Роза ветров

~~~^~~~       — Как думаешь, у них когда-нибудь вырастут еще по четыре ноги? — Труд спрашивает, не поворачивая к нему головы и в общем-то не отвлекаясь от наблюдения за Унумом. Разве что головой покачивает, очень и очень задумчиво. Говорит она, конечно, о тех жеребятах, которых им с Унумом Берси дарит новым же утром после Самайна. Гнедые, ничуть не взрослые и чрезвычайно озорные, они остаются безымянными даже месяц спустя после приезда в Асгард, но уточнять Труд не приходится. Сидящий рядом с ней на траве Тор понимает ее мгновенно. Отвечает негромко и мирно:       — Не думаю, милая… Слейпнир уже родился таким, у него дополнительные ноги не выросли позже, — расстраивать дочь ему, конечно, не хочется, но любая ложь выглядит глупой и бессмысленной. Как бы того ни хотелось Труд, по четыре новые ноги у их с Унумом жеребят не вырастут и похожими на Слейпнира они не станут. Только ведь это совсем не проблема, верно? За все прошедшие месяцы, а может и за последние годы, Тор становится настоящим мастаком в том, чтобы определять размеры проблем приходящих и проблем разрешающихся. Малый детский мир в этом плане оказывается удивителен. Нет, конечно, Тор не стал бы никогда в жизни признавать, что временами немного завидует, но так или иначе — среди всех тех проблем, что есть у него под рукой, проблемы детского мира оказываются удивительно крошечными.       Менее важными от этого, правда, не становятся. Да и появляются так же, как и все те, что есть у него. Но отличие в размере… Берси исполняет свое обещание и дарит Унуму с Труд двух малых, гнедых жеребят. Обоих детей это вряд ли удивляется, и все равно приводит в такой восторг, что первую неделю Тору почти не удается находить их нигде, кроме конюшен. Ещё до приезда жеребят Унум успевает передружиться со всеми лошадьми, которые там живут. Труд в свою очередь забирает Агвида себе в друзья. Несколько раз Тор даже видит, как они вдвоем, усевшись в седла, резвой рысью носятся по пастбищу, пытаясь перегнать друг друга. Унум вновь и вновь садится в седло вместе с ними, но никогда не носится. Говорит, что он и так не слишком легкий. Говорит, что ему просто не хочется утомлять лошадей.       А все же проблема — первой, детской, становится та, что принадлежит осени. Земля остывает, приходит холодный ветер с еле заметным на кончике носа привкусом зимы. Сидеть на траве пастбища так долго, как дети успевают привыкнуть за лето, у них больше не получается, но в преддверии Самайна в ход идут и теплые рубахи, и подбитые мехом плащи. А после Самайн проходит… Все те детские, крошечные проблемы, сколь они сложны для разрешения? После очередного утреннего занятия с Лейвом, который рассказывает им о том, какими заклинаниями в Золотом дворце сохраняется тепло, Труд с Унумом собирают для Лии громадный букет цветов, обрывая чуть ли не половину дворцового сада, и дарят его ей будто бы просто так, но на самом деле упрашивая — Лия очень умна, она могучая магическая дева, и потому не составит ли ей труда сделать для них на пастбище небольшой теплый замок?       Шатёр ставится неподалеку от конюшен, на границе пастбища, в тот же день. Поверх его стен плотной ткани Лия выписывает чернилами магические рунные вязи, и детское раздолье получает для себя второй дом. В поляне, находящейся в дворовом саду, больше не оказывается надобности. Теперь и Унум, и Труд проводят свои дни, сидя на траве у входа в теплый шатёр и наблюдая за тем, как пасутся лошади. Временами, будучи свободным от заботы о лошадях, к ним приходит Агвид — приносит с собой очередную игру или просто усаживается рядом с Унумом и смотрит как посреди шатра тренируется Труд. Для него они, конечно, чрезвычайно малы, но к собственному удивлению Тор обнаруживает, что и Труд, и Унуму проводить с ним время очень нравится. Он, конечно, не воин, да и читать не умеет ни на руническом языке, ни на любом другом, но он приносит с собой игры. А ещё позволяет Унуму себя учить.       Унум говорит, что начинает понимать, почему Лейву так нравится с ними с Труд заниматься — отдавая знания обо всем на свете, Лейв чувствует себя очень большим и очень важным. Когда Унум учит Агвида читать, он чувствует себя так же. Это чувство ему очень нравится.       Тор же просто решает не признаваться вслух ни ему, ни Труд, что вначале, до того, как нашёл к ним подход, Лейв в общем-то был не сильно рад этой новой обязанности. Это ведь не столь важно теперь? Это неважно совершенно. Здесь и сейчас все хорошо. Здесь да сейчас — длятся, и длятся, и длятся изо дня в день, а ещё из недели в неделю. Малый, детский мир приветствует свои большие проблемы, а после провожает их, весело помахав рукой. Лия ставит для них теплый шатер на краю пастбища. А Сигюн знакомит их с Вивом, малым, черноволосым и только-только обучающимся крепко стоять на ногах. Лошади Виву нравятся так же, как Унуму и Труд, но бегать с ними по пастбищу, хоть с большими, хоть с малыми, у него пока что не получается. Временами, уходя из царского кабинета на поиски своих детей, Тор находит их, медленно выгуливающих Вива по пастбищу. Сигюн в такие шаги солнца по небосводу всегда сидит у входа в шатер да начищает свой меч.       В первые пару раз, найдя ее здесь, Тор не подходит, потому как малые, малые, малые детские проблемы — им ведь вовсе неведома величина тех, что присущи взрослым, не так ли? А, впрочем, что делает проблему малой и что делает ее великой… С неделю назад, вновь выбравшись из царского кабинета, Тор приходит на пастбище, вновь находит Сигюн у входа в шатер и просто усаживается рядом с ней. Поговорить оказывается не о чем. После прошедших месяцев или сквозь всю историю их знакомства, не так уж похожего на дружбу, Сигюн молчит тоже.       До момента, пока не приоткрывает рот и пока звук ее голоса не становится аккомпанементом звуку начищаемого меча.       Сигюн рассказывает ему про Труд. Негромко, без лишней тягостной эмоции в голосе она рассказывает ему о той молодой валькирии, которая заражается эфиром посреди битвы с темными альвами, а после пытается ее убить. Защищаясь, Сигюн по случайности убивает ее сама. Вероятно, этой историей она желает сказать, что выбранное Тором имя для его дочери не столь хорошее, а может она хочет сказать о чем-то ином, но, наблюдая за тем, как Унум и Труд помогают Виву идти по траве, держа его за руки, у Тора не получается наложить прошлое на настоящее. Испугаться за жизнь своей дочери не выходит тоже. Или, быть может, возненавидеть Сигюн? Ровно так, как тверды и крепки законы любой войны, они не являются бессмертными. И будучи великой ошибкой сама по себе, война всегда состоит из сотен и тысяч ошибок малых. В ответ Сигюн Тор просто говорит:       — Мне жаль, что тебе пришлось защищаться от нее.       У Сигюн вздрагивает плечо, а ещё пара мимических мышц, но какое выражение появляется в ее лице, Тор не видит. Он не смотрит на нее вовсе, все продолжая наблюдать за тем, как медленно малые сапожки Вива вышагивают по траве. И Труд говорит ему — что у него отлично получается. И Унум — с улыбкой поддакивает, кивая торопливыми движениями головы. Из всех историй о Хведрунге, которые Тор успевает разделить с ними, рассказывает ли о том, что в древние, далекие времена тоже помогает ему делать первые шаги? Упомнить не получается. Ни в то мгновение, ни после. Тор рассказывает своим детям о Хведрунге будто бы все, что о нем рассказать только можно. А Сигюн, выдержав долгую паузу, неожиданно говорит:       — Бальдр подарил ему недавно дудочку. Деревянную. Ее явно Тюр вырезал, хорошая работа… И Виву нравится на ней играть. Глядишь, вырастет очередным ветреным дурнем с лютней в руках.       Забавно выходит, но ведь буквально за несколько дней до этого Тор обсуждает это с Локи. В сумеречной тьме ночи, за пару шагов до сна, Локи неожиданно рассказывает ему о том, что беспокоило Огуна сколько-то месяцев назад. Тот разговор, конечно, начинается ничуть не с пустого места: Тор возвращается с двухдневной охоты со своими друзьями и приносит Локи всякие разные вести. О том, как теперь дела у самодовольства и влюбленности Фандрала. О том, что Вольштагг планирует вскоре свататься к Лие, и он, конечно, не уверен, что это вовсе необходимо, у них и так все хорошо, но он думает, что для Лии это важно. Сиф говорит, что ему просто завидно смотреть на кольцо Тора и не иметь собственного, но Вольштагг ей в ответ только глаза закатывает, а Фандрал между делом вслух хвалит то, как хорошо Сиф теперь танцует. Естественно, подобный обмен насмешливыми уколами чуть не доводит Сиф и Фандрала до драки. К счастью, Фандрал по случайности проваливается одной ногой в давно пустующую кроличью нору. Сиф хохочет так, что им после приходится еще несколько шагов солнца по небосводу искать всю разбежавшуюся по лесу дичь. Слушая об этом уже за пару шагов до сна, Локи смеётся тоже. И спрашивает даже в надежде: как сильно Фандрал застрял?       Без зазрения совести Тор врет ему — дурня пришлось вытаскивать вчетвером. Только бы слышать любимый смех, только бы, только бы, только бы чувствовать, как он впитывается в кожу и резонансом разносится у самого Тора в груди…       За два дня прошедшей охоты Огун не рассказывает почти ничего. Вначале Сиф с усмешкой упрекает его в скрытности, после — то же делает и Фандрал. Но уже по возвращении Тора во дворец, именно там, в сумеречной тьме ночи и с Локи под боком, Тор в ответ на свой рассказ получает краткую весть: как бы Огун ни любил Сигюн, он беспокоится, что она вырастит из Вива война.       Что ж. Столь великие, объемные проблемы, неведомые детским мирам… Так ли они велики? Говоря о том, что Вив может вырасти одним из этих дурней с лютней, Сигюн мелко, нежно улыбается. Тор поворачивает к ней голову ради того, чтобы просто убедиться, что эта улыбка не морок и не привиделась ему случайно. Улыбка оказывается настоящей. Но ответить что-либо у Тора так и не получается — в груди мягко сжимается сердце то ли удивлением, то ли желанием разума и его невозможностью объять то, как сильно Сигюн умеет любить. Воинственная, живущая войной и знающая будто бы только ее, уважающая лишь силу да мощь… Если Вив вырастет бардом, он будет столь же любим ею, как если бы вырос кем угодно иным.       Огуну Тор об этом так и не рассказывает. Может и стоило бы, но ему просто хочется увидеть то мгновение, в котором Огун поймёт — кто есть его любимая женщина и кем является. Вероятно, он, растерянный, будет выглядеть очень забавно.       Жеребята же так и остаются безымянными. Ото дня ко дню Труд с Унумом перебирают имена, которые могли бы им подойти, но ни одного достойного не подбирают. Тор пытается поучаствовать в обсуждении ещё через пару дней после Самайна, предлагает несколько имен, встречает взглядом пару сморщившихся носов своих детей и просто оставляет их с этой заботой. Относятся ли они и правда к этой проблеме слишком серьезно, как между делом успевает высказаться Локи? Малый, детский мир полнится малыми для взрослого взгляда проблемами. Помолчав немного, Труд поворачивает к нему голову, мягко стукается о его руку своим плечом, привлекая внимание. После спрашивает:       — И Гунн тоже? — надежды в глазах Труд оказывается столько, что Тор на секунду даже чувствует себя настоящим большим злом, когда согласно кивает ей. Гунн рождается с малыми белыми крылышками точно так же, как Слейпнир рождается с восемью ногами. Подаренные Берси жеребята являются обычными, гнедыми, и никогда уже не превратятся в одно из магических существ. Проблемой это назвать не получится, потому как изменить ничего уже невозможно. Тяжко вздохнув, Труд подтаскивает колени ближе к груди, ставит на них локти, а щеки подпирает ладошками. Тор тянется к ней и молчаливо, поддерживающе треплет ее по макушке, но Труд лишь вздыхает вновь. Долго глядит на необычайно резвого Унума, носящегося вместе с двумя безымянными жеребятами туда-сюда по пастбищу. Сегодня он явно активный много больше, чем обычно, а, впрочем, теперь он частенько бывает таким благодаря малым, чудным жеребятам, которые совершенно не такие громадные, как привычные для него лошади. Помолчав не слишком долго, Труд говорит: — Хмм, ну, да… Если бы маленький Слейпнир ходил на четырех ногах и еще четыре коротенькие свисали вниз из-под его живота, это было бы, пожалуй, очень странно.       Тор просто фыркает. Откликается тут же, негромко:       — Пожалуй, — картинка, которая рисуется сама собой в его мыслях, выглядит забавной. В то время как малый, детский мир встречает большие проблемы, а после провожает, провожает, провожает их… Пройдет ещё немного времени и будут придуманы имена для жеребят. Может, не завтра. Может, не через неделю. Но время ведь пройдет и эта проблема уйдет прочь, как и все предыдущие? У Тора не получается соврать даже себе самому, что это не вызывает в нем зависти. Пусть даже для него проблемы детского мира ощущаются крохотными, простыми, пусть даже для самого детского мира глобальнее этих проблем не сыскать — его собственные, взрослые, им отнюдь не вровень.       Проблема, правда, у него лишь одна. Почти привычно с именем Локи.       А Труд говорит:       — Лия сказала, что тебе вчера кто-то прислал большущий куст... Ты будешь его сажать в саду? А то он завянет быстро, цветы без почвы не растут, — в этот раз голову к нему Труд не поворачивает. Подвигается только чуть ближе, прижимается щекой к его плечу. Тор бы и замер, но уже слишком поздно, а ещё, выходя из царского кабинета с шаг солнца по небосводу назад, он действительно не рассчитывал, что ему удастся найти спокойствие хотя бы на пастбище. Здесь, конечно, не нужно было ни обсуждать все те поцелуи, — их с Локи поцелуи, — ни прятать от Локи собственный взгляд. Но его присутствие ощущалось повсеместным даже больше, чем прежде. В то время как Труд была права: вчера по утру Тор и правда нашел в своей спальне куст. Завернутый в пергаменты, с набухшими бутонами будущих цветов и мелкой, висящей на ниточке запиской. Задавать вопроса о том, кто его отправил, не имело большого смысла так же, как и пытаться определить цветы по запаху — со вчерашнего утра весь уровень с его покоями пах розами. Записка гласила: «Растить. И беречь.» Помедлив, Труд добавила: — А у тебя в покоях ещё и солнца почти нет, а цветы без солнца тоже не растут. И без воды… И без ветра… И… — ее задумчивая интонация обрывается вновь и вновь по мере того, как она вспоминает новые поводы для смерти того куста, который Тор прячет в шкаф с одеждой, как только находит его. Куст пока что жив. Тор этот куст проверяет теперь по несколько раз за день, чтобы просто убедиться, что он ещё не начал гнить или сохнуть. Удивиться тому, что Лия, будучи его фрейлиной, находит его чрезвычайно быстро, не получается. Труд добавляет чуть более серьезным голосом: — И если почва плохая, тоже.       Тор просто вздыхает ей в ответ. Малый, детский мир, чьи проблемы со стороны и для взрослого глаза выглядят столь простыми… Его проблема явно выглядит для Труд простой тоже. Взять куст, донести его до дворцового сада, а после посадить в выкопанную в пустой клумбе ямку. Что может быть легче? Тор говорит:       — Да, я собираюсь, но пока не придумал, как бы это незаметно сделать, — к Труд его взгляд не обращается. Где-то в плечах появляется уязвимое, напряженное переживание, но, впрочем, и сетовать не приходится — Локи пропитывает собой и Золотой дворец, и всю плоскость Асгарда, что теперь уже от него нигде и не спрячешься. Либо есть он сам, либо разговоры о нем, напрямую или косвенно. Эти разговоры, конечно, уже не пугают, как и само присутствие Локи, но — теперь они целуются. Все идет ровно тем чередом, что был ожидаем. Локи продолжает, продолжает, продолжает приучать его к своим рукам, временами целует среди дня, когда собирается выйти из кабинета прочь, а ещё они целуются перед сном и, конечно же, утром… Насколько обыденным это занятие — целовать Локи, — было в прошлом, настолько же сейчас оно привлекает внимание. Не радостью, правда. Вздохнув вновь, Тор добавляет еле слышно: — Вдруг Хведрунг увидит…       Труд, конечно, его шепот разбирает. И сидит слишком близко к нему, и вслушивается в его голос. Подняв голову, она смотрит на него внимательно несколько мгновений, а после спрашивает:       — Но это же куст для него, да? Или нет? Ты больше совсем уже не даришь ему цветы, — ее голос звучит лишь немногим насторожено. Пожалуй, если бы Тор даже мог ей объяснить всё переплетение сложностей в происходящем, он не стал бы этого делать. У малого, детского мира и так было вдоволь своих проблем, верно? А Локи без цветов ничуть не страдал. С момента его возвращения в Асгард не проходило и дня, когда бы его кабинет не был заполнен приносимыми Унумом и Труд букетами. Для взгляда Тора они стали настолько привычны, что он даже почти перестал замечать их… Но Труд видела. Унум скорее всего видел тоже.       Находя на пороге букет за букетом, Хведрунг больше не получал ни одного из тех, которые ему мог бы принести Тор.       Почему? Малый, детский вывод был очевиден и прост настолько же, насколько был неверен. Тор даже не знал, любил ли Локи розы, которые получал от него. При этом Тор, конечно, знал о нем много всего другого, но… Все то, связанное с Локи, что было болезненным из недели в неделю после его возвращения, теперь стало хрупким и уязвимым. Как разбираться с этим, Тор не знал вовсе.       — Да, для него. Но я волнуюсь немного… Вдруг он увидит его и поймёт, как сильно я его люблю, — качнув головой, он отвечает Труд. На нее, правда, не смотрит. И тот ответ, который вот-вот прозвучит, является заведомо ожидаемым ничуть не меньше, чем все то, что происходит между ними с Локи уже. У Тора просто не получается наскрести достаточно сил на ложь. Или хотя бы на чуть меньшее количество правды?       Проигранная война низвергает его в самые темные воды беспомощности и разочарования. Он оказывается обманут. Он оказывается бессилен. Та внутренняя гордость за себя или же за собственную силу, внутренняя гордость, которая те самые силы придавала ему всегда — ее нет больше. Тору везет лишь на тот миг глупости, по велению которого он задаёт Локи вопрос, почему тот все еще любит его. Тору везет, ведь теперь у него есть ответ, и он цепляется за этот ответ всей верой, что в нем есть. Локи любит, любит, любит его… И теперь они целуются. И в каждом утре Тор вновь и вновь сбегает то ли из чужой постели, то ли из их общей, чтобы спрятать всё отсутствие телесного возбуждения, которое спрятать невозможно.       Напротив жаркого, заведенного Локи каждый побег ощущается унизительнее, чем что-либо.       А Труд говорит:       — Но он же это знает и так. Это глупо, пап, — она все таки продолжает смотреть на него. Напряженно поджимает задумчивые губы, хмурится сильно. Его большая взрослая проблема для нее и не проблема вовсе, но, впрочем — что есть мироздание и из чего оно состоит? Тору больше нечем гордится. Пусть его почти уже  не тянет в Дальние земли, пусть дышать становится легче, проигранная война остается в сознании той тенью, которая заслоняет собой все иное. Ее отпечаток звучит именем Хульги, именем Номада Асгарда и множеством иных имен… Тор никогда не желал биться и все же ему пришлось ради того, чтобы любовь осталась жива — и он проиграл. От того, что теперь они с Локи были вместе, спали вместе и даже целовались, легче не становилось вовсе.       Одной рукой взращивая новый мир, в другой Тор так и продолжал прятать последствия всех разрушений — которые настигли его, которые принес он сам.       Вздохнув поглубже, он лишь кивает согласно. И говорит:       — Я знаю, — все это чрезвычайно глупо. Локи любит его. Он и сам Локи любит больше, чем что-либо. В том, чтобы целовать его, оказывается не так много личного, глубинного омерзения, как Тор ожидает ещё с недели назад. Его, этого омерзения, сплетенного с уязвимой болью, оказывается в поцелуях совсем чуть-чуть, и все оно растворяется через несколько дней с момента, как Локи целует его в первый раз.       Ровно так, как приучает Тора к своим рукам, он, видимо, приучает его и себе самому. Что ж… Вздохнув следом за ним, Труд тянется ближе вновь, трется щекой о его плечо и замирает. Несколько мгновений они в молчании смотрят на то, как чуть поодаль мимо вновь проносится Унум. Оба жеребенка, бегущие следом за ним, явно ему поддаются, но Тор вслух об этом не скажет. Труд, видя это, говорит другое:       — Ещё пчелы… Цветы без пчел тоже не растут, вот, — ну, конечно. Разве ведь может быть иначе? Цветам нужно то, нужно вот это, в том, чтобы их растить, вообще очень много важных условностей — Труд разбирается в этом так же хорошо, как и в том, чтобы держать меч или помогать Агвиду разгребать навоз в конюшнях. Его умная-умная дочь. Его ничуть не менее умный сын. И Локи, конечно… Тоже ведь его? Именно так. Знать бы еще, как с этим жить. Потянувшись в сторону, Труд встает на ноги, потягивается между делом. А после говорит: — Надо пойти покормить жеребят. Пойдешь с нами?       Ее обернувшийся к Тору взгляд не содержит в себе надежд и, конечно, знает ответ наперед. Ровно так, как он свободен для них утрами и вечерами, среди дня у него не всегда есть возможность разделять с ними все дела да игры их малого, детского мира. Вот и сейчас, Тор разве что головой качает. Говорит:       — Мне пора возвращаться в кабинет, милая, — но на ноги сразу не встает. Прежде дожидается пока Труд подойдет, обнимет его, поцелует в щеку, а после устремится прочь… Она окликает Унума и ее звонкий голос разносится будто бы над всем пастбищем. Как только это случается, резвые жеребята тут же разворачиваются в ее сторону. Они устремляются к ней галопом, обгоняя Унума моментально. Не рассмеяться, тихо, изнеженно, у Тора не получается.       Но его время, выкраденное на лживое ощущение свободы, завершается и правда. Да и свободой-то в полной мере назвать эту прогулку не получается… Здесь и сейчас все в порядке. Это правда, и с этой правдой Тор засыпает каждую ночь, держа Локи в своих руках, и с ней же он просыпается. Пройдет ещё немного времени и, наконец, будет собран мировой совет. На прошлой неделе в Золотой дворец с делегацией приезжает представитель Свартальфхейма. Война никому не грозит, потому как в мирах не остается ни единого правителя, который войной грезит. И между ними с Локи всё налаживает так, как было и до отъезда Тора в Альфхейм прошлой асгардской осенью.       Весь мир любви, что разрастается заново, просто не чувствуется таким мирным, каким был когда-то. И, пожалуй, слово свобода — в качестве того, ради чего Тор временами уходит из царского кабинета на поиски своих детей, — не является подходящим в полной мере. Во-первых, он уходил за своими детьми среди дня и раньше, чтобы найти их, поиграть с ними, просто провести с ними время. А, во-вторых… На самом деле смотреть на Локи теперь уже вовсе не больно. С ним не страшно говорить, к нему не страшно обращаться и рядом с ним почти не волнительно.       Рядом с ним почти даже спокойно — в каждый момент из тех, когда Тор не вспоминает прошедшее утро или же не думает о том, к чему все придет вскоре.       У него для Локи ничего нет. И это, конечно, ложь, но ощущается происходящее именно так до сих пор. Как бы желанен ни был разговор с ним, как бы вкусны ни были их поцелуи и все нежные, полуночные прикосновения — разделить с Локи удовольствие от секса для Тора невозможно. И перестать думать об этом, и перестать чувствовать скручивающее внутренности унижение по утрам, напротив возбужденного Локи, и сбегать вновь, и вновь, и опять… Вот что он делает. Иначе у него посто не получается.       Проследив за тем, как Унум и Труд возвращаются вместе с жеребятами в конюшни, Тор возвращается в дворец тоже. По пути зачем-то нарочито равняет спину, голову поднимает чуть выше. Признаваться о том, как сильно ему не хватает этой собственной самоуверенности, этой гордости за себя, внутренней, не натянутой, так и не приходится. Они с Локи ничего не обсуждают. Просто в один из дней, недели назад, случает поцелуй и теперь… Будучи богом Огня да Лжи, Локи определенно является при всем при этом и богом самых неподходящих моментов времени. Именно так он возвращается в Асгард вначале осени, именно так он вновь и вновь говорит что-то, делает что-то, принимает какие-то решения — пускай именно они, его решения, не являются худшими, мгновения, в которые они принимаются, остаются таковыми.       Злиться на него за это у Тора не получается. Ненавидеть его, или же таить обиду, или же чувствовать что угодно ещё, негативное и настойчивое… Просто факт — с чем бы Локи ни пришел к нему, он всегда придет в самый неподходящий момент. Впрочем, в настоящем любой возможный момент ощущается неподходящим. В начале осени для его возвращения, после — для того, чтобы начать спать вместе. И по итогу… Они целуются теперь. Стоит им лечь в постель под ночь, как Локи сам тянется к нему за поцелуем, прежде чем засыпает в его руках. По утрам Тор целует его сам, и он никогда, никогда, никогда не станет рассказывать Локи, каких усилий ему это стоит — сходит ли ощущение омерзения, становится ли легче дышать, но, вновь и вновь склоняясь к Локи по утрам за поцелуем, он скорее делает это ради того, чтобы уравнять вечерний счет. И чтобы немного меньше чувствовать унизительность обстоятельств.       Каждый раз, когда Тор обдумывает это, он буквально чувствует, как тяжко вздыхают его собственные мысли. Их вздохи или же они сами, ничто из этого не помогает. Тор просто думает. Среди дня крутит в голове прошедшее утро, изо всех сил притворяясь, что пережитое в нем унижение не вгрызается во внутренности, в другое же время думать не удается — его вечера, ночи и утра принадлежат Локи. Сам Тор принадлежит ему вряд ли меньше.       Потому что Локи всегда выбирает самый неподходящий момент для чего угодно, а еще потому что без него — ничего бы и не было. Вот почему Тору не хочется злиться на него. Вот почему он просто соглашается вновь, и вновь, и опять на все то, что Локи приносит ему — у Тора нет того, что он мог бы принести сам. И ровно так, как в прошлом именно он был богат на настойчивость, пытаясь заполучить чужое доверие, теперь богат на нее оказывается Локи. Его настойчивость, правда, не ощущается ни требовательной, ни хоть сколько-то жесткой. Локи — приучает его, приручает его, а еще… Тот миг, в котором он впервые тянется к Тору, чтобы поцеловать его, тот миг, который случается ещё недели назад, становится удивительным, а ещё необычайно важным, потому что Тор и правда успевает забыть, каково целовать Локи.       Это все столь же приятно, как и в прошлом. Приятно даже сквозь все его личное омерзение и весь отпечаток проигранной войны.       В царском кабинете не оказывается никого, кому были бы нужны его нарочито прямая спина и гордо поднятая голова. В моменте пустота за столом Локи ощущается приятной настолько же, насколько и поцелуи с ним. Тор выдыхает облегченно уже через шаг от порога. Поводит плечом, покачивает головой, разминая шею. Думать о том, как просто можно было бы избавиться от этого фонового напряжения, не приходится ни сегодня, ни в любом из прошедших дней — он все еще может отказать Локи. Хотя бы потому что тот вновь и вновь приходит несвоевременно, хотя бы потому что Тор не готов вовсе, хотя бы… У него ничего нет. Поверить в то, что однажды появится всё, невозможно. Да и готов он когда-нибудь будет вряд ли.       Но — у него есть Локи. Все, что Тору остается, так это наблюдать, наблюдать, наблюдать — Локи приучает его, приручает его, а ещё постепенно подступает все ближе и ближе. Теперь они спят вместе, теперь они целуются, пройдет немного времени и однажды у Тора не получится сбежать по утру от жаркого, заведенного Локи так, как он сбегает уже, но все же — принесет ли это лишь беду или же чужая нежная настойчивость позаботиться о нем? Ответ является очевидным.       В царском кабинете Локи не оказывается — не столько к счастью, сколько к малому облегчению. Сев за свой стол, Тор косится на тот, другой, светлого дерева породы золотистого кедра, а после вздыхает. Его взгляд обращается к пергаментам и бумагам, пробегается по ним, вновь же натыкаясь на все записи, оставшиеся с приезда представителя Свартальфхейма. Предложение о союзе, предложение о новых пунктах в торговой сделке и вопрос о девах-магах… Судя по тому, что позавчера рассказала Гертруда в своем письме, встреча Альфхейма со Свартальфхеймом прошла почти точно так же. Мир песка да камня нуждался в продовольствии, а еще в тех магах, что смогли бы обучить подрастающее поколение дворфов. Модсогнир в свое время этим занимался тоже, но почти все необходимые для магических обрядов ресурсы забирал сам, для создания второго рунического языка. Записей о том языке, к счастью, он не оставил. Но насколько безопасно было отправлять своих магов в чужие пески — этот вопрос был много важнее  и обновленной торговой сделки, и союза меж мирами. Разведчики Трюггви, общарив Свартальфхейм вдоль да поперек, плохих вестей не принесли. Свартальфхейм был пуст на волнения и распри так же, как был полон на позор и уязвленность.       Та доблесть и та честь, что всегда были важны для них, оказались запятнаны предательством Модсогнира. И по дворфам это ударило, пожалуй, даже сильнее, чем по тем мирам, которые были их прошлым королем преданы.       Новый взгляд на старые записи ничего не дает. Тор лишь задумчиво хмурится, поводит носом. Ровно так, как Ванахейм внушает доверие собственной открытостью, Свартальфхейм не приносит подозрений, а все же — аккуратность и неспешность действий, вот что необходимо сейчас. Локи, вероятно, действует точно так же, только с самим Тором… Может ли существовать хоть единый шанс, что удастся не натыкаться на него мыслью столь часто? Этого шанса, конечно, нет. Да и сам Локи горазд на то, чтобы напоминать о себе — Тору удается разве что вычитать старые записи, сделать несколько важных заметок, которые после нужно будет обсудить и с Гертрудой, и с советом, как рядом уже появляется ощущение чужого присутствия.       Магическое, иллюзорное, ничуть не настоящее. Прямо напротив его стола,       — Я отправляюсь в Етунхейм и… — Локи говорит почти одновременно с тем, как Тор вскидывает глаза вперёд. Закутанный в плащ, с рукоятью меча, виднеющейся из-под полы и в кирасе — на самом деле он врет, потому как находится в Етунхейме уже. Сбегает без единого предупреждения? Тор об этом даже не мыслит. Замечает суровость и напряженность в выражении его лица, слышит, как обрываются слова. Иллюзия немного рябит, Локи оборачивается в сторону, тут же недовольно щелкая языком о верхнее небо. На что он смотрит, что успевает случиться, но все же — так ли важны именно эти вопросы? Чувствуя, как изнутри все подбирается мгновенно, Тор спрашивает лишь единственное:       — Я нужен тебе там? — его голосом говорит абсолютное, безбрежное доверие. Куда бы Локи ни ушел, он вернется. И что бы ни происходило, если Тор будет нужен ему… Обернувшись тут же, с мелькающей в приподнявшихся уголках губ благодарностью, Локи говорит:       — Если ты потребуешься, я приду за тобой, — покрывшись рябью, его иллюзия пропадает ещё до того, как Тор произносит:       — Хорошо, — звучащий в пустоту кабинета голос не ощущается ни сломленным, ни брошенным. Спокойствие, как и все прочее, определенно является заслугой того мира любви, который они взращивают по новой. У Локи же не оказывается времени ни на обсуждение, ни на диалог, но — он все равно приходит предупредить. Чувствуя, как в груди мягко теплится удовлетворение, Тор откидывается на спинку кресла. Напряженно поводит плечом. К кочевникам на поклон Гейрред уже ходил и все вышло мирно, складно. Раздумывать о нападении ванов или дворфов не имело смысла, потому что в этом случае Локи и сказал бы об этом, и забрал бы Тора с собой сразу же. Быть может, все дело было в новом конфликте с Гейрредом? Локи приходит столь же неожиданно, сколь быстро уходит, но во всей его иллюзии напряжения, воинственного и резвого, оказывается много больше, чем Гейрред когда-либо сможет заслужить.       В чем оказывается проблема, из-за которой Локи отбывает в Етунхейм так спешно, остается загадкой.       Вернув позабытое перо в чернильницу, Тор задевает взглядом пару клякс, упавших на край какого-то пергамента. Покачивает головой в напряженной сосредоточенности, желая найти тот ответ, которого здесь и сейчас не существует. Если Локи придет за ним, конечно же, объяснит все по пути. Но Локи так и не приходит — ни в этот момент, ни до самого конца дня. Посидев в задумчивости ещё с десяток мгновений, Тор уходит прочь из кабинета. Быть может, у него ответов и нет, но есть та, кто хранит любые из них в своих руках.       Лию ему удается найти, конечно же, далеко не сразу. Привычно мельтешащая по коридорам и занимающая прислугой, сплетнями, заботой о Локи, наследниках и самом Торе, а ещё… Легче, пожалуй, сказать, чем она не занимается. И тренировочный зал оказывается пуст на ее присутствие так же, как дворцовый сад и пастбище. Встреченный Тором Бальдр отправляет его к Сиф, Сиф же отправляет его к Вольштаггу, — якобы тому, кто видел Лию последним, — но Вольштагг, находящийся в тренировочном зале, куда Тору приходится зайти во второй раз, лишь смеётся ему прямо в лицо. Похлопав его по плечу, он просто советует бродить по коридорам дворца, пока удача над ним не сжалится, потому что иначе Лию среди дня найти получится вряд ли.       Тор бы ему и не поверил, но фрейлины не оказывается ни в саду, ни на пастбище, ни в библиотеке, ни в тренировочном зале, ни… Легче было бы сказать, где она есть, но Тор об этом не знает. Между делом спросив у Вольштагга о каких-нибудь вестях из Етунхейма и получив отрицательный кивок, он тяжко вздыхает, находит быстрым взглядом Сигюн, тренирующуюся на соседней арене. Вива с ней нет, похоже, малыш отправился в покои спать, а может перешёл в руки Огуна.       Но — Сигюн здесь. И Лию Вольштагг видел не столь давно. Значит ли это, что проблемы Етунхейма не столь велики? Напротив абсолютного доверия к возвращению Локи так или иначе оказывается волнение за его безопасность. Естественно, Тор отправляется на прогулку по галереям дворца. По пути случайно сталкивается со своими детьми. Поиски Лии — которую потерять среди дня легче, чем найти, — вызывают у них игровой интерес и одиночная прогулка становится общей, поделенной на троих. Через половину шага солнца по небосводу Труд высказывает предположение, что, возможно, им стоит просто остаться в какой-то галерее, чтобы Лия сама наткнулась на них по пути, но Унум с очень задумчивым выражением лица говорит, что так вероятность наткнуться на нее ещё меньше, потому что они совершенно не знают, чем занята Лия в сегодняшнем дне и на каком из уровней дворца больше всего ее следов.       Тор не рассчитывает, что подобная игра — достаточно скучная, по его мнению, — и правда задержит Унума и Труд рядом с ним надолго, но именно так и происходит. Они гуляют вместе, проходя один уровень дворца за другим, временами останавливаются у подоконников, когда Труд замечает что-то на улочках Золотого города или просто за окном. Унум на окна не отвлекается, вновь сосредоточенно рассказывая ему об Агвиде и его успехах в чтении. Впрочем, каким бы занятым ни был, Лию первым замечает именно он. Резко дергает Тора за рукав, указывает в тот конец галереи, из-за угла которого фрейлина как раз спешно выходит. Не желая кричать на весь коридор, Унум оставляет эту участь Тору — по итогу раньше него под потолком разносится яркий, резвый свист Труд.       Уж он-то привлекает внимание сосредоточенной Лии мгновенно. Даже раньше, чем детский голос и вскинувшаяся в приветствии малая рука.       Покосившись на Труд, Унум вздыхает тихо, но так тяжко, что Тор лишь смешливо фыркает ему в ответ. Думает, конечно же, о Локи. И о том, как часто ему приходилось вздыхать точно так же… Вероятно, приходится и до сих пор, не так ли? Спросить об этом оказывается не у кого. Заметив Труд, Лия замечает их всех и подходит достаточно быстро. В спешке, но все равно нежно улыбается обоим детям. Кивает Тору, уже говоря:       — Ваше величество… — улыбается и ему тоже. Без нежности. Достаточно сдержано. И Тор определенно не нуждается в другой улыбке с ее стороны. Ему хватает и того, как постепенно, из недели в неделю Лия сама по себе становится мягче. В том, как говорит с ним, в том, как звучит ее голос, когда обращается к нему… Она ведь все еще следит за его делами, не так ли? Тор помнит об этом. Вслух, правда, так ни единожды и не признается: почти свершившаяся казнь Лии является не частью проигранной войны, но частью его сгинувшего самоуважения.       До того, как Лия успевает договорить или же Тор успевает вставить хоть слово, Унум неожиданно подает голос:       — Ох, а мы тебя как раз везде ищем, Лия! У папы к тебе очень важное дело, — торопливо кивнув в подтверждение своих слов, Унум выпускает рукав его рубахи. Лие, конечно же, отдает широкую, полную детской любви улыбку. Потянувшись к нему взглядом, Тор мягко поглаживает его по спине, а после говорит:       — Спасибо, Унум. Дадите мне поговорить с Лией наедине, хорошо? — просить дважды не приходится. Многозначительно переглянувшись, Труд с Унумом разворачиваются и уходят прочь, к началу коридора. Тору не приходится даже провожать их взглядом, чтобы точно знать — где-то за его спиной, миновав угол коридора, обе детские головы выглядывают из-за него вновь. Рассчитывают ли на то, что он хочет подготовить их любимому Хведрунгу какой-нибудь подарок, или же просто хотят подслушать разговор? Уголки губ Лии смешливо вздрагивают, но она отмалчивается. Вновь переводит взгляд к Тору. Взгляд этот в общем-то меняется сразу же. Не желая притворяться, будто не он сам в этом виноват, Тор говорит почти без промедления: — Быть может, у тебя есть вести о том, что происходит в Етунхейме сейчас?       Быть может, однажды придет тот день, в котором Лия будет с легкостью улыбаться ему так же искренне, как когда-то в прошлом. День этот просто не сегодняшний. И отнюдь не Тору что просить, что требовать. Он, правда, просит все равно — не об улыбке, не о доброте или дружбе. Дела Асгарда волнуют его много больше, потому как на них у него есть определенное влияние. Даже если отъезд Локи не связан с ними… Тор есть Асгарда. Он его Царь, он его представитель, он восседает на троне.       И Локи — его дело.       Лия же выглядит удивленной. Округляет глаза, следом чуть хмурится. Ее бы и подловить смешливо, мол, наконец, разыскивается то, о чем она не знает, но у Тора в грудине лишь стискивает легкие волнением. Настолько ли мала проблема, раз Локи не уведомляет Лию? Или наоборот — слишком велика, чтобы он успел обо всем ей рассказать? Коротко кивнув, Лия говорит:       — Одно мгновение… — и следующим же движением отворачивается в сторону. Иллюзией себя не заменяет, вместо этого высылая ее в мир снегов да вечного льда. Тор просто остается стоять. На пару мгновений оборачивается себе за плечо, конечно же, видя, как за углом коридора скрываются две детские макушки. Судя по эху топота, убегают они сразу же. И так, пожалуй, будет даже лучше. Если Локи позволяет себе важную недосказанность, если вновь решает, что сможет разобраться сам… Обернувшись к Лие вновь, Тор видит, как удивленно приоткрывается ее рот, видит, как она морщится вся, уже шепча: — Ох… Какая гадость, — ни единого предположения о причине подобных слов выдумать не получается. Это может быть что угодно. А все же последствия — какими они будут для Асгарда и для Тора в частности? Вместо того, чтобы думать о них, Тор почему-то случайно мыслит о Вольштагге да о том, что кольцо на самом деле нужно именно ему. Раз он желает свататься, раз желает его подарить… Дойти до собственного итога мысль не успевает. Лия смаргивает, поворачивает голову к Тору вновь. И уже говорит: — Похоже, девы-маги вместе с отрядом етунов добрались до горы на востоке. Пещера, в которую они проникли, оказалась заселена пауками. Огромными, размером с трех Фенриров. Магам и етунам почти удалось их перебить, но они еще не закончили, — спокойный, привычный голос, приносящий вести. Спокойная, привычная Лия. О чем она говорит? Тор просто застывает на месте, глупо моргает пару раз, пытаясь переварить услышанное. То, насколько мала проблема, определенно оказывается неожиданным даже больше, чем мерзкая живность громадных размеров, которая — помимо всей прочей и не в обиду Фенриру, — живет в Етунхейме. До того, как у Тора получается собрать пару мыслей в связный ответ, Лия интересуется негромко: — Что-то ещё?       Полог краткого ступора разрушается по велению ее голоса, Тор смаргивает вновь и первым же, что видит, становится быстро мелькающая на ее лице усмешка. Лия над ним смеётся, безмолвно, одними глазами, иначе и быть не может. И в этом почему-то походит на Локи много больше, чем… Как звали ту деву, его прошлую фрейлину? Вспомнить не получается. Заторможенно кивнув, Тор откликается:       — Нет… Нет, это все. Спасибо, Лия, — но так и остается стоять на месте. Лия кивает ему в ответ, обходит его сбоку, вновь направляясь по своим делам. Ее образ пропадает с глаз Тора. Он смотрит в другой конец коридора, смаргивает вновь… Громадные пауки? Размером с трех Фенриров? Хорошим вопросом будет, больших Фенриров или малых, но в любом случае по возвращении Локи явно принесет с собой крайне увлекательную историю об очередном приключении. Заслышав об огромных пауках от него, Тор, естественно, притворится невероятно удивленным и…       Не притворится. Лия даже уйти слишком далеко не успевает, как ее голос раздается вновь, когда она говорит:       — И его высочество Локи попросил вас не волноваться. Он цел и невредим.       Ну, конечно, Локи ее заметил. Естественно. Иначе и быть не могло. Стоило ли оправдываться за свое волнение? Тор оборачивается себе за спину, но замечает лишь край юбки фрейлины, скрывающийся за углом коридора. Ещё — слышит негромкий, развеселый смех. И, развернувшись на пятках, молча насупливается да уходит в другую сторону.       Труд ведь говорит ему, что это необычайно глупо, а? Беспокоиться, что Локи увидит Тора, сажающего этот дурной куст, волноваться, что он поймёт, как сильно Тор его любит… Ага. Было бы необычайно глупо, если бы — не.       В царский кабинет по итогу он так и не возвращается. Вроде и собирается, планирует даже, но по пути к нужной двери, ведущей на уровень кабинета, заходит в ту, что ведет на уровень, где расположены его покои. Среди битвы Локи замечает присутствие Лии или же присутствие ее магии, но это ведь вовсе не значит, что он уже был оповещен о приехавшем кусте? По крайней мере они этого не обсуждают. Тор — просто не станет признаваться, как часто в последние недели благодарит мироздание именно за то, что они ничего не обсуждают.       На смену всей самоуверенности, что когда-то ему принадлежала, приходит смущение да смятенность. И Тор определенно не столь плох в отцовстве, он очень даже хороший отец, но — однажды Труд вырастет, однажды она, вероятно, влюбится.       Тор, естественно, не станет говорить ей ничего про любую глупость сердца. И все равно точно будет ждать этого дня. Пока не дождется или же пока резвый виток нынешнего смущения не сойдет и он просто не забудет, что чего-то ждал.       В любом случае к делам Асгарда он вновь так и не приходит. День близится в вечеру. Да и битва с громадными тварями среди Етунхейма вскоре завершится… Как много времени остается до возвращения Локи? Мысль о том, что он придет за Тором и Тора с собой заберет, теряется. Угроза не столь велика. Локи справится с ней сам, етуны ему помогут. Тор же, к собственному удивлению, пусть и собирается вернуться в царский кабинет, возвращается в свои покои. Заходит в спальню, открывает дверцы шкафа с одеждами.       Куст, естественно, все ещё здесь. При том, что Тор не знает вовсе, любит ли Локи розы, при том, что он даже не уверен, нужен ли ему самому этот куст… Тяжко вздохнув перед зевом раскрытых дверец шкафа, он подхватывает куст на руки и просто выходит прочь. Отказаться от него, просто выбросить его, невозможно так же, как в свое время невозможно было вышвырнуть прочь подаренное Локи кольцо.       Вдруг у Тора и правда удастся вырастить собственные розы? Вдруг, ну, куст, посаженный им, даже не сгниет через сутки? В том, что он магический, не имеет смысла сомневаться. А Тор определённо хорош — в том, чтобы быть царем, например. Или в том, чтобы седлать лошадей, ковать что угодно в кузне и… Определенно не в том, чтобы растить цветы.       Покинув спальню, он выходит из своих покоев, оглядывается по сторонам коридора, попутно захлопывая дверь ногой. Ни Унума, ни Труд в коридоре не оказывается. Как убегают прочь, замеченные им посреди разговора с Лией, так и всё. Найти их, правда, оказывается много проще, чем фрейлину. Занятие с Лейвом прошло ещё по утру, в тренировочном зале они были до обеда, а после гуляли с жеребятами и значит сейчас должны быть в саду. Но будут ли именно там? Вероятно, Тору стоит почувствовать хоть каплю гордости за то, как хорошо он знает их, своих детей, но, только перешагнув порог поляны лабиринта, он тут же отвлекается на Труд, которая его замечает. Ее глаза округляются то ли восторгом, то ли удивлением от вида громадного куста, завернутого корнями в пергаментные листы. Меч, который она держит в руках, тут же тянется к ножнам. Первым, что она спрашивает, становится:       — Ты все рассказал Хведрунгу, да? — и Тор не морщится только по одной причине — в его руках громадный куст. Он пахнет розами так, что пройденные им коридоры покрываются следами этого запаха. Вероятно, они не проветрятся и к моменту, когда Локи вернется. Тор, конечно же, ничего обсуждать не станет. А если Локи спросит сам, напрямую — не будет признаваться уже из принципа.       Но Труд не смеётся. Даже не пытается притвориться сдержанной и просто заинтересованной. Пусть именно она успевает сказать Тору о глупости этой игры в прятки, в ее глазах не оказывается веселья или насмешки. Лие бы сказать, чтобы она такому научилась… А лучше — и ей, и Локи. Но Тор просто качает головой и говорит честно:       — Не-а, он уехал в Етунхейм по делам, — вся гордость за себя, что была в нем, разрушена. Он проиграл войну. Ему остались жалкие крохи самоуважения. А ещё — каждый раз, как он смотрит на Локи, изо дня в день, изо дня в день, изо дня в день, он чувствует, как становится легче дышать и как дыхание все равно перехватывает. Древняя любовь сплетается с какой-то новой, столь хрупкой влюбленностью. Все, что ему остается напротив Локи — уязвимость.       И Локи продолжает любить его, такого, будто Тор все еще является собой из прошлого, будто все еще остается привычно резвым, напористым и неимоверно крепким глубоко внутри, пока впереди него идет та слава о нем, которую он чувствует каждой частью собственного тела, и… Под пологом отпечатка, который накладывает проигранная война, он становится чрезвычайно хрупким. Локи же любит его, как и прежде.       Если Лия, или сам Локи, или даже Труд знают хотя бы одно соседнее мироздание, где Тору удалось бы не прятать дурной куст в своем шкафу больше суток, то Тор не желает даже спрашивать их об этом. То мироздание, которое у него есть, вот такое.       Труд, правда, так и не смеется. Только кивает, улыбается широко, а ещё смотрит на него хитрым взглядом, когда говорит:       — Ловко, — одобрение, искреннее и детское, что царит в ее голосе, само собой вызывает у Тора ответную, довольную усмешку. Все не так уж и плохо. Они с Локи все равно не будут обсуждать ни запах роз, который ещё пару дней будет витать по коридорам, ни этот куст. Спросить про розы, правда, придется… Прямо сейчас Тор отказывается об этом думать. Потянувшись взглядом к Унуму, который молча и с восторгом разглядывает куст в его руках, Тор говорит им обоим:       — Поможете мне посадить его правильно? — вот и всё. Он в кустах ужасно плох. Да и в цветах тоже. Ни выращивать их, ни заботиться о них он не умеет. Те розы, которые дарит Локи в прошлом, покупает в Альфхейме, потому что это ему по плечу — приехать и забрать. Или даже оплатить на месяцы вперёд? Он справится со всем этим с легкостью. А о здравии куста, который уже держит в своих руках, будет просто молиться. Ни Труд, ни Унум, правда, так и не говорят о том, в чем он плох, а в чем хорош. Они переглядываются быстро. Унум сразу же откладывает открытую книгу на траву и поднимается на ноги. Раскрыв ладонь, он загибает пальцы, перечисляя:       — Нам нужны лопаты. Хотя бы две. И лейка с водой. И нужно выбрать место. А ещё… — задумчиво поджав губы, Унум смотрит на кивающую снова и снова Труд, после смотрит на Тора. Оглядывает его с головы до ног так внимательно, будто примеряется, смогут ли они посадить в землю не только куст, но и самого Тора, а после кивает вновь. Тор даже спросить ничего не успевает, как уже звучит: — И Лию надо позвать, чтобы она принесла немного магии.       Ну, конечно. Куда же без нее, а? Достаточной причины, чтобы думать о ней с легким, еле заметным раздражением, явно не оказывается, но Тор позволяет себе эту малость, попутно мысля — вообще-то дворцовым садом занимается не Лия. А раз им занимается не она, значит им может хватить и другой девы-мага. Будто поймав за хвост часть его мысли, Труд уже закатывает глаза, откликаясь:       — Ага, ее бы ещё найти…       Негромко рассмеявшись ей в ответ, Унум предлагает начать хотя бы с ямки для куста. Тор оставляет его, ещё завернутый в пергаментные листы, прямо на поляне, рядом со стеной лабиринта, а после уходит по следам своих детей… Лию они, естественно, так и не находят. Впрочем, и не пытаются даже. Вначале Труд и Унум уводят его в ту часть сада, где находит небольшая каморка с лопатами, лейками и всеми остальными инструментами. За водой уходит Унум, Труд же возвращается вместе с Тором на поляну. О том, какое место для куста будет самым лучшими разговора не идет. Эта поляна ведь все еще принадлежит им с Локи? Да, здесь определенно заводится пара новых гостей, но ни прошлого, ни фактов настоящего это не отменяет. Единственное, о чем Труд просит его — не сажать куст прямо в середине, потому что ей будет неудобно тренироваться и она может случайно его срубить очередным замахом меча. Ни Тору, ни кусту, ни самой Труд это не понравится точно. Что уж говорить о Локи? О нем не говорят. Выбирают место для будущей ямки, как раз к моменту, когда Унум возвращается к крупной, полной воды лейкой.       Пожалуй, среди всех взволнованных мыслей об этом кусте, Тор совершенно забывает подумать об удовольствии — в том, чтобы посадить его, в том, чтобы изо дня в день наблюдать, как он цветет… Он ведь будет цвести, так? Ну, хоть когда-нибудь? Тор определенно будет молиться об этом. В моменте же лишь улыбается мягко, с тихой мирной радостью: наблюдая за тем, как Унум аккуратно затаскивает лейку на поляну, не проливая ни капли воды, или видя, как Труд присаживается на корточки у края будущей ямки и говорит — копать. Всем процессом выкапывания ямки, конечно же, заправляет она. Вручает вторую лопату Унуму, на первую, которую берет Тор, даже не косится, ведь это слишком очевидно, что он ее возьмет. На лице Труд появляется очень сосредоточенное, важное выражение, и в этом Унум не отличается от нее вовсе… Тор просто случайно проваливается. И мыслями, и сами ощущением — волнение, которое жило в нем помимо всех прочих, со вчерашнего утра, испаряется. Вместо него рождается тепло и то самое удовольствие.       Вот они, его дети. Вот и он, дурной куст, за чье здравие Тор будет молиться. Еще есть две лопаты, лейка с водой и… Каждый миг оказывается пронизан непроизнесенным именем Хведрунга, любовью к нему, а ещё чем-то столь общим и важным, чем-то, что пахнет подобно семье. Но, впрочем — семьей и является.       Он сам, его дети да Локи. То мироздание, в котором они вместе становятся Унуму и Труд родителями, является этим. И то мироздание, в котором мир любви выживает… Оно тоже — это, настоящее да реальное.       Копать приходится не столь долго. В какой-то момент Труд вскидывает вверх ладонь, тормозя движения лопат. Она внимательно смотрит на ямку, после смотрит на стоящий чуть левее куст и смотрит на ямку вновь. Тор притворяется, будто не ждёт ее кивка с замершим сердцем. И кивок — случается. Они откладывают лопаты, вместе, в шесть рук, аккуратно снимают обертку из пергаментов с куста, а после Тор с Труд переносят его к ямке. Место следящего занимает Унум, тоже присаживаясь на корточки и между делом раздвигая мягкую землю на дне ямки немного в стороны. Когда куст становится в нее, немного кривя в сторону с непривычки, Унум осторожно ставит его ровнее и держит так, пока Тор вместе с Труд сгребают всю землю назад. Непонятно откуда в этот момент на поляне появляется та самая дева-маг, которая следит за садом. Конечно, после Унум признается: он был слишком занят лейкой и забыл рассказать, что встретил ее на обратном пути и между делом позвал на поляну. Но в моменте для Тора это и правда выглядит, будто волшебство. Или же благословение богов да судьбы, нисходящее на куст? Вместе с собой дева приносит магию, но так ничем и не помогает. Отмахивается разве что, говоря, мол, на этой поляне земли плодороднее, чем во всем саду, если не во всех мирах. И света достаточно, и ветра, и пчелы ее не обходят.       Здесь с легкостью вырастет что угодно. И поле сорняков, и ядовитый плющ, и — куст самых красивых роз дорогой породы.       На вопрос Тора о том, почему вся поляна до сих пор не усеяна сорняками, дева так и не отвечает. Лишь плечами жмет и врать, что об этой поляне постоянно заботятся, не пытается. Здесь могло вырасти что угодно, и поле сорняков, и ядовитый плюш, и роща не менее ядовитых грибов, но ничего из этого само по себе так и не выросло. Другое, правда, не выросло тоже, но — теперь здесь есть куст. Он пахнет розами. Молиться о том, чтобы он прижился, не придется. Уже уходя, дева бросает между делом пару слов о том, что здесь давно стоило что-нибудь посадить.       Тор смотрит вслед то ли ей, то ли этим словам долгий десяток мгновений, пока Унум не тянет его за руку, отвлекая.       Куст ведь ещё надо полить? Со всем, что с ним связано, они втроем справляются незадолго до ужина. Копают ямку, сажают куст, увлажняют почву… Хотелось бы верить, что выходит не столь приметно, — посаженный у края поляны куст, — но его присутствие очевидно бросается в глаза. Тор даже не пытается отойти ко входу на поляну, чтобы опровергнуть это. Он просто сажает куст. Не в одиночку. И со всей смиренной, хрупкой и великой любовью, что в нем есть.       — И когда бутоны распустятся? — глянув на то, как он отставляет лейку в сторону, Труд присаживается рядом с кустом на корточки. Осторожно трогает листья, задевает кончиком пальца один из бутонов, мягко тыкая в него, будто пытаясь пробудить. Это, конечно же, не срабатывает совершенно. Тор почему-то лишь сейчас замечает — на ножках нет шипов. Ни одного. Вероятно, вырастут позже, не так ли?       Или не вырастут вовсе…       Качнув головой, чтобы сбросить прочь и мысль, и волнение в сердце, он откликается честно:       — Да кто их знает… — потому что Тор, вот к примеру, не знает совершенно. Есть множество вещей, в которых он хорош, и ни единая из них не связана с выращиванием цветов. Обернувшись к нему, Труд с Унумом, с грязными руками да лицами перемазанными землей, молча смотрят на него несколько мгновений. Тор выглядит вряд ли хоть немногим лучше. И Труд мелко, развесёло фыркает. Смешок, который вырывает из нее, или же тот, которым ей вторит Унум, они оба оказываются скомканными, но проходит миг, и его дети просто заходятся хохотом. Не засмеяться с ним вместе у Тора не удается, ведь — это уже их семейная традиция. Ужасные косы, ужасная дружба с лошадьми, ужасный стол для Хведрунга, ужасно посаженный куст…       Ужасно проигранная война да ужасно взращенный заново мир любви.       Так ведь и должно, верно? За ужином, уже переодевшиеся и чистые, Труд с Унумом сидят рядом с ним. Пытаются выспросить что-то об отъезде Хведрунга, но Тор почти даже не лжет, говоря — он в общем-то ничего и не знает. Хведрунг, вероятно, привезет большую историю о своем приключении. Хведрунг, вероятно, вернется после ужина.       Получается, правда, совершенно не так. С историей все понятно, и Унуму, и Труд она точно достанется, — они просто не оставят Локи выбора, рассказывать ее или нет, — но к вечеру никто так и не возвращается. Уложив своих детей спать, Тор заглядывает в покои Локи, недолго перетаптывается на пороге пустой спальни. В мирах не существует и единой достойной причины, которая не позволила бы ему лечь спать здесь, но он почему-то все равно уходит к себе. Просыпаться по утру в пустой постели Локи ему совсем не хочется.       В то время как своя постель — непривычна. Тор ворочается добрый шаг луны по небосводу, пытаясь улечься с удобством то на одном боку, то на другом, но обнимать во сне оказывается некого. Локи здесь нет… Естественно, он вернется, но за все прошедшее время такой вечер — без него, — становится будто бы первым. Нет, конечно, была ещё та ночь, которую Тор провел в лесу у костра, когда отправился с троицей воинов да Сиф на охоту, но — в той ночи не было так тихо. И настолько пусто.       Ему так и не удается с удобством улечься на боку. После всех бесплодных попыток он переворачивается на спину, трет сонное лицо ладонью, закидывая руку за голову. Взгляд сам собой утыкается в сумрачный, покрытый свечными отблесками потолок. Сомневаться в том, что Локи своего добьется, в общем-то и не стоило. Не то чтобы Тор сомневался в этом хоть единожды. Но результат — он был таков. Локи приучает его к своим рукам, Локи приручает его, и на пересчет прошедших недель без любого давления собственным присутствием просто вытесняет все прошлое. Омерзение ли, агонию или разочарование, а ещё тут самую, эфемерную и телесную, боль… Теперь каждое его прикосновение, которое Тор чувствует, не болит. Мысль об оскаленных наростах на костях забывается. Они спят вместе, но, впрочем, именно что целуются — вновь, и вновь, и опять. Чем дольше это длится, тем привычнее поцелуи становятся.       Даже тогда, когда от них хочется сбежать прочь со всех ног, Тор не бежит, остается и… Отнюдь не столь сложно доверить Локи свою силу, доверить ему все, что поддерживается гордостью и самоуверенностью, но — как доверить ему хрупкую, внутреннюю дрожь? В том, что у Тора не получается оттолкнуть его ни единожды, существует вся глубина доверия. Согласиться на касания его рук, отдаться им, отдаться всему Локи — пожалуй, если бы Тор ослеп, он доверил бы ему вести себя, куда угодно и куда Локи решит нужным его вести.       Он доверил бы ему себя самого так, как никому другому.       В то время как Локи был тем, кто своего всегда добивается. Разыскивает путь, приходит да забирает желанное. Что ж. Его ведь можно было поздравить теперь? Тор мыслит об этом вовсе без злобы. Лишь вздыхает, молчаливо рассматривая полоток над собственной головой. Конечно, он заснет, просто не сейчас, просто немногим позже, но спать без Локи — становится непривычно. Тор даже не замечает, когда это случается. Он привыкает к его присутствию в постели или же к своему присутствию рядом с ним так сильно, что это становится новой данностью его жизни. Каким бы легким или трудным ни был прошедший день, вечером он ляжет в постель, повернется на бок и почувствует, как Локи прижимается к его груди, продвинувшись впритык. Еще они будут целоваться и… В бедренной мышце сама собой появляется краткая дрожь, звуча без слов, но многозначительно — догадываться, что должно последовать за поцелуями, не имеет смысла. Это очевидно. Это в общем-то происходит уже.       Не вечерами, правда. Нет-нет, отнюдь не среди тьмы ночи, но по утрам, проснувшись раньше Локи или же проснувшись от его прикосновений, Тор встречает его заспанный взгляд, Тор встречает его просто, а следом случается поцелуй — в каждом из них Локи ничуть не отличается от себя прошлого. Медлительные движения рта, ласковые руки, неспешно наполняющиеся жаром желания… Он ведь на самом деле тот ещё смутьян. Да-да, смута — это именно то, что он приносит с собой так или иначе. То есть хаос, то есть бардак и неразбериха. Не поддаться ему в первые мгновения оказывается невозможно, потому что он заполняет собой все, потому что Тор чувствует, чувствует, чувствует — как в движениях Локи появляется этот жар, как он выдыхает и проглатывает еле слышные стоны один за другим.       Тор разделяет, не властвуя, но ровно до момента — в котором не чувствует, как в паху сладко скручивает возбуждением. Это ощущение оказывается разрушительным из раза в раз, в каждом утре из тех, последних, где Локи правит собственным, заразительным хаосом. Ещё это ощущение приводит за собой воспоминание. Единственное, жестокое и отвратительное настолько, что любое удовольствие оказывается смято подобно листу пергамента мгновенно. Не успевшие высохнуть чернила размазываются. Теряются слова, смыслы и удовольствие — оно вытесняется прочь с такой же легкостью, с какой Локи обычно приводит его к Тору за руку. Шум биения сердца, стоящий в ушах, раздвигается, будто оконные гардины, и слух разбивается вдребезги от звука снимаемых Хульгой сапог. Перед закрытыми, зажмуренными глазами появляется ткань ее платья. И та самая юбка, что поднимается, поднимается, поднимается… Ощутить возбуждение телом не получается, сознание же отрекается от него, чтобы не позволить любому проблеску удовольствия соприкоснуться с памятью об уродливом прошлом.       Замедлив поцелуй, Тор отстраняется, шепчет сипло, что ему пора идти, а после уходит прочь, на самом деле сбегая и от Локи, и из той постели, что принадлежит в общем-то им обоим.       Не чувствовать возможности ответить Локи собственным желанием оказывается из раза в раз так же унизительно, как оставлять его, разгоряченного и жаждущего, в одиночестве.       Все то, что должно бы последовать за поцелуями… Страшен будет тот день, когда Локи призовет его к ответу или решит задать вопрос, но это день не сегодняшний. Вчерашним он не был тоже. Когда Тор сбегает прочь из их постели в первый раз, он не появляется в царском кабинете до самого вечера. Уходит из Золотого дворца, уходит с его территории и по случайности разыскивает себя в лавке у Бальдра: Тюр успевает поделиться с ним деревянной заготовкой и небольшим ножиком. Они ведут беседу о прошлом, о тех временах, когда Тора ещё не было, а Один ещё не успел растерять баланс собственной сути. Хорошие ведь были времена? Тор так и не признается никому, что разговор просто не запоминает. Из деревянного бруска вырезает змейку — с нижним кольцом тела, что стоит теперь на его столе в царском кабинете, и высоко поднятой головой.       Эта змейка не раскрывает пасть и ядом не плюется.       Локи ни единожды не произносит вслух — для столь взрослого и сильного мужа, подобного Тору, тот факт, что он не может почувствовать физическое возбуждение, является унизительным.       Только ведь это не значит, что Локи не думает так, верно? Ничего не меняется. На их поляне в дворцовом саду не вырастает ни сорняк, ни ядовитый плющ. Мир любви не рушится. Насмешливого оскала, того самого, причиняющего боль, в улыбках Локи не появляется. Тор, впрочем, ждёт этот оскал так же, как соглашается, соглашается, соглашается… Отдаться рукам Локи. Отдать ему себя. И доверить — всё то, что не содержит в себе ни гордости, ни давней мощи.       В нем остается лишь хрупкость.       Локи обращается с ней, как и с любой другой — бережно, бережно, бережно.       Теперь они спят вместе. Теперь они целуются. Тор соглашается вновь да вновь, не чувствуя, что это все является его заслугой. И страшен будет тот день, в котором Локи спросит с него… Отсюда нет выхода. Пусть сходит омерзение, пусть сходит боль и пусть даже большое зло в Асгарде больше живет, а Хульга мертва, Тор не знает, что ему должно сделать или же что бы он сделать мог, чтобы просто не вспоминать вновь и опять — тот самый звук снимаемых сапог да шорох юбки чужого платья. Ровно так, как в прошлом с замершим в страхе сердцем ждал поцелуя, теперь ждёт того страшного дня, в котором Локи — спросит.       А у Тора — больше ничего и нет. Есть, конечно же, многое, чрезвычайно многое, но ощущается происходящее ровно так. От него, гордого, яркого и мощного, не останется ничего, кроме уязвимости.       И все же Локи продолжат его любить? Именно так. Среди дня улыбается ему искренне и по-разному, но без любого проблеска злобливой насмешки. Новым вечером целует нежно, а по утрам жмется жарко, возбужденно. Если он дает Тору время, то однажды время точно закончится, но — ничто из происходящего не выглядит так. Локи не смотрит на него, словно чего-то ждёт. Он возвращается, возвращается, возвращается к жизни, и он жив, он сыт, он больше не обнимает Тора, будто продрогши, и он в полном порядке.       Временами, глядя на него такого, Тор чувствует, как под коленями слабеет и тянет желанием на те колени просто опуститься, ведь… Как Локи удается это? Вся та жестокость, которую Тор приносит ему, — и в этой жизни, и в прошлых, — все те клятвы и обещания ему, которые у Тора не получается выполнить, а ещё проигранная война, и он ведь видит собственными глазами, как Локи медленно умирает от его дел, он видит это где-то в прошлом, но — Локи жив. В его лице, в звуке его голоса или же в звуке его смеха, в нем самом — не остается будто бы ни следа от всего пережитого.       Временами, думая об этом и чувствуя внутри собственного тела всю эту силу, принадлежащую Локи, Тору и правда хочется опуститься перед ним на колени так, будто бы этого хватит, чтобы рассказать об всей его любви и обо всем восхищении.       Медленно, тяжко вздохнув, он вновь тянется ладонью к лицу, трет слипающиеся глаза. Ждать Локи бессмысленно, потому как он может вернуться и среди глубокой ночи, и поздним утром. Тор в общем-то и не ждёт. Его сознание заполняется мыслями настолько, что ощущается переполненным. Одна из мыслей юркой искрой приносит предложение — если он попробует сам, без присутствия Локи, окажется ли проще? Ему не хочется. Привычное, телесное возбуждение сплетается, что с Локи, что с кошмарами прошлого, неразрывно. Тор, конечно, пытается потянуться рукой к белью, — в жалкой надежде на то, что это даст результат, что это поможет ему избежать очередного утреннего унижения, — но ладонь сжимается в кулак и просто опадает поверх его живота, будто камень на дно колодца.       Ему вспоминается злобный оскал Хульги. А ещё ее речи, в которых она вновь, и вновь, и вновь зовёт его трусом… Дернув головой, Тор морщится, передергивает плечами и просто вздыхает вновь.       Весь он принадлежит рукам Локи теперь. В них его мир, его покой и его спасение, но они же приносят хаос опять да опять. Пожалуй, страшен будет отнюдь не тот день, в котором Локи решит спросить с него, а тот, в котором Тор от его рук отшатнется и действительно станет трусом — отказавшимся от доверия к нему.       Или же к его рукам.       В какой миг сон все же забирает его себе, заметить у Тора не получается. Да и сон тот вряд ли походит на себя больше, чем на зыбкую дрему. Сквозь прикрытые веки Тору видится свечное пламя, а ещё родная, любимая улыбка… Вернется ли Локи хотя бы к утру? Он вернется — в любом случае. Он на самом деле всегда возвращается. Приходит бесшумным шагом, тихо стаскивает одежды, сбрасывая их на кресло или на пол, а после забирается на перину — откликнувшись на его движение перина исходит дрожью. Это случается ещё среди ночи, но Тор не просыпается. Дрема, более вязкая, чем любой крепкий сон, отказывается выпускать его прочь, и все же он подслеповато переворачивается на бок, следуя, следуя, следуя за привидевшимся ощущением чужого возвращения.       Ощущение оказывается правдой. Локи пробирается под простынь, подползает ближе и со вздохом трется щекой о его грудь. Будто бы даже целует, но Тор не уделяет внимания — вместо этого обнимает его да подтыкает ему простынь со спины, сохраняя тепло. Возвращается ли Локи под утро и насколько рано? С его возвращением приходит тот самый крепкий сон без сновидений и тяжелых, напуганных мыслей.       С его возвращением приходит покой… Тот самый, который был столь желанен и который Тор вовсе уже не рассчитывал обрести хоть когда-нибудь. Ни после проигранной войны, ни после войны просто. Не на руинах — всего мира любви.       Утро приходит привычно. За весь остаток ночи, каким бы большим или малым он ни был, Тор не просыпается ни единожды. Лишь чувствует временами, как ворочается под его рукой вернувшийся Локи. Разыграть удивление перед лицом истории о пауках Етунхейма, конечно, не получится. Но, впрочем, и сама мысль о притворстве — она забывается. Его утро пахнет розами, чей запах впитывается и в поверхность мебели, и даже в стены. А ещё звучит бесшумными, мягкими прикосновениями Локи. Он просыпается раньше так, будто не пришел в середине ночи. Мягко гладит Тора по груди самыми кончиками пальцев — напротив сердца. Как говорит Труд, Локи и так знает, что оно принадлежит ему… Но? Подслеповато моргнув, Тор комкает широкий зевок движением губ, тянется ладонью к лицу, чтобы протереть глаза. Произносит негромко:       — Все в порядке? Я не услышал, как ты вернулся, — вместо приветствия, вместо любого иного вопроса о делах, делах, делах каждого из миров, лишь вопрос — все ли в порядке? Не с Етунхеймом. На Гейрреда в общем и целом тоже плевать. На пауков, на снега, на чужое процветание… Локи возвращается, а ещё просыпается первым, и он жив, он, конечно же, жив, но первым делом Тор все равно спрашивает, не пострадал ли он, потому как, пробираясь к нему под руку в ночи, Локи остается тихим, молчаливым.       Сейчас смешливо, мягко фыркает, прежде чем говорит:       — Надо же… Даже не заметил, как кто-то пробрался в твою постель, — и вот он весь — смутьян, повелитель хаоса, а ещё истинное воплощение несносности. Закатив глаза под навесом ладони, Тор поджимает губы, уже тянется руку прочь и смотрит прямо на Локи. Тот, разнеженный и словно не заспанный, смеётся и глазами, и уголками губ. Даже на локте немного приподнимается, чтобы с наигранным осуждением качнуть головой. Издевается ведь, не иначе. В ответ на его издевку Тор говорит:       — Заметил. Но не услышал, — потому как не было слов, потому как Локи пробрался к нему под руку тихо и так же тихо уснул, потому как Тору было важно и сейчас, и всегда — знать, что он в порядке. Перед лицом прямого ответа Локи лишь глаза закатывает. Его взгляд тут же сбегает прочь, принимая поражение. Тор усмехается. Потянувшись к нему вновь, выглаживает ладонью нагое плечо, обнимает Локи за щеку. И спрашивает: — Что случилось?       Да-да, конечно, он знает. Какие-то громадные пауки, какая-то беспомощность етунов, а ещё, вероятно, очередные проблемы с Гейрредом, но — общей картины у него нет. Локи просто вздыхает. И, лениво плюхнувшись на спину, на соседнюю подушку, говорит:       — Те маги, которых мы отправили в Етунхейм для помощи Гейрреду, они нашли в пещерах какую-то стаю пауков с парализующим ядом и случайно пробудили их. Пришлось разбираться, — стоит Локи двинуться, как ладонь Тора сама собой опадает ему на грудь. Под кончиками пальцев движется грудная мышца, когда Локи лениво потягивается. Так ли давно он проснулся? Тор бы и перевел взгляд к собственной руке, но смотрит лишь на него. Пауки — оказываются ядовитыми. Помимо того, что являются громадными, они оказываются ещё и… Будучи необходимым злом, Гейрред явно просто остается представителем своего мира. Прочесав волосы пальцами, Локи добавляет со вздохом: — Многих ранили…       Голову в сторону Тора поворачивает сам. Но смотрит без тяжести всех тех потерь, которых удается избежать. Независимо от того, как быстро завершается битва, скорее всего Локи приходится остаться в етунхеймском замке еще на какое-то время, чтобы помочь с лечением. Но так или иначе — битва могла бы быть короче. Помедлив в легком сомнении, стоит ли говорить это вслух, Тор все же произносит:       — Я мог бы помочь разобраться быстрее, — его голос звучит мягко и совсем без укора, пока ладонь тянется выше. Пробежав кончиками пальцев по ключицам Локи, Тор осторожно почесывает его под подбородком, будто щенка. Локи закатывает глаза ему в ответ все равно. Только в уголках его губ подрагивает мягкая улыбка, когда он смотрит вновь, когда прищуривается так, будто бы вот-вот произнесет — он видел Лию или же видел ее иллюзию вчера там, в Етунхейме. И, конечно, он знал, кто Лию послал на разведку. Стоило ли оправдываться тем, что Тор определенно точно не собирался сломя голову нестись следом за Локи? Даже если бы Тор стал — Локи бы поверил ему вряд ли. Вот как смеются его глаза сейчас. Яркие, живые и столь насыщенные изумрудным цветом, Тор засматривается в них, случайно теряя тот миг, когда Локи уже говорит:       — С меня хватило и пострадавшего самолюбия Гейрреда из-за того, что его отравили и ему потребовалась моя помощь. Твой приход сделал бы его совсем невыносимым… — ох, ну, конечно. Его величество главная етунхеймская заноза в заднице. И мудень, и сморчок одновременно. Пожалуй, пройдет немного времени и главным его званием станет имя с тяжелым вздохом принятого под опеку подкидыша. Вредного такого, горделивого и очень обидчивого. Медленно, тяжело вздохнув, Тор просто качает головой. Поглаживает Локи под подбородком и по шее, вновь задевает пальцами его щеку. К прикосновению Локи ластится, будто мирный, влюбленный зверь. Шепчет чуть тише, уходя прочь с территорий любых мировых дел: — Как прошел день?       Что ж. К собственному уважению, Тор даже не вздрагивает. Больше того — он и взгляда не отводит. Как прошел его день? Прелестно. Его дочь сказала ему, что его сердце ведет себя глупо, а ещё над ним знатно посмеялась Лия. Он успел выяснить, что на их с Локи поляне может вырасти что угодно. Он немного покопался в земле. Ах, и, к слову, в его спальне пахнет розами так, что не заметить этот запах буквально невозможно.       Локи про запах, конечно, не спрашивает. И Тор, следуя, следуя, следуя за его спокойствием собственным, лживым, говорит:       — Ничего необычного. Посадил вместе с Унум и Труд пару-тройку цветов в саду, — он хочет даже сказать, что помог им, но решает не завираться так уж сильно. Чьи были те цветы, впрочем, не рассказывает. Вообще-то — это был громадный такой куст. Они вместе, втроем, копали для него ямку, вместе сажали его, вместе поливали и вместе же успели вымазаться в грязи… У Локи во взгляде не появляется того самого, хитрого и всезнающего, блеска. Даже если он замечает вранье, ни о чем не спрашивает. Без его вопросов Тор сможет жить ещё какое-то малое время — до момента, пока Лия не принесет Локи очередную весть, в этот раз о кусте. Но так ли всё это страшно? Определённо бывают вещи и пострашнее. Немного помедлив, Тор приподнимается на локте и добавляет: — И, к слову, они знают, где ты был, и уже ждут от тебя историю о новом приключении.       Унум и Труд, вот о ком он говорит. Не о кусте. Уже даже не о цветах и определенно не о том, что он бы этими дурными розами засадил весь Асгард от края до края, если бы только знал, что Локи они действительно нравятся… Мягко рассмеявшись, Локи качает головой. Откликается:       — Похоже, их ждет увлекательная история, — иначе теперь уже получится вряд ли. Узнав, что он вернулся, Труд с Унумом точно позовут его на завтрак, чтобы послушать о произошедшем в Етунхейме, а вечером заставят его пересказать все приключение вновь и засыпят его вопросами. Быть может, Тор даже зайдёт послушать Локи по второму кругу? Ему хочется добавить ещё что-то, но мысль зацикливается вокруг дурного куста роз, а у Локи еле заметно меняется взгляд. Тор знает, что это значит, Тор давно уже знает, к чему все идет, и в первое мгновение привычно не вздрагивает. Подняв руку, Локи опускает ладонь на его плечо, скользит прикосновением до шеи. Его взгляд опускается к губам Тора, а после вновь вскидывается — к глазам. С немым, молчаливым вопросом.       Оттолкнуть его сейчас на самом деле так же просто, как отказаться, отвернуться и уйти прочь, но ничто из этого не является возможным именно для Тора. Выбросить кольцо прочь ведь тоже было необычайно просто? Приняв его, Тор так и не снимает его ни единожды. Оно сидит на его пальце, будто влитое изо дня в день, из недели в неделю. Здесь и сейчас — он просто тянется к Локи прежде, чем тот успевает тронуть его затылок ладонью и потянуть на себя. Он склоняется, задевает кончиком носа его щеку в мирной ласке, а после целует. Локи откликается на прикосновение не столько губами, сколько всем телом. Выглаживает Тору спину вдоль правой лопатки, другой ладонью уже касается голого бока. В его руках существует покой, столь же бессмертный, как и тот жар, что рождается в них, делая прикосновения настойчивее… Как с этим жить? В одиночку не придется точно, потому как ещё больше месяца назад Локи говорит — им с этим жить. А сейчас тянется в ответ, безуспешно пытается приподняться на постели. Поцелуй приносит одномоментное, растягивающееся отвлечение от мыслей, от переживаний, от всего того, лишнего и безнадобного, что находит для себя место у Тора внутри. И Тор целует. Медленными движениями губ, будто в попытке распробовать вновь, в который только раз. Это ведь Локи, обычный и слишком родной — и бояться ведь вовсе нечего? Он есть спасение и он же есть самый великий страх. Его ли руки, его ли дыхание, каждое ли движение его тела… Тор чувствует, как у затылка дразнит дрожью от теплого прикосновения ладони Локи, но предлагать что-либо не приходится.       Все то, что он не может предложить, все то, чего у него для Локи нет, тот заберет себе сам.       Впрочем — лишь до момента, пока Тор не сбежит вновь… Он может сбежать уже. Он мог бы сбежать еще мгновения назад. Но сейчас остается так же, как и в каждом прошедшем утре. Пока это будет выносимо, он будет здесь, ведь так? Его ладонь соскальзывает с щеки Локи. Тор нежно гладит его по шее костяшками пальцев, спускается ими по ключицам к груди. Под прикосновение Локи подставляется ещё за мгновения до. Он поводит плечам, сладко хватает Тора за бок, а ещё выдыхает. Движение его приоткрывшихся губ за приглашение счесть не получается, потому как все, что есть, является — приглашением.       Локи возвращается в Асгард, Локи остается, остается, остается здесь… И теперь они правят вместе. И теперь они вместе растят детей, а ещё вместе спят. Да к тому же — целуются. Только почувствовав, как приоткрывается рот Локи, Тор задевает его губы языком и проскальзывает им внутрь, пока соски Локи твердеют под его ладонью. Чувствительный, ласковый и столь жаркий, глубоко внутри, он тянется навстречу, и Тор просто укладывается назад на постель. Разорваться поцелуй сейчас ощущается чем-то немыслимым — лишь пока. Все выносимое, все то, что возможно для разрешения, будет существовать — до определенного момента. У Тора не получится произнести вслух, что на самом деле он скучает, на самом деле ему и вкусно, и хорошо, потому что они не говорят. Говорить здесь не о чем, не о чем, не о чем. И Локи — не спрашивает. Стоит ему опуститься на постель, как он подползает ближе, обшаривает грудь и плечи Тора собственными руками. С каждым мгновением в них, в движениях его рук, появляется все больше того самого жара, который точно стоило бы именовать голодом. У затылка дразнит еле ощутимым прикосновением ногтей, которое порождает и мурашки, и слабую, но столь отчетливую дрожь.  В отместку, но не ради мести, Тор несильно оттягивает его сосок, выглаживает его, затвердевший, пальцами, а ещё толкается в рот Локи языком вновь, с резвой, позабытой настойчивостью. Локи вздрагивает. Горбится, словно пытаясь избежать прикосновения к чувствительной груди, но бедрами жмется ближе. Он закидывает на Тора ногу, обнимает его голенью за бедро крепче и сам же еле слышно стонет, сплетаясь с его языком.       От этого звука, негромкого, столь сладкого и переполненного удовольствием, Тор вздрагивает, мягко сжимает в ладони крепкую грудь Локи. И, помедлив лишь немного, тянется рукой ниже, выглаживает его бок, чувствуя, как под прикосновением напрягаются мышцы, а после натыкается на край белья у поясницы. Под простыней и всеми уложенными на нее шкурами Локи горячий, плавкий, словно текучее золото. В каждом его движении, ответном и жарком, не остается ни следа расслабленной заспанности. Он хватает Тора за плечо крепче, наваливается на него и всем собственным весом, и возбуждением, а ещё толкается наглым движением языка в его рот. И Тор чувствует, чувствует, чувствует, как чужой жар покрывает его кожу — под нее не просачивается. Стоит ему поддеть бельевой край кончиками пальцев, как в ушах сам собой появляется несуществующий звук шороха, тот самый звук, что остается в далеком прошлом…       Шорох юбки Хульги.       Тор просто вздрагивает. Будто пытаясь удержаться, прижимает ладонь к пояснице Локи крепче, а еще отстраняется. Торопливое дыхание или же торопливый бег его собственного сердца, ничто из этого не оказывается достаточно громким. Он зажмуривается, не желая видеть перед своими глазами ничего из того, что не имеет смысла обсуждать, и, конечно же, чувствует, как замирает Локи. Возбужденный, распаленный и жаркий, он разве что мягко гладит Тора по плечу. До того, как Тор уже собирается потянуться к нему, чтобы поцеловать в лоб и прошептать, что ему нужно идти, Локи шепчет сам:       — Вновь сбежишь? — он не звучит так, будто бы злится или же насмехается. Но он говорит и его словом является правда. Вот, что Тор делает вновь и вновь все прошедшие утра. Вот, что происходит. Только ведь на самом деле Тор очень нужно идти, это является необходимостью, а все же — куда? Сбежать из спальни Локи в свою не получится, потому что Тор уже здесь. И в эту ловушку загоняет себя сам ещё в прошедшей ночи, когда решает не ложиться в постель Локи.       В общем и целом, что тут, что там — теперь это их постель.       Но бежать ему все равно некуда.       И Локи не звучит ни зло, ни насмешливо. Тор просто слышит легкую, столь ранящую его печаль в звуке родного голоса. Глаза открывает через силу. Промаргивается, боясь увидеть перед собой то лицо, что мертво уже месяцы как. Видит по итогу лишь Локи. Его раскрасневшийся рот, его блестящие возбуждением, еле заметно грустные глаза. Он пытается улыбнуться Тору, но улыбка не получается ни широкой, ни достаточно искренней. Тор же шепчет:       — Локи, я… — здесь не о чем говорить, потому что он не знает, как об этом говорить. Ему должно было быть всесильным и могучим победителем. Ему должно было нести впереди себя и гордость, и силу, и временами — ярость. Но война проиграна, но разрушения, оставшиеся после ее шествия, все еще здесь, и всем, что остается от Тора, становится хрупкая уязвимость да беспомощность. Локи ведь любит его, такого? Именно так. По-другому не получается. Тор замирает весь, Тор не договаривает, а ещё смотрит ему в глаза, чувствуя, как изнутри ворочается унизительное переживание — Локи возбужден. Пусть почти успевает отдышаться, пусть не пытается подмять его под себя насильно, но он все еще возбужден, и в том, чтобы прикасаться к нему такому, удовольствие существует так же, как и все прошлое, с которым Тор вовсе не знает, что делать… Тогда ему приходится согласиться на то, дел с чем он иметь не желает. Сейчас — Локи просто продолжает, и продолжает, и продолжает мягко гладить его ладонью по плечу. Он, конечно же, отпустит его. Пока Тор не желает уходить так же, как нуждается в том, чтобы бежать смоля голову… Локи есть его спасение. И Локи же есть его страх, потому как даже сейчас обращает его лишь более хрупким, чем было до. Глядя на него и чувствуя, как брови беспомощно хмурятся, Тор шепчет: — Я не смогу ответить тебе.       Его разум поражен воспоминаниями прошлого. Его тело заражено проклятьем, что позволяет ему начать, не позволяя ни продолжить, ни остаться, ни… Теперь они спят вместе — сексом не занимаются. Но ведь Тор бы хотел? Все, чего ему хочется, так это позабыть, позабыть, позабыть ту злую, жестокую ночь. Видеть Локи, чувствовать, как он подрагивает в его руках, а ещё слышать, как он шепчет в бреду удовольствия что угодно — оно всё равно будет звучать будто признание в любви. Потому что так звучат его прикосновения, так звучат его поцелуи, таков он весь, и Тор остается подле него утрами вновь да вновь, урывая крохи собственного удовольствия. Ровно до — момента.       Вздохнув, Локи мягко улыбается ему. Уголкам его губ не достается печали, потому как вся она в его глазах. В них в общем-то нет ничего, кроме любви да печали. Ни злости. Ни осуждения. Ни насмешки? Потянув ладонь прочь от его плеча, Локи говорит негромко:       — Если ты хочешь уйти, я не буду тебя держать, сам знаешь, — его ладонь обнимает Тора за щеку. Большой палец выглаживает крыло носа и скулу. Конечно же — он отпустит Тора. Конечно же — он не станет его удерживать. Пока Тор на самом деле не желает уходить так же, как не чувствует возможности справиться ни с острыми, ранящими воспоминаниями, ни с унижением. Помедлив, Локи шепчет много тише: — Но я бы хотел, чтобы ты остался. Я соскучился по тебе.       Тор просто отводит взгляд прочь. Задевает им пару давно потухших свечей, стоящих в высоком подсвечнике у Локи за спиной. Задевает им и стены, и занавешенный проем окна. Рассвет уже пришел, и весь темный сумрак спальни давно обратился сизым, слишком светлым. А, впрочем — скоро ведь и совет, и пробуждение Унума с Труд, и завтрак? Достойных отговорок не существует. В грудине тянет тоскливой, хрупкой болью, потому что Локи уже признается — ему не хватает. Вряд ли удовольствия, вряд ли поцелуев, но все же именно Тора.       Смиренно прикрыв глаза, Тор кивает. Вздыхает тяжко. Остаться с ним, чтобы принести ему удовольствие, или же сбежать, чтобы спастись от собственного унижения? Спасения нет. Следы унижения останутся все равно ещё на какое-то время будущего дня. Но сам Локи — спасением является. Первым, правда, к Тору не тянется. И от этой бережности, что он несет с собой, от всего этого покоя, ни единое больное чувство не уходит прочь, лишь истончаясь. Тор открывает глаза, Тор проводит ладонью вдоль его спины, самыми кончиками дрожащих пальцев выглаживая его позвонки. Шорох юбки Хульги остается фоновым шумом в его ушах, но все же — он тянется к Локи вновь. Целует его осторожно не ради него даже, лишь ради себя самого. Губы вздрагивают краткой судорогой. И на какой-то жалкий миг ему правда кажется, что Локи не ответить, что Локи его всего презирает, но…       Локи просто жмется ближе и бедрами, и грудью, и всем собой, а ещё отвечает на поцелуй. Он вздрагивает жарко и будто осторожно. Так выглядит — вся его бережность, вся его забота и все-таки… Любовь, да? Оставаться сильным просто и оставаться сильным для него. Быть достойным его. Быть могучим, великим и умным. Соответствовать — ему. От всего этого Тор явно уходит даже дальше, чем мог бы уйти прочь от Золотого дворца, но Локи касается его так, словно ничего не изменилось. Встать бы перед ним, опуститься на колено, склонить голову — никто не станет ее, дурную, рубить. Локи лишь выглаживает его по затылку вновь, зарывается пальцами в короткие пряди волос, а ещё и правда гладит по голове прямо сейчас, прямо здесь.       Он есть великий страх — он же является великим спасением. Без возможности изгнать прочь фоновый шум из собственных мыслей, Тор целует, целует, целует его. Вылизывает его губы, вновь толкается языком ему в рот так, будто они начинают заново. Что-то определённо и все поголовно? Его ладонь проходится по спине Локи опять, спускается к пояснице, но старый путь оказывается невозможен, и потому Тор накрывается его ягодицы поверх ткани белья. Сжимает одну в ладони, чувствуя, как Локи заходится дрожью ему в ответ. На краткий миг сознание вспыхивает одним из воспоминаний, что принадлежат лишь им, но миг завершается быстро. Тор не успевает ни рассмотреть, ни ухватить воспоминание за хвост. Только среди его головы разносится эхо заведенного, жаркого шепота Локи...       Сейчас его нет. Здесь да сейчас Локи просто ведет ладонью по его груди, обводит кончиками пальцев пупок. Руки у него теплые, весь он такой, теплый, изнеженный и на самом деле жаркий, но от прикосновения к своему члену Тор вздрагивает все равно. Хмурится болезненно. Боль, конечно, не физическая. У него болит и гордость, и сердечная мышца, и весь он, столь ужасающе хрупкий — Локи ему спасение, потому как без него было бы не выжить.       Удается ли выжить с ним? Тор чувствует, как Локи мягко пробирается ладонью под его белье, чувствует даже прикосновение к своему члену, но оно оказывается пустым. Локи, правда, руку не отдергивает. Лениво, разгоряченно урчит Тору в губы, обнимая его член ладонью и выглаживая вдоль ствола. Тор чувствует облегчение, значительное, столь важное, отчего-то лишь сейчас. Не среди прошлых рассветов, не в каждом из прошедших вечеров… И до этого утра ведь было очевидно, что Локи не смеётся над ним, но все-таки именно сейчас становится очевидно — то унижение, которое Тор чувствует, одностороннее.       А Локи просто любит его.       Проходит отнюдь не так много времени, когда Тор чувствует, как лежащая на его плече рука оборачивается к нему и давлением, и силой. Но все же — приглашением или предложением? Мягкие прикосновения ладони к члену не приносят никому ничего, но Локи все равно перекатывает его на спину, а после заползает сверху. Он тяжелый столь привычно, любимо, что Тор лишь вздыхает, разрывая поцелуй ни на мгновения. Воздуха не хватает. Нужды в нем — не оказывается. Потому что Локи уже выцеловывает его подбородок и щеку, уже тянется за поцелуем вновь, и Тор отвечает ему, чувствуя, как Локи крепче стискивает коленями его бока. Белье пропадает прочь из-под ладони Тора. Его собственное — остается.       Локи — знает всё обо всем.       И все равно остается спасением, потому что они не говорят, не говорят, не говорят обо всем том, о чем говорить бессмысленно. Тору сказать нечего. Тор этого разговора боится, пожалуй, даже больше, чем любых поцелуев или унижения при столкновении с возбужденным, жарким Локи. И больше, чем зудящего в ушах шороха чужой юбки? Шорох остается фоном. Тор просто целует Локи, просто выглаживает уже обеими ладонями его спину и бока. Так, как, вероятно, Локи хочется — не касается.       И все равно в его движениях не оказывается торопливости. Чем быстрее все это закончится, тем быстрее станет легче, но Тор, будто ослепший зверь, бредет на эфемерную смерть, не пытаясь ни подвести Локи к оргазму, ни избавиться от него поскорее. Пока он сможет выносить происходящее… Будто откликнувшись на его мысль, Локи неожиданно разрывает поцелуй, а после тянется прочь. Мягко похлопав Тора по бедру за собой, заставляет его согнуть ноги, чтобы с удобством откинуться на них спиной.       Он выглядит — восхитительно. Зацелованный и растрепанный, с потемневшими от возбуждения глазами. Его колени разъезжаются немного в стороны, когда он сжимает собственный член. Пытаясь отдышаться, Тор смотрит лишь ему в глаза, и наперекор быстрым вдохам вдыхает лишь глубже, пока его взгляд касается, трогает, будто бы метит — и алеющую шею, и грудь с напряженными сосками. Тронуть бы их по-другому, его всего тронуть бы иначе, с голодом, голодом, голодом, но единая же мысль об этом заставляет Тора резво отвести уязвленный взгляд в сторону.       Он почти жаждет — это самое «почти» становится и поперек горла, и поперек сердца. Оно является унижением. На обратной стороне его глаз ему видит злобный оскал Хульги, а ещё насмешка — над его согласием, над его страданием, над ним всем. Чуть крепче сжав в ладонях бедра Локи, будто пытаясь возвратиться в настоящее вновь, Тор так и не возвращает взгляда. Локи шепчет с легкой, еле заметной дрожью:       — Хотя бы смотри на меня, а то это будет совсем унизительно… — та дрожь, что звучит в его голосе, не является ни возбуждением, ни удовольствием. Она хрупкая. А ещё — болезненная. Тор перебрасывает собственный взгляд к лицу Локи тут же, в момент, и уже говорит:       — Я… — но собственными же словами давится. Ему не ново чувствовать унижение в подобные утра, но Локи, столь восхитительный, распаленный и жаркий — почему чувствует себя так же? Он взволнован. Прямо сейчас, глядя Тору в глаза с этим беспомощным проблеском уязвимости. Прямо здесь и сейчас, сидя на нем, покорив его сердце и его разум до основания, покорив его всего… Думает ли о том, что Тор не желает смотреть на него? Тор желает — лишь его. Ровно так же, как хочет позабыть, позабыть, позабыть. Прикрыв рот, он вздыхает, мягко, в попытке рассказать обо всем, о чем сказать не получится, гладит Локи по бедру, и произносит: — Хорошо, — быть может, он не сможет спасти себя, быть может, он не сможет помочь себе никогда, но, если ему достаточно просто на Локи смотреть, чтобы спасти его — Тор будет смотреть. И смотрит. Улыбается ему слабо, почти виновато. Встречает ответный кивок, видя, как Локи встряхивает головой и обнимает свой член ладонью вновь. Он все еще напряжен, прямой и твердый, с влажной от предсемени головкой, и Тор опускает взгляд к нему, по пути выглаживая и шею, и грудь, и живот Локи. Под его взглядом тот ерзает, вздыхает вновь, а ещё неспешно ведет кулаком вдоль ствола. Подняв глаза к его лицу, Тор видит, как Локи прихватывает зубами нижнюю губу. И ведь смотрит тоже, но нравится ли ему то, что он видит? Именно так. Сегодня, вчера — всегда. Ощутив, как изнутри что-то хрупкое бьется, разбивается о кости хребта, Тор шепчет по случайности: — Это ведь ты, да?       Это ошибка. Они не говорят. Они не обсуждают, потому что обсуждать нечего и потому что ничего — не было, не было, не было. Но от того, что Тор повторяет это мысленно вновь да вновь, легче не становится. Все спасение хранится — в молчании да у Локи в руках. Оно длится из недели в неделю.       Прямо сейчас Тор просто разрушает его, оказавшись не в силах выдержать само ощущение… Что-то бьется. Что-то внутри разбивается в дребезги. А Локи замирает. На жалкое, но столь значимое мгновение он останавливается в собственных движениях. Следом — кивает. И говорит негромко:       — Боюсь тебя радовать, но вряд ли твоя постель когда-нибудь увидит ещё кого-то. Кроме меня, — в его голосе не звучит привычного флиртующего смешка так же, как злобливого не оказывается в прикосновении ладони, когда Локи опускает ее поверх той, что принадлежит Тору. За руку его, правда, не берет. Вместо этого тянет его ладонь выше по своему бедру, к тазовой кости или же к тому, чем она является теперь… Метка ведь? Это была просто случайность, но теперь у Локи на бедре вмятина, а тазовая кость ощущается собственным осколком, выступающим под кожей с одной стороны чуть больше, чем с другой. Всю собственную хромоту Локи прячет, прячет, прячет, прячет, но — в их постели иллюзии не живут так же, как большое зло не живет в Асгарде.       А Тор ведь и не замечает даже… Это ранение, вечное в своем отпечатке, становится для него давно уже слишком привычным и любимым ничуть не меньше, чем весь Локи. Сейчас — оно просто оказывается под ладонью. И Локи улыбается ему с осторожностью, Локи улыбается ему так нежно, смиренно, а ещё смотрит и любовью, и тем самым сочувствием, о котором они никогда, никогда, никогда не будут говорить. Все то, что разбилось миг назад, обращается пеплом, и мирный, прохладный етунхеймский ветер уносит его прочь. По велению слов, по велению прикосновения — Локи ведь боится радовать его? Тору не нужен кто-то, кроме него. Тору в общем-то нужен лишь он. Так было в прошлом, так есть и сейчас, а ещё — Хульга мертва. Ее больше нет. Все то, что было подле нее, никогда уже не повторится вновь, и никогда, никогда, никогда Локи не станет ни требовать от него согласия насильно, ни причинять ему вред.       Если Тор пожелает уйти, он отпустит его.       Но Тор не желает уходить от него никогда.       Медленно, глубоко вдохнув, он бормочет:       — Это очень грозно звучит… — и ответная улыбка выходит кривовато, пускай даже искренне. На привычный флирт не хватает то ли сил, то ли волнения интонации. А Локи фыркает. Тоже криво, но честно, будто бы весело. Качнув головой, откликается:       — Ты так думаешь? — Тор просто засматривается на то, как пара черных прядей выглаживают его плечо. Тор смотрит и мыслит — на этом светлом плече вообще-то должны быть следы его губ. И тот вопрос, которому недостает скепсиса, должен звучать ему на ухо. А фоновый, заселивший сознание шорох чужой юбки… Как она выглядела? Тор не помнит этого уже слишком давно. И платье тоже не помнит. Случайное прикосновение его ладони к бедру Хульги заменяют собой прикосновения к Локи ещё недели назад. В то время как звук шороха, злой и жестокий звук, растворяется и на его место приходит — голос Локи. И Локи боится его радовать, но на самом деле он врун, каких поискать, да только найти не удастся. Метнувшись взглядом к его глазам, Тор говорит бездумно:       — Я думаю, что я люблю тебя, — и видит, как Локи улыбается, смущенно жмурится на пару мгновений. А после вздыхает. Он поводит плечами, все столь же плавкий, жаркий, покачивает головой и обнимает собственный член крепче. Вес его тела переносится на согнутые ноги Тора настойчивее, пока колени разъезжаются чуть шире… Тор просто смотрит. Не замечая, как его собственные руки приходят в движение, он выглаживает Локи бедра, обнимает ладонями его бока, а ещё проходится костяшками пальцев внизу живота, под самым пупком. Их руки еле заметно соприкасаются, и Локи поводит плечами вновь. Зуд ли, весь тот жар, что обращает его созданием Муспельхейма, у него не получится сбросить прочь ничто из этого, но, впрочем, он вовсе и не пытается. Лишь голову запрокидывает, на новом движении ладони толкаясь в кулак.       Они ведь совсем близко, точек соприкосновения столько, что и сосчитать не получится, и все равно Тор по случайности чувствует — слишком уж далеко. Ему нужно ближе, больше, да и место его губам у Локи на плече. Как он может отказать им или себе? Локи есть его спасение. Война была проиграна, но — война завершилась. И мир любви расцветает по новой, потому как он вечен, он разрушается и отстраивается, он разрушается вновь и после разрастается шире, чем прежде, он… Лишь на мгновение отпрянув рукой прочь, Тор опирается на локоть, помогая себе оторваться от постели, другой же рукой уже обнимает Локи за спину, чтобы тот не упал, когда потеряет опору его разгибающихся ног. От его движения Локи не вздрагивает, но раскрывает успевшие прикрыться глаза. Среди тьмы возбуждения в них на миг воцаряется удивление, а ещё молчаливый, заочно расстроенный вопрос. Раньше, чем он звучит, Тор шепчет:       — Совсем не получается быть вдали от тебя, — и садится, наконец, полностью. Обнимает Локи поперек спины, обнимает другой ладонью его лицо, а ещё целует — так, как должно. Именно так, как целовал среди прошлого, именно так, как желает целовать всегда, потому как — есть лишь Локи. Он боится его радоваться, но он врет. Эта постель принадлежит ему. Каждая новая, в которой Тор будет спать, будет принадлежать ему. И в тех его руках, что будут Тора касаться, навечно останется — полный любви и заботы покой. Локи же просто стонет ему в рот почти жалобно, распрямляется весь, сжимает его бедра коленями, одной рукой уже хватаясь за его плечо. В поцелуе оказывается столь жадности, что неведомо и всему голодному зверью, шарящемуся по лесам. У Тора перед глазами остается лишь Локи. Открыты они, закрыты или зажмурены — здесь и сейчас только он. Столь горячий, чувствительный к каждому прикосновению. Тор вылизывает его губы, пробирается языком в его рот с позабытой наглостью, но отрывается прочь порывисто. Все те места, где должны быть его губы, все те места, где должны остаться их тепловые следы — то есть Локи. И Тор вылизывает его горло, зацеловывает шею, чувствуя, как Локи хватает за его плечо, впиваясь почти ногтями, а ещё горбится чувствительно от нового прикосновения к груди. Каждый его выдох обращается преддверием стона, и они заполняют весь слух Тора до основания. Других звуков больше не существует. Он даже собственный шепот почти не слышит, когда задевает кончиком носа ухо Локи да шепчет: — Подожди меня… Чуть-чуть подожди…       Локи не отвечает. Еле заметно толкается бедрами, подвигаясь ближе. Отнимает руку от собственного члена, пробираясь ладонью под белье Тора. Сказать бы ему, чтобы снял то прочь, но говорить не приходится — белье просто исчезает. Шумно дыша где-то подле его макушки, Локи бормочет:       — Хочу слышать, как ты стонешь… Как тебе хорошо… — его голос еле уловимо меняется. Под натиском жара, под натиском всего голода он звучит чуть глубже, чем обычно, и Тор просто выдыхает весь. Жмурится, утыкаясь приоткрытым ртом Локи в плечо и чувствуя, как в паху сводит сладко, столь остро. Но сейчас вновь придет то самое мгновение и следом за ним… Ничто не приходит. Перед его зажмуренными глазами существует лишь Локи — ровно так же, как в его руках да среди его слуха есть лишь он. И он урчит вновь, точно чувствуя, как член Тора откликается на прикосновения его ладони, наливая кровью.       Вслепую найдя его губы, Тор целует его вновь, подхватывает ладонями под бедра. Неторопливо потянувшись назад, он заваливается на постель вновь и новым же движением перекатывает их обоих. Поцелуй разрывает лишь немного, но, впрочем — он не заканчивается. Этот поцелуй не закончится уже никогда, и Локи двигается с ним в унисон, столь привычно, знакомо… Тех вещей, которые стоило бы обдумать, не остается. Выгладив Локи вдоль бедер и боков, Тор опирается на локти, лениво, на пробу толкается ему в ладонь. Утерянное в далеком прошлом удовольствие прокатывается вдоль позвонков, добирается до плеч и заселяет собой то, за которое Локи все еще держится — рука у него теплая. Обе его руки — теплые. Нежные, ласковые и жадные. Не застонать сдавленным мычанием ему в рот не получается. И Тор стонет, толкается в его кулак вновь, утыкаясь лбом Локи в грудь. Тот дышит тяжело, сбивчиво, а ещё соскальзывает ладонью с его плеча, задевает ослепшими пальцами локоть, тыкаясь в плоть резко, но почти безболезненно. Выспросить, что он ищет, невозможно, но, впрочем, Тор чувствует его ладонь рядом со своей почти сразу. Так ничего и не спрашивает. Не открывает глаз, лишь бездумно выцеловывая ему грудь. Обхватив его пальцами за запястье, Локи тянет его руку вниз, обнимает тыльную сторону ладони и просит — беззвучно.       Тор никогда не расскажет ему о том, как давно не касался себя подобным образом. Вероятно, рассказывать и не придется, но все же и себя, и Локи он касается так, будто впервые. Ладонь покрывается дрожью, а ещё влагой предсемени, в которой перепачканы чужие пальцы. Локи обхватывает его ногами со спины, толкается ему в ладонь, как только Тор обнимает их члены. Стоит этому случится, как его руки, теплые, столь любимые, исчезают прочь, но бояться больше — нечего, нечего, нечего. Проходит разве что мгновение, как Тор уже чувствует ладони Локи на своих щеках, слепо тянется головой следом за их движением. Он бы открыл глаза, но он задыхается, он проваливается сквозь все удовольствие, он тонет. Губы Локи двигаются так, будто и сами нашаривают его рот на ощупь. Но все же двигаются да шепчут еле слышно, с предыханием        — Я люблю тебя, больше чем… — что именно? Что-то определённо? В общем-то — всё что угодно. Ни единой мысли о том, чтобы не поцеловать его, не существует. Любые из них кощунственны, жестоки, да к тому же чрезвычайно глупы. Тор просто целует. Случайно ослепший и настолько же случайно потерявшийся, он вгрызается в мягкий, любимый рот с жаром, а ещё влажным движением руки выглаживает оба члена вдоль стволов. Нарочно ласково дразнит оголенную головку члена Локи, тут же слыша, как тот стонет. Так сладко и уязвимо, но не жалобно. Всем, что остается в звуке его голоса, является лишь удовольствие, пока Тор — разделяет, не властвуя.       Локи ему — спасение. Перед Локи ему бы — опуститься на колени да склонить голову. Покориться всей мощи, доверить и себя, и собственное сердце его силе да нежности… Что Локи сделает с ним, получив подобную власть? Он возвращается в Асгард. Он здесь. Они спят вместе, вместе правят и целуются, а ещё вместе растят детей. Между ними ничего не меняется. И, уперевшись в постель коленями, Тор мерно толкается в собственный кулак, вновь и вновь выглаживает большим пальцем головку члена Локи. Тот дрожит весь и, впрочем, достигает оргазма первым, стоит Тору только начать двигаться быстрее. Но — целовать не прекращает до самого конца.       До того самого момента, в котором Тор не замирает, крупно вздрогнув, и не стонет вновь, низко, вымученно.       Оргазм накатывает на него сильной, штормовой волной. Бедра произвольно дергаются сами собой ещё пару раз. Помедлив, Тор отстраняется еле-еле, заваливается на бок на постель и сползает с Локи окончательно. Никакого результат это не приносит — Локи тянется за ним, что те же цветы за светом солнца. Прижимается к его груди, а ещё урчит самодовольно и никак не иначе. У Тора хватает мыслей на то, чтобы выгладить его бок, тронуть его влажный от спермы живот, но сил не разыскивает даже на то, чтобы закатить глаза ему в ответ.       Естественно, Локи доволен. Все это ведь было столь предсказуемо? А все-таки — если бы Тор желал уйти, Локи бы его отпустил. И сейчас, вероятно, был доволен отнюдь не только собой. До того, как Тор успевает хотя бы обдумать возможность задать вопрос об этом, Локи шепчет еле слышно:       — Ты в порядке? — но к чему подобные вопросы, если ничего, ничего, ничего не происходит, а, впрочем — Тор лишь вздыхает. Прикрывает глаза, действуя наперед и на тот случай, если Локи решит взглянуть на него. Бояться уже будто бы нечего, и все же любой осторожный взгляд к собственному нутру вызывает ощущение тонкой иглы страха. Если только вновь объявится звук шороха, если только мимолетное, болезненное воспоминание ранит опять… Ничего не случается. Обсуждать нечего. Локи, правда, спрашивает уже, а ещё отстраняется немного. Открыв глаза, Тор говорит:       — Да, все… — «в порядке» не договаривает. Он даже не знает, собирается ли соврать. Его мысли все ещё спутаны, в теле же остается покой да и только. Локи смотрит — прямо ему в глаза. Почти без выражения. Почти без просьбы не врать. А ещё так и продолжает поглаживать… Его ладонь у Тора на плече или же ласкает кончиками пальцев затылок? Отдаться бы его рукам, отдаться ему, отдать ему всё, а ещё преклониться — Тор просто прикрывает глаза вновь, прячась хоть как-то, прячась хотя бы так. И говорит много тише: — Я не хочу говорить об этом. Я просто хочу быть с тобой, — произнесенное признание не приносит новую войну, не возрождает жестокого-жестокого бога или же Хульгу. От этого признания в общем-то не оказывается толка, потому что Локи просто беззвучно вновь тянется к нему. Его теплые-теплые, полные покоя ладони обнимают лицо Тора, и весь он склоняется к нему, будто великое, ростом до небес божество. На самом деле — подвигается ближе да, наклонив его голову, целует в лоб. Поцелуй не столько заботы и бережности, сколько абсолютной защиты оставляет поверх кожи Тора вековую, невидимую печать. Тор шепчет следом за собственными же словами: — Только с тобой. Всегда.       И одномоментным порывом, что рук, что сердца, сграбастывает Локи в охапку. Оплетает его собственными руками, ныряет головой ему под подбородок, утыкаясь лбом в плечо, будто желая закрепить ту самую, невидимую и вековую, печать. Оставить ее себе. Себя — оставить Локи. Сердце, правда, все равно замирает в ожидании его слов, любых возможных, любых существующих, но слова так и не звучат. Локи фыркает смешливо, стоит Тору притиснуть его к себе, и мягко гладит его по голове, перебирая короткие пряди волос кончиками пальцев.       Тор замирает так на дни, на десятилетия и века, пока его замершее сердце не возвращает себе привычный, мерный бег. Локи ничего не говорит. Обсуждение, невозможное и немыслимое, никогда не родится. И в следующий раз будет проще ровно так, как становилось уже после каждого нового поцелуя… За очередным подобным Тор тянется сейчас. Медленно поднимает голову, чтобы только не ударить, не ранить Локи ни в коем случае, открывает глаза, сразу же видя — улыбается.       Весь покой, что Тор может обрести, вся его, Тора, любовь, вся его сила и вся его безбрежная слабость цвета изумрудных глаз — улыбается.       Мирно и нежно. С отблеском довольства где-то на глубине глаз. Может ли существовать то мироздание, в котором Локи не был бы таким горделивым по следам этого утра или же всех прошедших недель? Нет такого. А это, настоящее и реальное — самое лучшее. Почти дотянувшись до его губ, Тор чувствует, как они приоткрываются еле заметно, Тор чувствует, как вот-вот случится новый поцелуй, но вместо того, чтобы поцеловать Локи окончательно, просто замирает. Снаружи спальни слышится шорох входной двери, которая открывается. Потянувшись взглядом в ту сторону, Локи уже бормочет:       — Ты слышал… — но так и не договаривает. Из кабинета раздается один детский шепот и следом ему вторит другой. Молчаливый рассвет, что дает им время на изнеженное и жаркое пробуждение, покрывается дрожью звука. Их время заканчивается, пусть даже не закончится полностью уже никогда. С легким разочарованием прикрыв глаза, Тор шепчет ему в губы малое:       — Закрой дверь, пока они не ворвались, прошу, — и Локи ему в ответ лишь смешливо морщится. Тор чувствует это движение. Тор чувствует, чувствует, чувствует — лишь покой. Умиротворение, облегчение, свободу и… Успевает ли Локи и правда закрыть дверь, это выясняется в тот миг, когда под натиском детской руки нажимается дверная ручка. Запертая дверь не откликается. Счастья, впрочем, это не приносит, потому что следом за пустой попыткой случается попытка громоподобная. Затарабанив кулаком ему в дверь, Труд кричит:       — Пап, ты спишь?! Ульв описался посреди нашей спальни, прямо Унуму на постель, па-ап! — она горланит так, что эхо разносится отзвуком и в Хельхейме, пожалуй. Изнеженный, расслабленный Локи вздрагивает от крика. А следом вздрагивает вновь, еле ловя рвущийся наружу смешок. Сколь велика может быть причина для того, чтобы будить самого Царя Асгарда так рано? Для Унума и Труд — это любая причина. Та, которую можно вообразить. Та, на которую воображение окажется скупо. Этим утром, вот к примеру, все дело в Ульве, которого с вечера не отводят в кусты пролеска за тренировочным полем.       А он, к слову, щенок чрезвычайно умный, мог бы и сам сходить, но — не в этот раз. Отстранившись прочь от Локи, Тор со вдохом заваливается на спину. Бормочет почти неслышно:       — О боги… — и вслед его бормотанию по ту сторону двери уже звучит другое, детское:       — И мы не знаем, что делать… — голос принадлежит Унуму. Было бы странно, конечно, если бы они не пришли вместе по столь важному, неотложному вопросу. Но Унум не кричит. Суфлирует разве что. Труд вновь колотит в дверь и кричит:       — И мы не знаем, что делать, пап! — в этот раз от ее крика Локи уже не вздрагивает. Утерев лицо ладонью, Тор косится на него, но видит ровно то, что и ожидается — в глазах Локи блестит все веселье мироздания, пока сам он поджимает губы до побеления, чтобы не захохотать в голос. Спасет ли это хоть кого-то из них от того, чтобы быть найденными? Отнюдь. Из-за двери вновь слышится громкий, требовательный крик: — У Локи в покоях пусто, мы знаем, что ты тут! Просыпайся, пап, Ульв описался!       За спиной громкого голоса Труд и правда будто бы слышится виноватый скулеж Ульва. Но бормотание Унума оказывается громче. Он говорит:       — И нам нужна помощь… — и с задержкой в мгновение, Труд, похоже, сменяет кулаки на каблук сапога, быстро тарабаня им по основанию двери. Она кричит:       — И нам нужна помощь! Па-а-а-ап! — под конец ее голос растягивается, становится протяжным, будто бы оглушающим воем. Тор бы и прикрыл глаза вновь, чтобы взмолиться всем мертвым да живым богам, но вместо этого преувеличенно сурово поджимает губы, а смотрит только на Локи. Тот краснеет от напряжения. Закусывает щеку изнутри, чтобы удержать каждый смешок. Вопреки всем стараниям, глаза его хохочут так, что даже немного увлажняются от общей натуги. Тяжко вздохнув в ответ каждому новому стуку чужого каблука в дверь, Тор переводит взгляд в сторону входа и кричит в ответ:       — Дайте мне одеться, я сейчас выйду! — выходит беззлобно. Но Локи подобная участь обходит стороной, потому что стоит Тору возвратить к нему взгляд, как он смотрит еще более сурово, чем даже до. По крайней мере — он пытается смотреть так. Выходит, вероятно, не так уж хорошо, потому что раскрасневшийся Локи буквально надувает щеки, переполненные всеми рвущимися наружу смешками. Тор шепчет ему осуждающе: — Ради всего мироздания, не мог бы ты прекратить ржать.       Он, конечно же, слышит, как обрывается стук вслед его словам. Он слышит, как Унум с Труд замолкают по ту сторону двери. Уходят они вряд ли, но у Локи глаза смеются столь громко, что в какой-то момент, почти сразу, ему становится уж слишком плевать. Дернувшись всем телом, он откидывается на подушку и заходится таким смехом, что Тор, будь он мертв, точно ожил бы, а будь он жив… Он жив сейчас. И он чувствует, как в его груди что-то тепло, нежно вздрагивает по следам каждого звука чужого смеха. Из-за двери звучит пара голосов, уже перебирающих имя Хведрунга, но вновь в дверь никто не стучит.       Тор пытается сдержать улыбку и остаться хоть немного суровым, но у него не получается.       Потянувшись к нему ладонью, Локи мягко похлопывает его то ли по груди, то ли по животу. Он хохочет недолго, но полно, всем телом. Под конец же, ещё даже не отсмеявшись, еле-еле произносит:       — Из всех лучших вариантов будущего, которые я мог выдумать… Этот самый идеальный, — ох, ну, конечно. Тор убирающий волчью мочу, вот что ему может понравится больше чего другого. И стоило ли сомневаться. Уже приподнимаясь на локте, Тор пересекается с его смеющимся взглядом, качает головой все так же наигранно осуждающе. Икнув новым смешком, почти успокоившийся Локи говорит: — А я ведь даже его не выдумывал.       И заходится смехом вновь. Дернувшись к нему, Тор шипит:       — Ах, ты… — злое шипение разыграть не получается. Разозлиться по-настоящему — не получится тоже. Обхватив Локи за бока, то ли для того, чтобы сдержать его смешливую дрожь, то ли для того, чтобы защекотать до икоты, Тор целует его почти так же, как собирался до того, как выяснились подробности дел Ульва. Напора оказывается больше. И напора, и жара, и столь жадной, столь восхищенной любви… Локи смеется ему в губы ещё несколько мгновений, и новый же его смешок обращается довольным мычанием удовольствия, когда Тор подтаскивает его к себе, выглаживает ладонью поясницу и бедро. Только-только успев зарыться пальцами ему в волосы, только-только откликнувшись так, как лучше всего, Локи замирает по велению нового грохота. В этот раз Труд, похоже, вновь пускает в ход кулаки, пока Унум бьет по основанию двери каблуком сапога. Они кричат:       — Па-ап! — отказать не получится. Отказ в общем-то не является возможным. Где-то в детских покоях стоит обоссанная волчьим щенком постель, и кому же с этим разбираться, если не Царю Асгарда? Отстранившись от Локи, Тор утыкается лбом ему в щеку и кричит в ответ:       — Иду, милая, уже иду! — он вообще-то хотел бы остаться. Он бы с радостью отменил и совет, и завтрак со своими детьми, и весь будущий день, чтобы только задержать именно это утро, именно этот рассветный шаг солнца по небосводу. Подобное оказывается недостижимым. И Локи уже негромко посмеивается вновь. Из собственных рук, правда, выпускает его с легкостью. Тор сам медлит, сам цепляется взглядом за его зацелованный рот… Локи ведь приучает его, приручает его к собственным рукам? Теперь Тор — ручной. Из постели ему, правда, приходится вылезти все равно. Уже поднимаясь на ноги и обшаривая взглядом пол в поисках брюк, он говорит: — Ты из постели, как я понимаю, выбираться даже не собираешься?       Наигранная то ли обида, то ли злость ему не дается вовсе. Он звучит скорее завистливо, в то время как Локи нарочито вальяжно, изнеженно приподнимается на локте. Разглядывает его, говоря театрально-измучено:       — Я вчера спас Етунхейм, сжалься надо мной, Тор, — прикосновение его взгляда к рукам, бокам да бедрам оказывается ощутимым. Повести бы плечами в попытке сбросить его, но Тор лишь глаза закатывает — в ответ на фразу. Чужой взгляд на поверхности его тела не болит так же, как не звучит ни омерзением, ни виной. Это просто взгляд. И он полон любви. И он же — ничуть не содержит в себе жалость к тому, чем Тору сейчас придется заниматься. Это ведь жестоко, не так ли? Натянув брюки, Тор шнурует их спереди, накидывает рубаху поверх. Стоит ему отвернуться к двери, как Локи уже тянется к нему собственным голосом из-за спины: — К тому же я надеюсь, что и ты вернешься…       Тор делает лишь шаг. Останавливается. Ему дотянуться до дверной ручки ничего не стоит, но он оборачивается себе за плечо, говоря:       — Ты… — случайная мысль, что становится всеобъемлющей за мгновение. Случайный, столь важный вопрос, который стоило бы задать раньше, ещё давным-давно, но который задать было невозможно. Тор оборачивается сейчас. Встречает взглядом с Локи, по новой мысля — он выглядит восхитительно. Он весь такой. Игривый и нежный, любящий, любящий, любящий… Приподняв бровь ему в ответ, Локи замирает в ожидании. Вопроса не задаёт. Если Тор не пожелает, они не станут обсуждать то, что его касается, однако — Тор не желает, Тор нуждается. Именно сейчас. Именно здесь. Взволнованно помедлив, он все же спрашивает: — Ты любил розы, которые я тебе дарил?       То, что он должен был спросить много раньше. То, о чем он должен был спросить ещё в тот миг, когда Локи начал принимать от него цветы. Это ведь было не столь сложно? Тогда было достаточно и того, что Локи не сжигает каждый новый цветок у него не глазах.       Сейчас — хотелось не больше, но всего.       Удивленно приоткрыв рот, Локи медлит несколько мгновений. Округляет губы, будто поняв что-то. А после жмурится, мягко смеясь. Тор видит, как покачивается его опустившаяся голова. Тор не видит в общем-то ничего — кроме него. И весь замирает в ожидании, ожидании, ожидании… Страх почти не ощущается. Страха будто и не остается больше. Он теперь ручной и рукам Локи он принадлежит именно так, как желал всегда. Подняв к нему глаза, Локи улыбается без усмешки, лишь искренностью. А после говорит:       — Не розы.       Вот он, его ответ. И стоит этому ответу прозвучать, как улыбка все же обращается флиртующей усмешкой. Локи многозначительно выглаживает ладонью простынь рядом с собой, расправляя ее мелкие складки. Его веселит это? Ну, точно. Иначе и быть не может. Закатив глаза, чтобы хоть немного скрыть смущение, Тор отворачивается к двери и выходит из спальни прочь.       У порога главного входа в покои его уже ждут его дети и первым вопросом, который они зададут, естественно, будет вопрос о том, вернулся ли Хведрунг. Ответ они знают и так. Но — спросят все равно. Тор же оборачивается на несколько мгновений. Себе лжет, что ему нужно закрыть дверь. Но сам же эту ложь растаптывает, на миг тормозя взглядом в узком проеме дверной щели. Где-то там, внутри спальни, Локи с мирным вздохом разваливается на их постели, раскидывает руки в стороны и прикрывает глаза.       Он улыбается. ~~•~~