, чтобы быть бардом, но в голосе звучит так много довольства, что усомниться оказывается сложно — помимо прочего он доволен и собственной работой. Тор, правда, в первый миг смотрит отнюдь не на него. Переглядывается с Локи. Тот смотрит в ответ, будто был прав во всем, всегда и навечно. Не закатить глаза у Тора не получается. Сидящая рядом с ним Гертруда дергается, вскидывается вся, уже одергивая:       — Бальдр! — она точно делает это своевременно, потому что Бальдр как раз приоткрывает рот, чтобы сказать ещё что-то, ничуть не менее провокационное. А только были бы новые его слова злом… Тор не уверен. Бальдр, босоногий и столь расслаблено-яркий в этой ночи, вообще не выглядит так, будто хранит в своих руках знакомство с любым злом. Вот и сейчас разве что обе ладони вскидывает на мгновение, сдаваясь, а после вновь тянет обкусанную куриную ножку ко рту. Тор отчего-то мимоходом лишь сейчас думает — о том Фандрале, который сидит в галерее на подоконнике. Успевает ли зайти сюда или же просто следует, следует, следует за Бальдром по пятам, будто сторожевой пес? Возвратив взгляд к немного покрасневшей Гертруде, Тор переводит его к Бранну, сидящему на ее бедре. Следом тянется к нему ладонью. Огонек встречает его так же дружелюбно, как теплая, мирная кухня встречает новые негромкие слова Гертруды: — Она просто предложила проводить меня до покоев и… Мы как-то оказались в ее покоях, а потом… — взгляд Тора поднимается к ее лицу сам собой. Он вскидывает бровь в слишком настойчивом удивлении, уже начинает улыбаться. От легкого ехидства, рождающегося в его глазах, помочь не сможет никто и ничто. Вероятно, все дело в том, как смущена Гертруда, а все же… Стоит ей заметить его взгляд, как она резво закрывает рот, поджимает губы и указывает на него оставшейся половиной булки. Говорит по-настоящему сурово: — Не смотри на меня так, Тор.       Быстро вернув взгляд к Бранну, Тор говорит:       — Я и не смотрю… — и, кажется, даже Бранн покачивается ему в ответ осуждающе. Впрочем, он вряд ли так может. Об этом стоило бы спросить у Локи. Но Тор не спрашивает. Пытается убрать улыбку со своего лица, вместо этого разве что глаза прикрывая со смешком. Прошлое прошлому, верно? И Модсогнир мертв. И оставленные им следы убывают прочь из жизни Гертруды. Пройдет несколько месяцев, пройдут годы — их не останется там вовсе.       Это ведь именно то, о чем Локи спрашивает там, на балконе, до того, как начинает рыдать… Сейчас Тор тянется к нему взглядом одновременно с тем, как Бальдр уже говорит лениво:       — Тут нечего стесняться, она не настолько стара, чтобы хорошо целоваться, — дотянуться до Локи так и не выходит. Взгляд Тора, а, впрочем, все они, втроем, смотрят на Бальдра в упор тут же. Он, конечно же, говорит о Берси, а ещё о том, что… О чем он вообще говорит? Как будто, если бы Берси умела хорошо целоваться, этого стоило бы стесняться, но все же — у Бальдра вряд ли есть доказательства или аргументы. Пристальное внимание, правда, оказывается для него настолько удивительным, что он уже откликается: — Что?       Сидящая рядом с Тором Гертруда просто тянется ладонью к лицу, закрывает ею глаза и почти беззвучно молится всем мертвым богам. Тор, конечно, знает Бальдра не столь долго, не всю свою жизнь, но благодаря тому, что знает о нем уже, судить оказывается не столь сложно — здесь не помогут ни боги мертвы, ни боги живые. Качнув головой, Тор интересуется почти с насмешкой:       — Ты-то откуда знаешь, Баль? — дотянуться взглядом до Локи у него так и не выходит. Тот вроде в ответ не смотрит, лишь ногами покачивает да ест. Тор же смотрит на Бальдра, а ещё чувствует, как изнутри дергается, дергает, дергает предчувствием — он слишком зря задал свой вопрос. Это было ошибкой, и ее очевидность уже рождается в возмущенном взгляде Бальдра. Почти оскорбленно раскрыв рот, он сбрасывает покусанную куриную ножку на блюдо, быстрым движением обтирает ладонь о брюки и обводит их указательным пальцем. Говорит нагло:       — К вашему сведению, я знаю всё и про всех, — и следом добавляет с явной, слишком присущей ему театральностью: — В этом тяжкая бардова ноша, эх, — Локи просто фыркает ему в ответ. Тор бы фыркнул тоже, но мимолетно отвлекается на Гертруду, мягко пихает ее локтем. Она успевает только вздохнуть, смирившаяся с тем, в какую сторону повернул разговор, и мгновение спустя Бальдр говорит: — Не говоря уже о том, что подобное знание может спасти любую ночь от разочарования. Был бы я так доволен жизнью, если бы не знал, как целуются и занимаются сексом все девять миров? А вот и нет, — гордо вскинув голову, Бальдр сплетает руки на груди и оглядывает их троих с завидным бахвальством. В то время как предчувствие не обманывает Тора вовсе… Быть может, если взмолится он, а не Гертруда, это сработает? Отстранившись от куриной ножки, Локи интересуется слишком живо, будто подзуживая:       — Прям все девять миров? — нет, все же мольбы будут бесполезны. Вероятно, Тору стоило остаться в постели. Не выбираться из нее, не выходить из покоев, не приходить — сюда. Его малый, заданный Гертруде вопрос существует во имя мирного интереса о том, как складываются ее дела и к чему по итогу приводит смущение Берси. Расспрашивать о любых подробностях Тор не собирается. И раньше ведь не был таким, жадным до обсуждений чужой постели, а теперь так и вовсе — ему это не с руки. Его руки обожжены, его руки изломаны, прокляты, а ещё чрезвычайно напуганы, и ровно так, как мысль страха теряется на пороге кухни, сейчас она возвращается вновь. Сковывает ему плечи дрожью омерзения к себе самому, сковывает их уродством, предательством, нежеланностью… Той ночи, в которой Хульга сняла сапоги, ведь не было, не было, не было? Она была, и до сих пор ощущалась будто бы так же ярко, уродливо, как в далеком прошлом.       А Тор был здесь… Мирная, теплая кухня. Обутый и спокойный Локи, в чьем лице почти не остается следов больного рыдания. Довольная и сытая Гертруда, поедающая свою булку и время от времени скармливающая Бранну по кусочку. Даже Бальдр — он в порядке. Кудрявый, отнюдь не сонный и по-родному живой, он босоного переступает с ноги на ногу, уже закатывает глаза Локи в ответ. Среди всего чужого внимания, прикованного к его будущим словам безраздельно, Тор незаметным движением сплетает руки на груди. То ли прячет их уродство, то ли пытается заставить себя остаться на месте… Никто ведь не знает подробностей о том, как ему удалось выжить? Уж точно не Бальдр. А Гертруда знает, но вряд ли догадывается о той изуродованной боли, что живет теперь у Тора внутри.       Пока Локи… Локи знает — всё. Но, к неощутимому счастью, сейчас на Тора не смотрит. И не видит, как тот прикладывает усилие, чтобы не измениться в лице и сохранить поверхностное спокойствие хотя бы ложью, ведь ничего иного ему не остается. Дрожь тела обращает всё нутро каменным. Бальдр уже говорит:       — Ну, ладно, может только придворные, правители и стражи высокого ранга. Но суть не меняется, — каким-то образом ему удается признать скепсис Локи заслуженным и при том остаться правым. Вероятно, в этом смысл бардова мастерства. Вероятно — Тору стоило не выбираться из постели и никуда не идти. Потому что сейчас, чувствуя, как изнутри все скручивает напряжением, он уже видит, как взгляд Бальдра загорается: Локи решил поспорить с ним и у Бальдра есть для него ответные аргументы. Тор просто беззвучно вдыхает поглубже за мгновения до того, как Бальдр говорит: — Младшие фрейлины в большинстве своем ужасны в постели. Старшие зачастую тоже, особенно в Асгарде, матушка в свое время им совсем воли не давала. Но в Альфхейме и Ванахейме с этим много лучше, — его голос звучит увлеченно, будто голос знатока, и самое главное здесь — просто не думать. У Тора будто бы даже получается. Он опускает взгляд к Бранну, вроде и подёргивает плечом, чтобы потянуться к огоньку, но вместо этого лишь сплетает руки на груди крепче. Если только превратить голос Бальдра в шум, похожий на шум ветра в древесной листве, то… Ничего — не было, не было, не было. На самом деле — оно было. Согласие, которое Тору отдать пришлось. Расшнурованные спереди брюки, а ещё крохотное, еле заметное прикосновение к бедру Хульги с внутренней стороны — в этом не было ни любви, ни удовольствия, ни даже желания. Он не хотел оказываться ни в тех обстоятельствах, ни в той ночи. Сотни и тысячи обещаний, которые он давал Локи, а ещё всё личное, глубинное — Тору не нужен был этот секс. И ровно так, как в древнем прошлом ему было до удивительного легко делить постель с фрейлинами и стражами, это стало невозможным после того, как они с Локи начали строить свой мир любви. Но, впрочем, Бальдру ведь не было дела до каждого из этих переживаний Тора? Если бы он знал, он был бы заботлив. Но он не знает. Тор отмалчивается, вглядываясь в Бранна, сидящего у Гертруды на бедре, так, будто пытается его загипнотизировать. А Бальдр, указав на Гертруду, продолжает: — У вас, красота моего сердца, не такие жесткие правила, а среди ванов ничего не удалось поменять ни Сольвейг, ни ее придурошному папаше. Уж слишком их народ переборчив и дотошен. Как урожай растят, так же и трахаются… С удовольствием, я имею в виду, — в выражениях Бальдр выбирает не стесняться. Если бы Тор мог выбирать — выбрал бы, конечно, то же, что уже выбрать успел. И откинул бы простынь, и вышел бы из покоев, забрав с собой сапоги Локи… Но никогда, никогда, никогда — не согласился бы с Хульгой спать. Вероятно, в этой переборчивости, — если ее можно было так назвать, — которая прилипает к Тору с годами, стоило бы обвинить Локи, но все же виноват он не был. Более близкое знакомство с ним, разговоры с ним, а ещё общая на двоих постель и каждый, каждый, каждый поцелуй… Тору сложно было представить любое прошлое, в котором Локи делил бы постель с первым приглянувшимся, подобно самому Тору. Он не был таков. Его привлекала глубинная симпатия собственного сердца много больше, чем тело. И доверие для него было исключительно важным, что в общих делах, что в общей постели. Конечно, с легкостью можно было подумать о Бейле, но именно она была больше исключением, чем любым возможным правилом. Вот каким был Локи. И, следуя за словами Бальдра, если ваны занимались сексом так же, как собирали урожай, то Локи соглашался на секс так же, как соглашался на то, чтобы обзавестись союзниками — чрезвычайно редко, избирательно, а еще по любви. Ничто из этого обсуждать с ним Тор, конечно, не собирался. Был бы рад и Бальдра не слушать, но среди повисшей в кухне тишины слушать было больше некого. Бальдр сказал: — В Етунхейм всегда с такими вопросами лучше было не соваться, конечно. Они и прислугу заморозили своими пугалками, и сами все мерзлые, как глыбы. Но и там, и тут, и всюду воины всегда в постели одинаковы. Удивительно даже, как Сигюн удалось Огуна растормошить, да и Вольштагг с… — его голос запинается настолько неожиданно, что напряженный Тор мелко вздрагивает и сам. Быстро вскидывает глаза, видя, как Бальдр замирает, вновь отчего-то цепляется взглядом за сапоги Локи, а после встряхивает головой. Он собирается сказать про Фандрала или же только думает о нем? Возможно — хочет сказать про Сиф. Тор определенно — не желает ни знать, ни слышать. Его мышцы выкручивает напряжением, режет омерзения, а еще неожиданно объявившегося ощущения собственной ущербности. Пока Гертруда с Локи даже в лицах не меняются, слушая Бальдра с интересом и без затаенной мольбы к мертвым богам, Тору хочется лишь уйти. И не думать, не думать, не думать — Локи просто вносит в его нутро свою лепту однажды. Не намерено, а ещё случайно. Он не учит Тора этой избирательности, он не учит его ничему в общем-то, но данность такова— Тор мог бы возлечь с кем угодно, что в прошлом, что до сих пор, но ему не хочется. Сколь бы красивы ни были девы Асгарда и иных миров. Сколь бы привлекательны ни были воины. Есть ли в чужих руках прикосновение, сравнимое с прикосновением Локи? Нет. И не было. И никогда не будет. Каким бы красивым ни было тело и какой бы умелой ни была дева или муж, у Тора нет к ним желания так же, как нет и интереса. Вот что Локи приносит ему. Вот почему, помимо всего прочего омерзения, помимо всей боли и всего страха, ночь с Хульгой до сих пор ощущается так… Тора не должно было быть там и он не хотел там быть. Теперь он, конечно, здесь. Это кухня, мирная да теплая. Тут есть Локи, обутый и доедающий куриную ножку. Тут есть Гертруда, уже подхватившая с подноса вторую или какую-то по счету булку, а ещё тут есть Бальдр. Не слышать бы его слов, не видеть бы его, но, впрочем — не слышать всей той легкости, с которой он говорит, и говорит, и говорит. Как будто бы в постели не может случиться ничего ужасного? Встряхнув головой, Бальдр неожиданно разыскивает Тора взглядом, а после указывает прямо на него почти объеденной косточкой. И произносит в упор: — Друзья твои на хорошем счету не меньше, чем ты, брат. Я бы даже сказал, что во дворце Асгарда есть определенное равновесие между теми, кто умеет, и теми, кто чрезвычайно плох в постели, — в его голосе нет ничего. В нем отсутствует насмешка, или кусачее веселье, или что угодно иное — каменный Тор все равно вздрагивает. Он не знает, как реагировать. В прошлом, вероятно, пожал бы плечами или усмехнулся, но теперь… Все изменилось. Он мог дни и ночи напролет молчать, притворяясь, будто ничего не было, не было, не было, но все же — оно было. Та ночь, в которой ему пришлось согласиться… Она остается в прошлом, конечно. А Бальдру его ответ не требуется. Он пожимает плечами, следом переводит взгляд к Локи и, уже потянув почти объеденную кость ко рту, говорит: — Но вот ты… Светлые удивительно скрытные, к твоему сведению, — в его глазах появляется хитрый блеск, и он оглядывает Локи многозначительным взглядом. Рядом с плечом Тора слышится вздох Гертруды, которая отнюдь не ждёт ни добра, ни блага. Бальдр, правда, считывает её вздох по-своему. Прожевав, он поворачивается к Гертруде, качает головой и продолжает: — Не в обиду будет сказано вам, красота моего сердца, однако, это факт. В последнюю поездку в Альфхейм у меня была возможность свидеться с Бейлой. К своему неудовольствию признаю, что она подняла меня на смех с моим вопросом так, как раньше никогда не делала. Ты явно пришёлся ей по вкусу, но знать бы ещё как…       Отдав Гертруде нечто, слишком сомнительно напоминающее извинения, Бальдр возвращается собственным вниманием к Локи. Смотрит ему в глаза, уже усмехаясь. Ему бы сказать, что снаружи кухни, среди коридора, его ждет Фандрал, чтобы только немного сбить с него спесь и тягу к продолжению этого разговора, но Тор медлит слишком долго. Мысль о вмешательстве рождается в его голове, взгляд уже тянется к Локи, взгляд, наконец, дотягивается до него… Локи не выглядит ни злым, ни уязвленным. Он разве что бровь вскидывает насмешливо Бальдру в ответ. А Тор размышляет, чувствуя, как каждая мышца тела оказывается каменной, непроницаемой и для движений, и для мыслей. В далеком прошлом он, вероятно, не чувствовал бы себя так уязвимо и сковано в присутствии подобного разговора, но именно здесь, именно сейчас — ему определенно не стоило выбираться из постели.       Но было бы лучше остаться в ней да один на один со своим омерзением? Было бы лучше остаться один на один с этим уродством, с этим страхом? Переведя взгляд к Локи, Тор замечает всю легкость его позы, а ещё — насмешку глаз. Монолог Бальдра Локи не задевает и не тревожит его сердце вовсе. Он улыбается даже, кусачей, доброй усмешкой, и Тор цепляется за нее по случайности, ощущая, как вздрагивает нутро, как дрожь резонансом прокатывает по плечам, забираясь в нутро груди… Локи ведь его не винит? Ни за что. Ни по единой из всех причин, которые в собственной сумме являются десятками, если не сотнями. А ещё Локи все продолжает, и продолжает, и продолжает прикасаться к нему так, будто уродства измены не существует. Если бы Тор мог, он точно спросил бы открыто и вслух, не противно ли ему, но Тор не может.       Здесь нечего — обсуждать.       Все, что ему остается — смотреть.       И ровно так, как он смотрит в прошлые дни, сейчас по случайности проваливается коснувшимся Локи взглядом на глубину, потому что Локи не напрягается и даже не лжет собственной расслабленностью. Пока Бальдр с четким знанием говорит о постельной славе Тора, пока он с хитрым интересом заводит речь о Бейле, а ещё о том, что Локи остается почти единственным среди девяти миров, о ком Баль желал бы знать больше, но не знает… Пожав плечами, Локи откладывает объеденную кость на блюдо и говорит:       — Что ж, некоторым тайнам суждено остаться тайнами навсегда, — и Тор не знает вовсе, почему так выходит, но сам же выдыхает. Беззвучно и незаметно расслабляются его плечи, наблюдая за тем, с какой необременной легкостью Локи тянется к кухонной тряпице и обтирает о нее руки. Тор переступает с ноги на ногу, пару раз на пробу сжимает перенапряженные кисти в кулаки, а после даже расплетает руки, наконец… Почему именно сейчас? Бальдр, конечно, все еще здесь, и даже выглядит так, будто разговор продолжится, пока не истощит себя или пока Бальдра не погонят прочь, но — Локи выглядит расслабленным. Он не ждёт зла, не наблюдает его и не чувствует. Быть может, это значит что зла здесь и нет. В этом ли разговоре, в этом ли обсуждении… Даже сквозь все собственное напряжение Тор замечает, с какой простотой Бальдр несет собственное слово. Точно так же он мог бы говорить о музыке, о политике или о богатстве последнего урожая. Здесь и сейчас — говорит о сексе. Локи отвечает ему развязно и насмешливо. Да и Гертруда в общем-то всё свое смущение теряет достаточно быстро.       Словно бы нет ничего страшного и все в порядке? Пожалуй, скажи ему кто об этом вслух, прямо в упор, не обошлось бы и без ругани, и без драки, но замечая все чужое спокойствие, всю эту легкость обсуждения, собственными глазами, Тор лишь мягко встряхивает головой. Уперевшись ладонями в край столешницы по бокам от своих бедер, он так и не отводит взгляд от Локи. Все каменное напряжение сползает с него по велению родного, любимого голоса, по велению звучного и столь умиротворенного присутствия… Локи ведь в порядке? Он не гонит Бальдра прочь, он лишь усмехается в ответ и ему, и всему длинному рассказу о том, как девять миров делят друг с другом постель, а ещё — все последние ночи, которых набирается уже больше десятка, он приучает Тора к своим рукам.       Быть может, — даже если притвориться, что ничего не было, не получится, — Тор сможет найти для своих рук что-то кроме боли и омерзения? Только если руки те будут касаться Локи, конечно. И если Локи будет касаться в ответ… Сейчас не касается. Между делом разве что смотрит на него, без хитрой, провоцирующей усмешки, но с мягкой улыбкой в уголках губ. Даже если он успел заметить все то, что накинулось на Тора, как только Бальдр начал свой долгий рассказ, обсуждать это они не будут. Тор ничего не скажет. Потому как ничего, ничего, ничего не было — Локи смотрит на него так, будто и правда ничего не заметил. Возможно, он слишком хорошо лжет, но, если и так, Тор видит лишь, как в его глазах мелькает тот самый, давно утерянный покой… Рассмотреть его в полной мере не удается. Бальдр уже вздыхает, говоря:       — Быть может, но я все же буду ждать… Кто знает, как может повернуться судьба, — конечно, он не несет зла. Тор сомневается, что Бальдр вообще умеет его нести. Да и говорит сейчас отнюдь не о том, что будет ждать, когда они с Локи разойдутся, но, закатив глаза, Тор все же поворачивает к нему голову. Говорит мягко и чуть утомленно:       — Баль, — ему удается пережить этот разговор, ему удается пережить новый, крепкий виток омерзения, а ещё так и не приходится одергивать Бальдра, потому что Локи отдает ему собственный ответ. Но — у всего есть предел. Тот факт, что всем девяти мирам неведомо, каким Локи может быть в постели, определенно не является предметом гордости Тора или чем-то подобным, однако, раз уж так вышло, раз уж так получилось… Лучшим решением для Бальдра будет оставить свой интерес в стороне. Рассказывать ему что-либо никто не станет. И это ведь является очевидным, — для самого Тора по крайней мере, — но Бальдр оборачивается к нему с блестящими ожиданием глазами. Тор добавляет разве что малое, настойчивое: — Подобру-поздорову, иди-ка ты спать.       Почти оскорбленно приоткрыв рот и вытянувшись по струнке всем телом, Бальдр всплескивает руками. Морщится, неодобрительно бросая:       — Ой ли… Ханжа, — Тор, пожалуй, и ответил бы ему, он мог бы ответить ему многое, но лишь отмалчивается, вслушиваясь в негромкий, изнеженный смех Локи. Веселит ли его реакция Бальдра, а может его веселит сам Тор, но так или иначе… Он уже не рыдает безутешно и напуганно, как посреди балкона. Тору бы рассказать ему, какое великое значение имеет его присутствие, но он просто вслушивается в негромкий, любимый смех, а ещё наблюдает за тем, как Бальдр, наконец, сбрасывает объеденную кость на блюдо. Обтерев масляную руку о брюки, он подхватывает свою лютню со стола, нарочно церемониально откланивается и направляется к двери. За два шага до порога бросает себе за плечо: — Ладно, бывайте. Но с вами, красота моего сердца, мы ещё потолкуем…       Гертруда вскидывает голову мгновенно. Дернув рукой в сторону блюда с булками, она подхватывает одну, метким движением швыряет ее Бальдру в затылок и выкрикивает:       — Даже не надейся, смутьян, — от булки Бальдр уворачивается так ловко, будто половину жизни провел не на пиршествах с лютней в руках, а в тренировочном зале, и тут же скрывается за дверью. Вместе с собой забирает и все рассуждения о поцелуях девяти миров, и легкий, развеселый смех. Не рассмеяться следом за Бальдром у них троих не получается. Быть может, и стоило бы бояться, что он решит докучать вновь кому-то из них, но у Тора не получается. Каким бы шкодливым или заинтересованным Бальдр ни был, вероятно, он понял уже все, что ему понять стоило — Гертруда говорить с ним не желает, а Локи с Тором не станут и подавно. Даже если он назовет каждого из них самым великим ханжой в мирах. Покосившись в сторону сиротливо валяющейся на полу булки, Гертруда возвращает взгляд к той, которую держит в руке. Со вздохом отламывает от нее новый кусок, уже протягивая его Бранну. Точно обожравшееся Пламя съедает и его, и, вероятно, съест все будущие куски. А Тор смотрит на Локи. Видит, как тот покачивает ногами, видит, как негромко, одними губами шепчет благодарность. За сапоги, ведь так? А может и за то, что Тор, наконец, прогоняет Бальдра. Спросить у Локи об этом возможности не выдается, потому что среди смолкшей, теплой кухни Гертруда говорит еле слышно, будто расстроено: — Мы даже не поцеловались. Она так напилась сдуру, только и успела, что затащить меня к себе и засыпать комплиментами, а потом уснула… — их с Локи взгляды перекидываются к Гертруде почти одновременно. Тор, говоря откровенно, не то чтобы действительно хотел знать это. Но то, насколько грустной звучит Гертруда, ощущается немного забавно. Стоит ли напоминать ей, что Берси ещё крайне мала и неудивительно, что она так разволновалась? Стоит ли говорить хотя бы о том, где она провела последние столетия своей жизни? Сказать не получается. Подняв глаза от булки в своих руках, Гертруда оглядывает их обоих, цепляется за Тора взглядом более пристально и тут же насупливается. Бурчит крайне серьезно: — И не вам двум мне говорить про возраст, Тор.       На миг закусив щеку изнутри, чтобы не сболтнуть, что он подумал об этом же только-только, Тор говорит другое:       — Да я в общем-то молчал… — Гертруда ему не верит точно. Сидящий на столе напротив них Локи негромко фыркает, потому что… Как давно это было? Тору было пятнадцать меток, совсем как Берси сейчас. Это был его первый поцелуй, тогда, с Локи. А Локи было и того меньше, всего двенадцать столетий. Но все же вряд ли было хоть что-то забавное в том, какой пугающей была теперь любая мысль о поцелуе с ним. Рассказывать Гертруде об этом Тор не собирался. Да и Локи тоже. Но Локи ведь знал и сам? Качнув головой, чтобы только не вернуться назад в круговорот не столь приятного размышления, Тор с улыбкой говорит другое: — Но в любом случае, я рад, если ты рада, Гертруда.       Ее бурчливый, недоверчивый взгляд смягчается. Помедлив немного, Гертруда кивает, улыбается ему в ответ, осторожно и хрупко. После Модсогнира и со всеми следами, что он за собой оставил, теперь ведь слишком сложно… Начинать ли заново или продолжать жить? Тяжко вздохнув, Гертруда тянется к нему, прижимается к его руке, а после укладывает голову ему в плечо. Сует в рот новый кусок булки, даже не замечая, как Бранн перекатывается с ее бедра на бедро Тора за парой тех крошек, что сыпятся ему на брюки. Тор замечает. И Бранна, и взгляд Локи — тот уже успевает наколдовать для себя кубок и смотрит на них с Гертрудой с мирной улыбкой. Отвлекшись на кольцо на его пальце, слишком заметное то ли в свете кухни, то ли просто именно сейчас, Тор слышит, как от его плеча звучит:       — Может оно и к лучшему… Она милая. А ещё боевая такая, и… — с кем Гертруда говорит и к кому обращается, понять не удается. Вряд ли даже она обращается хоть к кому-то. Но все же говорит — может, может, может оно и к лучшему. Если же нет? Локи — приучает Тора к своим рукам, будто оскаленного, забитого щенка. Его стоило бы похвалить, потому как ему определенно удается это. Настолько хорошо, что среди темной, полной страшный и сложных мыслей ночи Тор идет за ним, но на самом деле идет за прикосновениями его рук, которые смогут утешить и страх, и каждую больную мысль. Но пройдет день, пройдет пара недель и все придет к очевидному, потому как Локи желает и своего добьется в любом случае — Тор не будет готов и через тысячу лет. Но все же Локи… Он ведь будет бережен с ним, своим оскаленным, забитым щенком? Метнувшись растерянным взглядом к его глазам, Тор находит в них все ту же мирную улыбку, а еще неожиданно появляющийся во взгляде вопрос. Локи не произносит его вслух. Просто замечает растерянность его голубых глаз, просто приподнимает бровь — Тор качает головой ему в ответ и отводит взгляд прочь. Он не станет говорить об этом, он не знает, как говорить, и не сможет произнести ни слова. Будто равняясь с ним в этом, Гертруда уже смущенно бормочет: — Не важно.       Все те эпитеты, полюбовные и нежные, которые есть для Берси в ее сердце, остаются в ее же руках. К счастью, в кухне не оказывается ни одного Бальдра, который попытался бы вызнать их названия. Здесь лишь они втроем, и среди них есть разве что Локи, но Локи ни о чем не спрашивает. Говорит сам:       — Можешь попросить у нее пару гнедых жеребят, если тебе нужен будет повод для ее приезда в Альфхейм, — его голос полнится весельем и спокойствием. Да и предложение в общем-то хорошее, зная Берси, оно точно сможет сработать. Отказавшись тратить новую булку на Локи, Гертруда просто смеётся ему в ответ. Покачивает головой согласно. Тор уже тянется к ней, чтобы спросить, как прошел ее вечер, когда они с Локи ушли, но расслабленная мысль отказывается торопится. Его мысль так и не становится словом. Прежде Гертруда резво садится ровнее, оглядывается, восклицая:       — Ох, точно… Я же бросила Ульва у дверей! — она приходит в движение так быстро, что Тор по случайности вздрагивает. Тут же тянет ладонь к собственному бедру, по которому начинает скатываться теплый горящий ком Бранна. Гертруда уже оглядывает свои брюки в его поисках. Разыскивает его быстро, кивает себе и сразу спрыгивает на пол. Торопливо отряхивая рубаху от крошек, говорит: — Он остался сторожить покои Берси, хотел всю ночь напролет стоять у входа, но я заставила его поклясться, что он уйдет, как только я вернусь… Как давно это было, какой ужас! — убедившись, что рубаха чиста, Гертруда быстрым движением приглаживает растрепанные косы и разворачивается в сторону двери, но тут же запинается на месте. Обернувшись на пару мгновений, она подхватывает несколько булок, лежащих на блюде, скидывает их в подол рубахи — для Ульва, а может и для себя самой, — и устремляется прочь. Бросает уже на пороге: — Доброй ночи!       Следом за ее уходом Бранн остается растерян ничуть не меньше, чем сам Тор или Локи. Они смотрят на закрывшуюся дверь ещё несколько мгновений. Следом Локи смешливо морщится. При том, что Бальдр уносит весь разговор о девяти мирах да поцелуях вместе с собой, неожиданно звучит:       — И почему я даже не удивлен, что твоя постель прославилась ничуть не меньше тебя… — качнув кубком, Локи тянет его к губам, прячет за краем его чаши мелкую улыбку. Тор бы и поверил ей, но много больше верит изумрудным глазам. Чем больше проходит дней, тем менее блеклыми они становятся, сейчас же смотрят с осторожностью. Будто прикосновение руки к плечу… Бережное, ненавязчивое и замершее в ожидании — это много больше того, что Тор готов принять, или же нет? Тор просто не скалится в ответ. Как бы Локи ни воспринимал его, — быть может, Локи даже не воспринимает его оскаленным, забитым щенком, — Тор лишь плечами пожимает. Отводит взгляд первым, говоря между делом:       — Бальдр не станет разносить слухи. Он явно только и занимается тем, чтобы их собирать, — говорить об этом и дальше, просто говорить об этом, ему откровенно не хочется. Слыша, как Локи согласно хмыкает, Тор возвращает свое внимание к Бранну и подбирает его на ладонь. Произносит по случайной и важной необходимости хоть немного защититься то ли от Локи, то ли от следов, оставленных словами Бальдра: — Совсем как Лия, между прочим.       Бальдр на его защиту не отвечает ни поддержкой, ни осуждением. Отъевшийся, перекормленный даже, он раскатывается по его ладони. Горит мерно, ничуть не ярко. Его бы надо вернуть Локи, но Тор просто засматривается. Вздыхает, слыша, как Локи откликается:       — Ха! Уверен, он уже пытался подступиться к ней со своими вопросами. Забавный, вероятно, был разговор, — его веселит это, Тор же только плечами пожимает вновь. В который только раз? Уходит Бальдр, сбегает прочь Гертруда, но в кухне все еще тепло. Мирно, спокойно, да и Локи здесь… То страшное, омерзительное будущее, как скоро оно настигнет Тора? Локи не говорит об этом. Отставляет кубок на стол. Спрыгивает на пол, попусту отряхивая руки. Тор приходит за ним, на самом деле приходя за теми его руками, к которым все больше и больше привыкает. Локи ведь приучает его, Локи приручает его, заботится о нем, а ещё остается ничуть не напряженным среди всех слов Бальдра о постели — значит ли это, что однажды Тору удастся пережить все свое омерзительное прошлое тоже? Засмотревшись в огонь Бранна, он не успевает заметить, как Локи доходит до самой двери. Неожиданно просто звучит: — Идешь?       Негромко и мягко. Локи без него, конечно же, не уйдет. А, впрочем, и заставлять его ждать себя бессмысленно. Но все же Тор медлит ещё несколько мгновений — смотрит на распластавшегося по его ладони Бранна, смотрит на кольцо на своем пальце, к которому ластится само Пламя. Поведя плечом, он кивает Локи прежде чем поднимает голову. Кивает и говорит:       — Да, но… — в голосе сам собой появляется хрупкий, осторожный шепот. Потянувшись туловищем вперёд, Тор становится ровно, делает первый шаг, вместе с этим обращая к Локи взгляд. Тот уже не улыбается, но, впрочем, и жутко серьезным не выглядит. Он расслабленный, теплый, а ещё… Точно ведь своего добьется? Тор не знает, как с этим жить. Подступая к Локи, просто шепчет: — Погоди…       Дверь кухни так и не открывается. Локи разворачивается к нему лицом, осторожно перенимает из его руки Бранна. Огонек уже даже двигаться сам отказывается, чем точно вызывает у Локи улыбку — глядя на нее, Тор чувствует то ли смирение, то ли мольбу, а все же… Вопрос о том, позаботится ли Локи о нем, вопросом не является. Это ответ. И у Тора никогда не получится произнести вслух насколько здесь, в этих обстоятельствах, он важен, просто потому что Тор не знает, как об этом говорить, у Тора нет таких слов и Тор не сможет их разыскать. Вместо любых бесполезных поисков осторожно тянется свободной от Бранна ладонью к лицу Локи. От прикосновения Локи не вздрагивает, только глаза вскидывает к его глазам — в удивленном ожидании, которое не оправдается. Тор не готов к этому. Тор не будет готов, вероятно, и через тысячу лет. Но вся эта ночь или же весь разговор, воцаряющийся в кухне, все же приносит ему мысль-наблюдение — никто не выглядит испуганным. Даже Гертруда быстро перестает смущаться, слушая Бальдра с интересом. А Локи и подавно… Это ведь просто поцелуи, это ведь просто постель, не так ли? И все не столь страшно? Тор подумает об этом как-нибудь после, сейчас же мягко гладит Локи по щеке и, подступив к нему в притык, целует в лоб. Безопасно, привычно, слишком знакомо. Даже губы не обжигает ни болью, ни омерзением.       А Локи — не смеется. Со вздохом просто обнимает его в ответ. Как быть с ним, столь умным до того, что может твориться в чужом сердце… Локи о нем позаботиться. Тор же, наконец, приходит за теми его руками, ради которых выбирает из постели. Теплые ладони прижимаются к его спине, гладят по бокам. Прежде чем отстраниться, будто бы пытаются за бок ущипнуть, но Тор притворяется, что ничего не почувствовал. Улыбается разве что на уголок губ.       Они выходят из кухни в молчаливый коридор и столь долгая, насыщенная ночь явно обещает завершиться глубоким, мирным сном уже вот-вот — но. На самом деле она не обещает ничего и никому. Тор, расслабленный и чувствующий покой, это обещание себе выдумывает сам. И сам же кратко вздрагивает, через три шага от входа в кухню слыша:       — Ты… Ты нравишься мне, — голос Фандрала звучит из-за угла, из того коридора, который Тор проходит ещё по пути в кухню. Нервозный, взволнованный и запинающийся… На самом деле от Фандрала действительно остается лишь сам звук голоса, потому что интонацию Тору не удается узнать вовсе. Столетия дружбы на пересчет, но слышать Фандрала именно таким Тору не доводилось ни единожды. Ровно как и слышать Бальдра настолько взвинченным да обозленным:       — Ох, да что ты говоришь! — Бальдр восклицает так громко, что эхо его голоса разбегается по всем соседним галереям. Тор, конечно, мыслит о том, что ни ему, ни Локи здесь делать уж точно нечего. Они собирались вернуться в покои, это раз, чужие разборки не были их делом, это два, и к тому же… Дойдя до конца коридора, Тор прижимается к стене, незаметно выглядывает из-за угла и, конечно же, замечает, как слева от него выглядывает стоящий рядом Локи. Вероятно, его личной отговоркой тоже становится страх за двух дурней, которые могут подраться среди ночи. Тор, конечно, не уверен, что хочет тратить ещё какое-то время на то, чтобы их разнимать, но отступать оказывается слишком поздно — они уже здесь, они уже выглядывают из-за угла. Рядом с тем окном, на чьем подоконнике сидел Фандрал, стоит и Бальдр, и он сам. Ладонь Бальдра стискивает лютню с такой силой, будто он собирается обороняться именно ей. Фандрал же выглядит напряженным и ужасающе растерянным — пожалуй, если Сиф только вызнает об этом, в покое его никогда не оставит. Но, впрочем, кто-то ведь должен будет ей рассказать? Тор не станет, потому что запоздало понимает: Фандрал только что признался Бальдру в чувствах. Во-первых, теперь Тор должен Локи три мешка золота. А, во-вторых… Бальдр не ощущается ни радостным, ни польщенным. Он толкает Фандрала ладонью в плечо, смотрит на него немного снизу вверх, но все же смотрит так, будто из них двоих выше именно, а ещё указывает на воина напряженным пальцем. Вместо нового восклика звучит разве что шипение. И оно оказывается таким гневным, что даже у Тора плечо вздрагивает в опаске. — И что мне с того, а? Ты шугаешься меня, как огня, и я не видел от тебя ничего, кроме твоей бездарной, слабоумной ненависти, не говоря уже о том, что ты даже коснуться меня не можешь, чтобы не скривиться, и…!       По пути в кухню Тор думает о том, что ему стоило бы предложить Фандралу провести время вместе — теперь сделать это будет необходимо. Каким бы балагуром и повесой Фандрал ни был и как бы хорошо ни прятался за своими обольстительными улыбками, слова Бальдра явно бьют его без жалости. Стоит лишь гадать, как долго теперь он будет ходить разбитый и раздраженный… Тор, правда, гадать не умеет. Еле отследив быстрое движение руки Фандрала, он видит, как тот хватает Бальдра за запястье. Вроде не бьет. Быть может, и собирается, — по крайней мере Тор абсурдно ждёт именно этого, — но вместо этого перебивает Бальдра:       — Могу… Я могу и… Хочу, — интонация запинается чуть ли не на каждом новом слове, но стоит им всем отзвучать, как Фандрал с дрожью дергается вперёд, обнимает лицо Бальдра ладонями и целует его. Тор отшатывается от угла коридорной стены тут же, замечая в последний миг, как Фандрал притискивает Бальдра к стене. Во-первых, им с Локи здесь делать нечего, во-вторых, они шли назад в покои, а ещё… А ещё… Где-то за углом с лязгом струн на пол валится лютня. На пару мгновений сжав зубы, Тор встряхивает головой, но взгляд Локи найти у него не получается — там, где он отшатывается прочь, Локи все продолжает незаметно подглядывать из-за угла. От вида его легкой, довольной улыбки Тор просто замирает, натыкаясь мыслями все на то же самое: это ведь просто поцелуи, не так ли? И для самого Тора ни они, ни секс отнюдь не ощущаются столь же просто, как прежде, но, быть может, если Локи позаботится о нем и… Тор просто смаргивает. Тянется к плечу Локи, буквально оттаскивая его от угла, потому что сам Локи уходить явно не собирается. Ещё и глаза закатывает в ответ осуждающему взгляду Тора. Развернувшись в другую сторону, они делают первый, почти общий шаг прочь миг в миг, как из-за угла Фандрал шепчет: — Я…       Что бы он ни хотел сказать, так и не говорит. Бальдр фыркает ему в ответ, а после перебивает и словом, и, вероятно, движением собственных рук:       — Ты — придурок, Фандрал… Иди сюда, я не распробовал.       Тор просто отводит взгляд в сторону стены, чтобы только не смотреть на Локи. Ему удается выдохнуть в полной мере лишь когда они проходят весь коридор до конца. Поведя плечами, он слышит, как вздыхает довольный Локи. И даже косится на него… Локи в ответ не смотрит. Для него — не случилось ничего ужасного или уродливого. Но для того, чтобы пережить личное омерзение, хватит ли Тору этого доверия к нему да к его рукам? Он подумает об этом — когда-нибудь. И он же вряд ли будет готов хоть через новую сотню лет. Сейчас просто говорит негромко:       — А я вот думаю, знаешь… — спешная мысль, нуждающаяся в том, чтобы защитить его, чтобы только спрятать все то, что есть у него на сердце, разыскивает предлог мгновенно. Фандрал ведь уже со всем разобрался? Завтра днем он будет сверкать самодовольством и гордостью, не иначе. Речи о том, чтобы гнать его, смурного, из совета, больше не идет. Все хорошо. Здесь и сейчас все в порядке. И, прячась вместе со всеми своими мыслями на глубину, прячась от Локи, Тор говорит: — И как тебе только не стыдно забирать эти три мешка золота, поставленные на чужую столь светлую, искреннюю любовь?       Локи поднимает его на смех мгновенно. Не отвечает ничего, лишь хохочет так, что эхо разносится по всем соседним коридорам. Глядя на него с облегченной улыбкой, Тор все же думает вновь да опять… Когда-то давно рядом с Локи было не страшно, не больно, а ещё в том, чтобы прикасаться к нему среди постели, не было ничего, кроме удовольствия да покоя. Быть может, если Локи позаботится о нем, своем оскаленном, забитом щенке, Тору удастся возвратиться ко всему этому или же просто удастся — позабыть.       Ту злую, жестокую ночь, в которой он не желает соглашаться делить с Хульгой постель.       И ему приходится согласиться против собственной воли. ~~~^~~~       Возможно, в том, что он перестает притворяться спящим по утрам, есть определенное благо. С точностью Локи судить не может, потому как ничего не меняется. Тор продолжает, и продолжает, и продолжает оживать. Сам Локи все продолжает присматриваться к нему, потому что это оказывается намного проще, чем обращать внимание на собственные размышления.       О том ли, каким сильным временами оказывается желание поцеловать его? Других мыслей в общем-то и нет. Их просто не остается. Все заканчивается да завершается. Прошлое — отдается прошлому. Забыть случившееся никогда уже не получится, но тяжесть отлегает от сердца, позволяя дышать глубже, позволяя смеяться искренне и громче… Вряд ли благодаря этому облегчению Локи действительно соглашается больше не притворяться спящим в те утра, когда проснувшийся Тор гладит его по спине и бокам, а после целует в лоб перед уходом. Тут уж лучше винить самого Тора. То мгновение, посреди теплой от болтовни, ночной кухни, в котором Тор тянется к нему сам, подходит сам и… Говоря откровенно, Локи почему-то правда думает, что Тор поцелует его. Но говорить определенно не стоит — Локи успевает разволноваться так сильно, что ему не остается ничего, кроме как спрятать покрасневшее лицо у Тора на плече.       А Тор ведь и правда целует его. В лоб. Ровно так же, как по утрам, пока Локи притворяется спящим. В той ночи этот поцелуй случается буквально у него на глазах и от того необходимость прятаться пропадает сама собой, но… Нет, говорить о том, как сильно Локи успевает разволноваться не стоит точно. Он и не говорит в общем-то.       Ни об этом, ни о легкой зависти то ли к Бальдру, то ли к Фандралу, так сладко целующимся посреди Золотого дворца.       У него самого вспомнить теперь уж совсем не получается, когда они с Тором целовались в последний раз. Конечно, это было в тот предрассветный шаг луны, посреди конюшни, но все же — воспоминание много больше ощущается тоскливым, чем полным на ощущения. А у Локи не получается солгать даже себе самому, будто бы теперь уже он не думает… Только этим и занимается. Вечерами ли, ложась с Тором в постель, утрами ли, когда больше не притворяется спящим то и дело мимолетно целуя Тора в плечо или ладонь. Полный на дела Асгарда день, конечно, спасает его от размышлений. Спасают Унум и Труд, чьи гнедые жеребята оказываются в конюшне новым утром после Самайна — Берси привозит их в качестве обещанного подарка и даже почти не выглядит растрепанной под лучами раннего солнца, когда уводит лопоухих медвежат в конюшни. Рубаха с узорами Альфхейма, надетая на ней, правда, выглядит чуть великоватой, но все же… Мироздание ведь живо и жизнь в нем продолжается? Это правда. В то время как Локи вряд ли становится заложником собственного размышления о поцелуях, и даже при том сам чувствует, как хватается за каждую новую возможность отвлечься. То есть дела Асгарда, то есть рунический язык, занятия Труд с Ульвом, вести Лии и десятки иных занятий — за ними не имеет смысла прятаться, но их присутствие ощущается необходимым.       Чтобы только не допустить ошибки торопливости… Или же не сталкиваться лицом к лицу с отказом? Тор оживает. Все дни до Самайна и в каждом из дней, что приходит после него, Локи наблюдает, как его голубые глаза наполняются цветом и жизнью. Теперь они спят вместе и, пусть даже ничего не меняется, называть это подобным образом больше не получается — теперь по утрам Локи не притворяется спящим. Иногда просыпается от ощущения прикосновения чужой ладони, скользящего вдоль его спины, иногда сам бережно будит Тора, кончиками пальцев вырисовывая невидимые узоры на его груди. Они не говорят там, среди постели или же среди столь раннего утра. Возможно, им бы и стоило, но Локи уделяет столь много внимания Тору, что на слова его не остается.       А Тор — от него не шарахается. Временами вздыхает шумно, тяжело. Временами трется щекой о его волосы или ладонь. Большой и раненный зверь… Быть может, Локи лишь кажется, но ото дня ко дню Тор будто бы расслабляется лишь больше. Не среди дел Асгарда и иных забот, именно этими ранними, молчаливыми утрами. Чем они занимаются? Они не говорят. У Локи, пожалуй, не получилось бы сказать, что они полюбовно нежатся в постели, как в давние времени. Они просто… То есть — прикосновение. Вот что они делают. Касаются друг друга то ли желая вновь убедиться в торжестве жизни, то ли пытаясь познакомиться заново. Чем больше подобных рассветов проходит, тем чаще посреди сознания Локи воцаряется желание потянуться за поцелуем, и он, конечно, тянется — вновь, и вновь, и опять мимолетно целует Тора в плечо или в ладонь. Тор не дергается ни в первый раз, ни в последующие, но это словно бы ничего и не значит.       Каждый раз среди дня размышляя о том, чтобы подступиться к нему, Локи вновь и вновь понимает, что вовсе не знает — как. Да и что станет делать, если Тор оттолкнет? Сколь бы умен Локи ни был, сколько бы воспоминаний Тора ни хранил в своей памяти, отказ ранит в любом случае и тем сильнее, чем жестче будет. Видеть, как Тор смотрит на него с враждой или злобой, Локи вовсе не хочется.       Все, что ему остается, лишь те мгновения, в которых он вновь, и вновь, и опять целует Тора в плечо посреди постели…       Их не хватает. Важные, хрупкие и полные чувства, они оказываются не такими уж сытными — в особенности напротив тех Фандрала и Бальдра, которые теперь целуются по углам Золотого дворца будто без передышки. Локи даже начинает казаться, что кто-то успел проклясть его, не иначе, потому что, куда бы он ни пошел, каждый раз или через раз на них натыкается… Разговор с Фандралом о его пользе для совета вновь так и не поднимается. Теперь Фандрал всюду, куда входит, впереди себя несет настолько обширное довольство, что временами Локи хочется не радоваться за него, а скривиться ему в ответ. Или хотя бы стукнуть исподтишка? Ему так и не приходится среди ночи делить с Фандралом тренировочную арену, потому что полюбовная глупость оказывается чрезвычайно храброй, а ещё Бальдр принимает ее. Зная его, вряд ли без условий и без требований об извинениях, но все-таки — дурное, пугливое сердце Фандрала оказывается способным на храбрость не только в битве.       Но и перед лицом Бальдра.       Локи, конечно, за него очень рад, за них обоих рад. Но, когда в том нет необходимости, по коридорам он старается больше не ходить, перенося себя в нужное место магией.       Так ведь много легче? По крайней мере он не чувствует себя запертым в этом желании целоваться с Тором ночь напролет, будто в душной клетке. Его просто немного тяготит размышление об этом, а ещё взгляд сам собой начинает то и дело спускаться ниже глаз Тора, к его губам, и в одной из последних ночей ему даже сниться, как они целуются на их поляне в дворцовом саду, но вот в остальном… Вероятно, ему придется в какой-то момент признать, что его положение оказывается несколько стесненным. Ну, самую малость.       А Тор просто оживает. У него на глазах, и рядом с ним, и в каждом мгновении утра… Локи не успевает даже заметить, как по случайности влюбляется в эти утра. Тот солнечный свет, что много громче ночного сумрака, тот самый солнечный свет, который вызывает опаску изо дня в день до Самайна, теперь несет при себе бережность, хрупкую и тактильную. Тор целует его в лоб, не скрываясь. Тор не вздрагивает, принимая очередной поцелуй в плечо или ладонь. Но все же — если Локи потянется к нему за другим поцелуем, как быстро Тор его оттолкнет?       — Ты мне не поверишь… — сморгнуть размышление, столь простое и столь сложное одновременно, у Локи не получается, но неожиданно звучащий голос Тора отвлекает его сам собой. И Локи смаргивает. Вскидывает к нему глаза от поверхности своего стола, сразу же замечая и удивленное выражение лица, и письмо, которое Тор держит в руках. Разглядеть печать с такого расстояния у Локи не получается, но, впрочем, там, где Тор привлекает его внимание, он же поворачивает запечатанное письмо к нему.       Локи вздрагивает по случайности — сургучная печать принадлежит Свартальфхейму.       Столько месяцев спустя… Помедлив лишь мгновение, Локи переглядывается с Тором — важности неожиданного письма оказывается недостаточно, чтобы отвлечься полностью и не почувствовать, как вздрагивает сердце. Теперь уже это происходит постоянно. Самайн завершается, проходит день, другой, неделя, а, впрочем, и до Самайна Локи ведь ощущает временами то же самое… То есть смущенная, нуждающаяся и жаждущая дрожь его собственного сердца. Оно, живое, откликается на ничуть не менее живого Тора. Подрагивает, тянется в его сторону, а ещё нашептывает — о зависти то ли к Бальдру, то ли к Фандралу. У них-то теперь все хорошо. Они целуются по углам дворцовых коридоров, Лия несколько дней назад приносит вести о том, что Фандрал больше не шатается по улочкам Золотого города, вместо этого помогая Бальдру в его лавке, да и спят они, наверное, вместе.       Локи тоже спит не один. Они с Тором просто не целуются. И он сам вовсе не знает, как подобраться ближе, как подступиться, а после… Как бы легко ни было на сердце, отказ — даже понятный и в причинах, и в следствиях, — ранит уязвимое нутро слишком сильно. Думать же о том, как завести разговор, бессмысленно.       Уже попытавшись однажды, Локи больше не обманывается: Тор не станет ни говорить с ним, ни обсуждать что-либо.       А сейчас просто смотрит в ответ. Тоже взволнованный, но отнюдь не так, как сам Локи. Его, Царя Асгарда, волнует пришедшее письмо, его волнуют дворфы, наконец вышедшие на связь, и все будущие перспективы, с ними связанные. Пока Локи снится среди ночи, как они с Тором целуются на их поляне в дворцовом саду… Быть может, ему стоит дождаться новой розы? Быть может, ему стоит дождаться первого шага со стороны Тора? Быть может, ему — а, впрочем. Он не знает, чего ждать. Они теперь спят вместе, сам Локи больше не притворяется спящим по утрам, но ничего не меняется.       У них все хорошо.       Просто они не целуются.       Да и постель не делят, но именно о постели как-то совсем не думается. Сознание Локи оказывается поражено размышлением о поцелуях, о зависти и о чужом счастье. Выждав пару мгновений, Тор с тихим хрустом разламывает печать… Поднявшись с кресла, Локи легким, быстрым шагом пересекает кабинет, доходит до чужого стола, обходит его и становится справа от Тора. Ему интересно тоже, — достаточно интересно, чтобы не ждать, когда Тор прочтет вслух или перескажет суть письма, — Тор же оказывается вовсе не против. Все то расстояние между ними, что ощущалось непреодолимым ещё недели назад, теперь исчезает. Локи может подойти к нему близко-близко в любой момент времени — Локи совершенно не знает как к нему подступиться.       — Я думал, им потребуется больше времени. Надеюсь, это не письмо с уведомлением о новой войне, о мертвые боги… — Тор шепчет негромко, нервно, письмо же разворачивает медленно. Локи смотрит на осыпающийся на его стол сургуч, смотрит на его руки, смотрит просто и собственными руками упирается в край стола так, будто бы им нужна эта отговорка занятости. А, впрочем — будто бы? Тор окликает его собственным голосом до того, как Локи успевает вынырнуть прочь из размышления самостоятельно, и потому отвлечься от мыслей полностью не получается. Ощущение поверхности чужого стола под ладонями спасает лишь немного. А Тор ведь так близко, к нему и тянуться не нужно, лишь обнять его лицо ладонью, склониться, поцеловать и… Зря Локи подходит, конечно. Если сейчас придется спешно бежать, чтобы только скрыть дрожь сердца или внешнее смущение, после соврет что-нибудь дельное. О письме, быть может. Или вообще скажет, что по случайности переел за прошедшим обедом. Отравился, не так ли? Подобная отговорка будет уж слишком наглой, потому как Тору не составит труда на уши весь дворец поднять с проверкой продуктов. Он оживает теперь. И живой, он именно таков — заботливый, преданный, оберегающий. Сглотнув мысль через силу, Локи говорит в ответ негромко:       — Вряд ли они не знают, что происходит в мирах. Если пойдут на Асгард войной, против них поднимется все мироздание. Не глупи… — пара последних слов сама собой выходит как-то изнеженно, почти ласково. Даже если Тор замечает это, в ответ на него не смотрит. Только кивает, откликается:       — И то верно, — а после окончательно разворачивает письмо. Стоят ли его строчки того, чтобы замереть так, как замирает Локи? Отнюдь нет. Всему виной становится легкая ладонь. В ней много тепла. Она очень родная и слишком знакомая. В общем-то все, что в Торе есть, теперь такое — Локи знает его, Локи любит его и больше не всматривается в поисках зла. Разве что в те моменты, когда думает о поцелуях, но… Сейчас мысль обрывается сама собой. Развернув края письма, Тор просыпает ещё немного сургуча на свой стол, а правую руку переносит ближе к Локи и накрывает своей ладонью его. Строчки письма отнюдь не стоят того, чтобы так замирать, потому что строчка там всего одна. Она короткая, сухая и дельная — когда будут улажены последние неотложные дела, представитель Свартальфхейма будет рад прибыть с делегацией, если Асгард согласится его принять. И ведь ни единого слова о войне, но Локи замирает, но Локи просто перебрасывает взгляд вниз, не к своим рукам, но к ладони Тора. Теплое, случайное и от того будто бы показательное прикосновение является обычным, но Локи смотрит на него, что на ту же невидаль.       По случайности вновь мыслит: мироздание живо и возвращается к процветанию. И с неделю назад девам-магам, отправленным в Етунхейм, наконец, удается отправить Гейрреда к кочевникам. Та поездка складывается хорош: разговор не оказывается долгим, но Гейрред явно извиняется за древнюю войну достаточно искренне, чтобы заклинание кочевников было снято с земель востока. Вечная мерзлота сходит, утекают в землю растаявшие снега — в Етунхейме медленно воцаряется сытость и мир. Теперь вот письмо присылает Свартальфхейм… Ниже единственной строчки нет ни подписи, ни имени нового правителя, но важности это не имеет. Вначале они с Тором вновь отправят разведчиков Трюггви в пески, после вышлют ответное письмо с приглашением представителя дворфов ко двору Асгарда. Локи мыслит об этом быстро, привычно, взгляда же от ладони Тора отвести у него не получается. Простое, столь обыденное прикосновение… Тор тянется к его руке сам, Тор больше уже не шугается его и временами, что вечером, что по утрам, Локи даже кажется, что он теряет часть собственной каменности. Действительно ведь расслабляется, но — значит ли это, что Локи не увидит ни вражды, ни ненависти в его глазах, когда решит поцеловать его по-настоящему?       Он не желает ранить Тора. Так же, как не желает — раниться сам.       Мгновение растягивается на сотни подобных. Будто бы задержав дыхание, Тор так и продолжает смотреть на одну единственную строчку письма из Свартальфхейма. Не двигается. Уже обдумывает и перспективы, и любые возможные действия со стороны Асгарда. Локи бы сказать ему, что первым делом нужно отправить разведчиков Трюггви в дворфьи пески, чтобы убедиться в их стабильности, но вместо этого Локи медленно тянется взглядом — прочь от теплой ладони, накрывшей его собственную, и к лицу. Это Тор. Он знакомый, родной, любимый и… Сглотнув, Локи говорит почти даже ровно:       — Пойду прогуляюсь, это нужно обдумать, — но его слова не приводят к нему ни ответный взгляд, ни даже кивок. Тор разве что носом поводит. Он слишком задумчив, чтобы заметить, или же будет слишком жесток в своем отказе, чтобы удалось не раниться? Чем больше проходит дней… Мягко вытянув ладонь из-под его руки, Локи на самом деле ни на что не решается, Локи просто забывает, забывает, забывает удержаться, а ещё чувствует тепловой след на собственной коже — Тор опускает ладонь поверх его руки не случайно. Принадлежащий ему стол слишком широк, чтобы можно было так промахнуться. И вся опаска, что есть у него внутри, слишком жива. Но все же прикосновение случается уже, оказываясь для Локи много важнее и письма, и дел Асгарда, и дел всего мироздания. Если он сейчас просто потянется за поцелуем, придет ли за ним небесная, божественная кара? И разверзнется буря, и небо разрубит надвое молния… По утрам, чувствуя прикосновение его, Локи, губ к своему плечу, Тор не отшатывается. И самого Локи не отталкивает. Глядя на его задумчивость сейчас, Локи тянется и взволнованной ладонью, и словом, когда говорит: — Тор…       Зов приводит к нему чужое внимание много лучше слов о прогулке или размышлении. Тор отрывает взгляд от строчки письма, поднимает к нему голову. В его глазах звучит чуть удивленное ожидание — не поцелуя, лишь новых слов. А Локи уже тянется, Локи на самом деле не совершает ошибки, но просто не успевает выбраться прочь с глубины размышления до того, как Тор окликает его… Извиняться после все равно придется ему. Тор не примет это спокойно или же оттолкнет с силой и гневом? Теперь они спят вместе. Теперь уже Локи больше не притворяется спящим, когда на смену ночи приходят рассветные лучи. Судить о том, достаточно ли этого, не приходится, потому что ничего не меняется.       Узнать, что должно измениться, чтобы Тор согласился целоваться с ним, никогда не получится.       Дотянувшись ладонью до щёки Тора, Локи обнимает ее мягко, с осторожностью. Тор не вздрагивает. Как бы ни растягивалось время этого мгновения во все стороны, подобно живой капле смолы, все происходит слишком быстро — Локи замечает разве что отсутствие чужой дрожи, а после склоняется и сам. Закрывает глаза, зная даже, что лучше видеть, лучше следить, но… Просто закрывает их. Наклонившись впритык, касается губ Тора собственными и мимолетно выглаживает его кожу под подбородком парой пальцев. Губы у Тора теплые, все такие же мягкие, как и в далеком прошлом. От прикосновения к ним само собой заходится сердце. И брови хмурятся в беспомощном переживании удовольствия. Его бы продлить, Локи бы остаться здесь, забраться к Тору на бедра, выставить магический барьер у входа в кабинет, а ещё целовать, целовать, целовать, но на самом деле — целоваться. Именно с ним. Именно сейчас и дальше, и навечно.       Но Тор не двигается. Не то чтобы двигается сам Локи, но все же отсутствие движений чужих рук и всего тела является слишком явным, отчетливым ответом. Приложив усилие, чтобы только не показать ни уязвленности, ни печали, Локи отстраняется почти сразу. Открывает глаза взволнованно. Что он увидит сейчас в чужом взгляде и как много злобы там окажется? У Локи не найдется столько настойчивости, сколько было ее у Тора в те времена, когда имя Свальдифари болело беспомощностью и унижением. Они ничего не обсуждают. Гадать о том, что творится у Тора на сердце, конечно, не приходится, но как будет лучше подступиться к нему, как лучше тронуть его… Обсуждение невозможно. Тор отказывается говорить об этом ещё недели назад. Сейчас — ничего не меняется.       Стоит Локи отстраниться лишь немного, достаточно, чтобы видеть чужое лицо, как ответом ему становится растерянный взгляд. Локи отнимает ладонь от щеки Тора мгновенно. Видит, как Тор вдыхает коротко, и не видит, как злоба заполняет его глаза, но все же замечает — та ладонь, которая успела опуститься поверх ладони Локи на стол, вскидывается быстро, резво.       Она не бьет.       Лишь обнимает Локи за нижнюю челюсть до того, как тот успевает распрямиться, а следом Тор шепчет еле слышно:       — Подожди… — как звучит его голос, чего ждать теперь, а все же как — подступиться к нему? Локи забывает вдохнуть, осмыслить или придумать слова. Ему нужно идти, ему нужно солгать что-то об отравлении или о том, что он переел. Это ведь будет достойной отговоркой для побега? Его сердце заходится взволнованной, влюбленной дрожью так же, как мелким страхом — он не желает вредить. Он просто соскучился столь сильно, а ещё ему слишком завидно смотреть на тех Бальдра и Фандрала, которые теперь целуются будто бы сутки напролет, прячась по углам дворцовых коридоров. У них-то все хорошо… А у Локи ладонь дрожит тепловым следом щеки Тора. На самом деле дрожат обе. И где-то в плечах дрожь поселяется тоже, но именно ее призывает не холод, не страх и даже не злоба у Тора в глазах. Потому как в его глазах злобы и нет? Именно так, а ещё, стоит ему тронуть лицо Локи ладонью, как он тянет его назад, тянется к нему сам и целует в ответ. Бесшумно, будто древесный лист по осени, письмо из Свартальфхейма опускается на стол. Тор приоткрывает рот, целуя его иначе, уже не прикосновением, настоящим движением вымученной тоски и нежности. Локи дергается весь, вдыхает носом быстро и шумно, а ещё цепляется левой рукой за подлокотник царского кресла. Ему бы устоять, но хочется только опуститься, осесть не на пол — сразу к Тору на колени. Забраться к нему, прижаться и… Тор отстраняется прочь и до того даже, как Локи видит его, честного шепота сдержать не удается. Локи бормочет:       — Я не рассчитывал… — и это правда. Он так долго думал о том, как подойти, он так долго думал о том, каким будет отказ. Отказа не случается. Тор смотрит на него вряд ли менее растеряно, чем смотрит сам Локи. Обведя кончиком языка нижнюю губу, задевает взглядом губы Локи, вновь смотрит ему в глаза. А ещё отпускает, не забирая свою ладонь прочь, но говоря:       — Если ты хочешь идти, то… — конечно же, Тор отпустит его. Если Локи необходимо уйти, если Локи просто хочется сбежать, только суть в другом — Локи не хочет уходить. Ни сейчас, ни раньше, ни позже. Никогда — вот насколько он не хочет уходить. Приоткрыв рот, чтобы сказать об этом, чтобы сказать хоть что-нибудь, Локи просто закрывает его назад. Сглатывает. От взгляда глаза в глаза замирает сердце, но разум считывает — как Тор смотрит в ответ, как мягко гладит его щеке большим пальцем. Прижаться бы к его ладони, ластиться бы к ее прикосновению, а, впрочем… Потянувшись к плечу Тора, Локи сменяет опору подлокотника на него, чуть крепче сжимает пальцы и шепчет резко растеряв и голос, и эмоцию интонации:       — С ума сошел? Нет, конечно, — его отказ звучит блекло из-за растерянности. Тор не сбрасывает его ладонь со своего плеча. А ещё кивает и следом — тянется. Но ничего ведь не меняется? Быть может, Локи просто плохо всматривается в него все прошедшие дни. Быть может, среди всех собственных размышлений о поцелуях, упускает что-то. И приходит пора платит то ли по счетам, то ли за ошибки, потому что Тор вновь до него так и не дотягивается — они сталкиваются в поцелуе на середине пути. Локи жмурится сам собой, вцепляется в плечо Тора крепче, чувствуя, как тот приходит в движение. Без просьбы, без предложения, без всего того, что Локи мог бы сказать или сказать должен был, Тор со скрежетом ножек кресла об пол отодвигается от стола. Другая его ладонь опускается Локи на бок. Она совсем не тащит его, потому что Локи двигается и сам. Вслепую задевает второй рукой грудь Тора, подступает ближе парой дрожащих шагов. Ему, верно, просто вновь снится, как они целуются? Этот сон много четче прошлого. Этот сон является реальностью. Здесь настоящий Тор. Не столь жадный как в далеком прошлом, но у него теплые, мягкие губы, а от каждого нового движения его рта у Локи в груди мелко вздрагивает что-то.       Этот вкусный, изнеженный сон… Локи забирается к Тору на колени, дважды мажа коленом по его бедру, а ещё чуть не падая на новом, запнувшемся шаге. Даже если Тор замечает его дрожь, отмалчивается. Поддерживает его за бок, обнимает другой рукой за шею, прокрадываясь прикосновением пальцев под пряди волос. Он не отстраняется ни на мгновение. А Бальдр ведь хвалится, что знает всё да обо всех — Локи не верит ему в той ночи, Локи же не верит ему и сейчас. Быть может, Бальдр и знает всё, быть может, знает обо всех, но вряд ли со всеми, с кем делил свои ночи, Тор целовался так же. Чтобы поверить в это, Локи нужно было это, как минимум, увидеть собственными глазами, потому как иначе… Это не могло существовать. Была разница. И жмуря глаза, не видя ее зорким взглядом, Локи чувствует ее все равно — поверх собственных губ, поверх затылка и поясницы, где Тор прижимается к нему ладонями, обнимая его.       Он так и не отталкивает. Локи мыслит об этом разве что в последний раз, уже усаживаясь к нему на бедра, и тянется рукой куда-то в сторону двери кабинета. Заклинание защиты выходит кривым и немного растерянным, подслеповатым, но его хватит для того, чтобы спастись от вторжения Лейва или пары лопоухих медвежат. Разрешения на это заклинание Локи не спрашивает. Он проводит день, два, а, впрочем, вряд ли одну неделю среди размышления о поцелуях — он собирается забрать себе их все. И Тор не жадничает… Но он ведь в порядке? Среди его тела не ощущается каменного напряжения. Локи пытается разыскать его даже, слепыми, дрожащими ладонями шаря по его плечам, но по итогу отвлекается настолько, что забывается все. Ему остается поцелуй, неспешные движения губ Тора, а ещё весь он — теплый, родной и будто бы даже тактильный. Ухватившись одной ладонью за его плечо, Локи подвигается ближе, до момента, пока не упирается коленями в раздражающую спинку кресла, и тянется другой рукой к крепкой шее. Под самыми кончиками пальцев бьется ошалевший, бегущий со всех ног пульс, и, миновав его, Локи касается затылка. Раньше Тору ведь было приятно так? Сейчас — он вздрагивает. От этого прикосновения, или же от того, как Локи приоткрывает рот, вылизывая его губы. Их вкус является вкусом тепла и удовольствия. Они целуются. Ровно так, как Локи хотелось, и определённо так, как он не ожидал. Именно сегодня, да? Именно сейчас? Ему бы открыть глаза и посмотреть, просто посмотреть на Тора, но открывать глаза не хочется. Локи хватает чужой руки, что оборачивается вокруг его поясницы, а ещё Тора, который подвигается ближе сам. Почти незаметно шуршит ткань их соприкасающихся брюк. Локи прихватывает зубами нижнюю губу Тора, и не кусает, он не стал бы кусать никогда, никогда, никогда, но лежащая поверх его затылка ладонь сдвигается прочь сама собой.       Локи отстраняется немного тут же. Это движение ведь значит отказ? Оно ведь значит что-то важное? Вероятно, поговори они об этом, все стало бы в разы проще, но возможности говорить нет. У Локи никогда не получится Тора в этом обвинить. Но зубы явно были лишними, ему все же стоило быть осторожнее, медлительнее, а ещё сделать что-то с собственным голодом… Это была тоска. Стоило сменить ее название на голод, на саму суть жажды до удовольствия и до Тора, как между лопаток сам собой зарождался жар. Локи успевает разве что вдохнуть поглубже, Локи успевает заметить его ничуть не хуже, чем ладонь Тора, которая обнимает его за щеку уже — скорее всего она предвещает малый, целомудренный поцелуй и прощание. Локи, конечно, не станет настаивать. Как, впрочем, не будет и говорить вслух: ему не хватило. Прямо здесь, прямо сейчас ему хочется ещё, ему хочется целоваться до онемевшего рта, прямо как эти два дурня, Бальдр и Фандрал, обцеловали уже все углы дворца, а ещё ему хочется почувствовать, как теплая, крепкая ладонь Тора опускается ниже его поясницы и… Вся сложность в том, что тоску нельзя называть голодом. Это может принести проблемы. Локи — проблемы не нужны так же, как и согласие на настойчивость.       Быть может, последняя даже необходима, но они с Тором не обсуждают этого, но самому Локи не хочется ни ранить его, ни давить. Разве же не ему знать, как ужасающе это может ощущаться? Он знает. И потому вдыхает, успевает даже плечом повести до того, как получит свой целомудренный, прощальный поцелуй и… Такие поцелуи его сегодня не жалуют. Вероятно, он им совершенно не нравится. Выгладив ладонью его нижнюю челюсть, Тор цепляет кончиком пальца его подбородок, а следом давит самую малость. Это прикосновение не собирается прощаться, вместо этого звуча просьбой — приоткрыть рот, и разрешить, и позволить. Локи вздрагивает уже от него, растерянный настолько, что слишком быстро становится ведомым родными, любимыми руками. Его рот приоткрывается, и Тор, потянувшись к нему вновь, медленно толкается языком между его губ. Локи дергается весь, не отшатываясь, лишь прижимаясь ближе. Его колени крепче сжимают бедра Тора, будто желая удержать его рядом или удержать его именно таким как можно дольше. Покрывшиеся зудом кончики пальцев пробираются под ворот рубахи, еле ощутимо царапая шейные позвонки. Локи пытается приподняться, нуждаясь в том, чтобы двигаться, двигаться, двигаться, но разве что чувствует, как ладонь Тора исчезает с его поясницы.       Опускается вновь — на бедро. Тор заставляет его остаться на месте. Давит не столь сильно, но все же требует, замедляет и… Локи бы не послушался, но у затылка и между лопаток уже жарит, выдразнивает возбуждением от каждого движения чужого языка у него во рту. Горячий и влажный, он вылизывает ему щеку изнутри, словно бы знакомясь заново, а еще сплетается с его собственным языком, пока ладонь Тора поднимается выше по его бедру и, выгладив таз, обнимает ягодицу. Ни единой мысли о зависти не остается. И главное не называть тоску голодом, а ещё не думать — Локи проигрывает и тут, и там, и всюду. Если бы Тор согласился, Локи позволил бы ему разложить себя прямо поверх царского стола. Письмо из Свартальфхейма пришлось бы, конечно, убрать в сторону вместе со всеми остальными свитками, чтобы после не чувствовать себя странно, показывая его на утреннем совете — но.       Если Тор согласится? Локи лишь жмется к нему теснее, приоткрывает рот шире, а ещё толкается языком в ответ. Это не приносит результат вовсе, потому как из собственного рта Тор гонит его прочь. Его ладонь сжимается у Локи на ягодице, большой палец выглаживает подбородок и он толкается языком ему в рот вновь… Это движение звучит той самой страстью, что теряется среди череды боли. Это движение звучит и раздается шумным выдохом Тора — не застонать ему в ответ, чувствуя, как возбуждение остро прокатывается по телу, у Локи не получается. Если бы, если бы, если бы Тор согласился… Перенести их магией в покои, прямо в постель, нет никакой сложности. Сбросить одежду прочь, прижаться кожей к коже, да и дела Асгарда уж точно смогут подождать, но эта мысль, голодная, истосковавшаяся настолько, что сложно было предсказать, так и не приводится в действие. Стоит Локи прижаться к паху Тора собственным возбуждением, почти полностью крепким, зудящим и у затылка, и меж лопаток, и вдоль всей спины, до самого копчика, как Тор вздрагивает тут же.       Это плохая дрожью. Локи распознает ее одномоментно. Ему дается это легко, вероятно, потому что поцелуй обрывается и новым же движением Тор просто обнимает его за спину обеими руками. Тяжело дыша, он опускает подбородок Локи на плечо и… Просто бросает его вот так? Локи разлепляется глаза еле-еле, промаргивается несколько мгновений. И выдыхает с привкусом легкого разочарования. Облизав зацелованный рот, он вытягивает ладонь из-под ворота рубахи, опускает ее Тору на спину. Тор выдыхает лишь после того, как чувствует мягкое, осторожное поглаживание. Успокаивающее, согласное и… Тоска, что является голодом, или же голод, являющийся тоской, никто из них не насыщается вовсе. Локи, возбужденный и точно немного взъерошенный, просто остается сидеть у Тора на бедрах. Тор его прочь не гонит. Даже не вздыхает раздраженно, когда долгие мгновения спустя Локи бормочет:       — Так что там было про тьму в твоем мире, которая воцаряется с моей смертью… — эти слова Тора вспоминаются ему случайно. Они вряд ли уместны сейчас, им с Тором стоило бы поговорить о том, что более важно — они не будут разговаривать. Тор говорит однажды, что обсуждать нечего, и это явно не меняется, потому что от Локи и всего его возбуждения он отшатывается порывисто да молча. Но все-таки прочь не гонит. Обнимает даже так, будто волнуется, что Локи уйдет сам…. Локи остается. Он ничуть не сыт, но определенно сможет это пережить. Ему даже удается разыскать мелкий повод для того, чтобы отвлечь их обоих. Или же чтобы притвориться, будто бы ничего не происходит? Мягко усмехнувшись, Тор ласково трется щекой о его плечо, кажется, даже целует у основания шеи и края воротника рубахи. Откликается полюбовным бормотанием:       — Тебе когда-нибудь говорили, что ты становишься чрезвычайно несносен, как только дело касается любви? — его голос звучит мягко и лживо не напряжено, но, поглаживая его по спине, Локи чувствует под кончиками пальцев каменные мышцы, а ещё правду. Смешливо фыркает все равно. И вглядывается, вглядывается, вглядывается в спинку царского кресла, но спинка молчит. У нее нет ответов. Тор шепчет так, будто бы извиняется: — Я по твоей несносности очень скучал.       Качнув головой, Локи целует его в волосы и прикрывает глаза. Все, конечно, в порядке. Тору не за что извиняться и… Всего случившееся поцелуя Локи не хватает совершенно. Ему все еще голодно, среди его головы все еще роятся мысли о новых поцелуях и теперь к тому же о сексе. Но — там, где Локи приносит Тору свое возбуждение, у Тора для него ничего нет. Он не возбужден, пускай в какой-то миг и целует, и прикасается так, словно да.       Тот миг заканчивается быстро. Даже не задав вопрос о том, как лучше к нему подступиться, Локи получает ответ. И просто с тихим вздохом прикрывает глаза, прижимаясь виском к голове Тора. ~~•~~