Роза ветров

~~~^~~~       На мили вокруг распахнулся луг. Развернулся, будто книга с красочными, прекрасными картинками; опалил душным запахом трав и цветов; пригрел лучами золотистого солнца, катящегося по небосводу. Они устроились где-то между оградой пастбища и пролеском, за пастбищем возвышался дворец, за пролеском начиналась темная-темная чаща…       Здесь все еще царило лето. Было ли оно вечным, было ли оно прямым, столь теплым в своих солнечных лучах напоминанием о Торе — каждый раз, оказываясь среди этого сна, Локи встречал лишь его. Мирное тепло легкого ветерка, травяной запах луга и преследуемая мелодичным пением птиц тишина. В этот раз, правда, смотреть глазами малого Локи не было нужды.       У него были собственные.       И этот сон, столь славный по началу, столь жестокий под конец — он приходит вновь. Локи разве что раскрывает глаза по случайности, на самом деле он спит, на самом деле он отнюдь не здесь, но стоит ему сделать первый же вдох, стоит ему разыскать взглядом и маленького себя, и столь малого Тора… Последние недели были славными. Каждый из прошедших месяцев, наполненных тем самым звуком — так, вероятно, звучала любовь. Улыбкой Тора, его голосом, смехом или урчащим в собственной интонации флиртом, она звучала именно так, и вряд ли было хоть что-то, настолько желанное, как она. Весь ее мир. Все ее спокойствие, не ведающее ни о страхе, ни о жестокости.       Однако, сон уже был здесь. Прямо сейчас, прямо у Локи перед глазами — он ведь просто открывает их, он просто делает вдох и узнавание ранит злым предчувствием у затылка тут же. Этот луг, низкой порослью разросшийся, будто граница между пастбищем и лесом. Этот малый Локи, с короткими черными волосами, со своими светло-зелеными брючками, рубахой и кремового цвета жилеткой. Она, эта жилетка, была вышита золотыми нитями. И на ее спине те нити сплетались в узоры величайшего из всех девяти миров.       Разделить красоту оказывается невозможно так же, как насладиться ею. Локи столбенеет, забывает вдохнуть витающий всюду запах летних трав, а еще шепчет сипло, почти не разборчиво:       — Ох, нет… Великие боги, только не теперь…       Сон-предзнаменование. Сон-видение. И сотни вариаций того будущего, которое он может предсказать. Тор убьет его? Тор будет зол, Тор возненавидит его, а после убьет, но ведь все кончилось! Все завершилось, и темные альвы мертвы, и в всюду царит мир, и жестокий-жестокий бог никогда не возродится, а еще в Ванахейме теперь живет новая власть, разбойничья да мягкосердечная… От вида себя самого, столь малого и уже собравшего букет, у Локи вздрагивают плечи. Здесь нет радости. Все то, что звучит мирным пением птиц, вот-вот будет перекрыто смрадом гари и звучащими в отдалении криками. Малый Тор обратится могучим, громадным, а его игра с такими же малыми деревянными воинами да лошадками станет жестокостью. Локи знает, что будет дальше, настолько хорошо, что его руки сами собой приходят в движение, поднимаются и обхватывают его за бока.       Ему нужно вырваться прочь отсюда. Но что он станет делать, как только вырвется? Последние недели да месяцы выходят славными. Тор вновь дарит ему розы, теперь уже не укладывая их у порога, а принося лично по утру или среди дня. Они спят вместе, правят вместе и вместе же делят постель. Вместе отправляются в поездку к горячим источникам пару недель назад. Несколько раз вместе встречают полуночный приезд взволнованной Гертруды, которая вовсе не знает, что же, что же, что же ей делать — с Берси. У них двоих на самом деле тоже все хорошо, но это, хорошее, для Гертруды оказывается тяжелым и страшным после всех веков любви к Модсогниру. Поэтому она приезжает под ночь опять да опять, привозит с собой доску для игры в шахматы и мешочек с фигурами из обычного горного хрусталя и мориона. Игра в шахматы ее успокаивает, но правилами приличия приходится пренебрегать каждый раз, потому что под вечер у Локи не находится ни сил, ни желания восседать в царском кабинете.       Они с Гертрудой усаживаются на полу их с Тором спальни. Одной из двух. Любой из двух, впрочем. Усаживаются, расставляют фигуры на доске, а после разыгрывают пару-тройку партий, пока Тор наблюдает за ними, свесившись с края постели. Никто у него так и не спрашивает, почему он не вызывается играть с Гертрудой тоже, но, впрочем, он признается сам ещё в первую же ночь — он не столь умен для подобной игры. Это, конечно, знатное вранье. Вероятно, ему просто нравится наблюдать за тем, как Локи побеждает или проигрывает. До конца последней партии ТОр, правда, никогда не долеживает. Засыпает среди нее прямо так, на краю постели. И по утру Локи рассказывает ему сам — об итоговом счете за ночь, а ещё о том, что Гертруда уехала к себе, как только они закончили. И Гертруда — будет в порядке.       До момента ли, пока не приедет вновь? У них с Берси все хорошо. Осудить Гертруду за ночные, взволнованные и напуганные приезды не получается ни у самого Локи, ни тем более у Тора. Кому, как не им, знать, как это бывает… И все же недели выходят славными. Месяцы даже — вот сколько проходит, пускай в моменте Локи не удается упомнить, в какой по счету календаря ночи он засыпает, прежде чем оказывается здесь. Он знает, что торговая сделка со Свартальфхеймом уже налажена и в его пески отправлены первые девы-маги, для обучения молодняка дворфов, а еще проходит первый после войны мировой совет. Он знает, что Вив подрастает среди любящих рук Сигюн, а Вольштагг все никак не может разыскать подходящее кольцо для Лии. Сам Лия, конечно же, знает и о кольце, и о его поисках, потому как знает всегда и обо всем, но ни во что не вмешивается, так и продолжая притворяться, будто вся троица воинов, Сиф и Бальдр с Тюром чрезвычайно хорошие лжецы. Локи подобной поблажки она не делает — когда в случайном разговоре он врет за Вольштагга, уехавшего якобы по делам Асгарда в Свартальфхейм, но на самом деле ради попытки выбрать хотя бы драгоценный камень, Лия просто смеётся ему прямо в лицо.       Локи не рассказывает об этом ни Вольштаггу, ни даже Тору. Впрочем, эта тайна оказывается будто единственной из оставшихся между ними… Все ведь закончилось? Все завершилось, разрешилось и зла больше не стоит ждать? В той горе, в Етунхейме, откуда приходится выкуривать громадную паучью стаю, оказываются залежи драгоценных камней, руды и нечто новое, неизвестное — льдистого цвета прохладные камушки. Когда Гейрред присылает Локи пару подобных для изучения, Локи по случайности размещает в них всю собственную магию и остается голяком, без нее, почти на неделю.       Камни оказываются не магическими, но очень вместительными, много больше других, когда-либо известных мирозданию. По итогу один из таких переход в руки Унума оберегом.       Но прежде Локи проводит почти неделю, притворяясь, будто его открывшаяся чужому глазу хромота ничуть не скребется уязвимостью в его же груди.       Ее замечает весь Золотой дворец. Тор говорит вновь, и вновь, и опять — что он красив и силён; так и не произнося вслух, что эта хромота ничего не значит. Эти его слова оказываются ценны достаточно, чтобы все дни уязвимости было проще пережить, но не обсудить не получается… В тот день, когда по утру, привычно сбежав с занятия с Лейвом на прогулку, Труд приходит в царский кабинет и требует ответа: почему он хромает? Локи говорит, что был ранен, но достаточно этого не оказывается. Приходится рассказать. И ее, и Унума, уже после полудня, Локи собирает в их шатре на пастбище. Эта история в череде всех других, которые они слышали от него когда-либо, такой уж веселой не является. Послушать ее Тор не приходит. Он, конечно, соглашается, чтобы она была рассказана, Локи спрашивает его об этом заранее, но все же — Тор не приходит. Страшится ли, реакции собственных детей или же их слов?       Он не говорит о страхе. Он дает собственное разрешение, не глядя Локи в глаза, а после половину дня прячется от него по Золотому дворцу. Скорее уж прячется от собственных детей, но, впрочем, именно они его и находят — забредший в самый дальний угол библиотеки, Тор дрыхнет на полу, откинувшись на один из стеллажей и скрестив руки на груди. Унум с Труд решают его не будить, думая, что он просто очень устал. Локи приходит за ним сам. Усаживается перед ним с книгой в руках, читает до момента, пока Тор не просыпается, а после рассказывает уже ему: все в порядке. Малый, детский мир в порядке. Малый, детский мир не погиб. По итогу его рассказа о злом проклятии норн и Торе, который не смог различить его сквозь животную шкуру, никто у него так ничего и не спрашивает. Как Тор мог так поступить или же как Локи смог простить его? Это не имеет значения. Среди задумчивого молчания в конце истории Труд разве что поднимает голову и очень-очень тихо говорит:       — Если бы я выстрелила в тебя тогда… Ты бы простил меня?       Она смотрит на Унума. Тот хмурится, смотрит в ответ, будто не понимая язык ее слов или же их суть. И помедлив, кивает. А ещё говорит, говорит, говорит:       — Конечно. Я же знаю, что ты не желала мне зла.       Имя Свальдифари в истории не упоминается. Слейпнира — Локи находит среди иллюзорных лошадей, о которых заботится Сигюн. А все остальное… Локи даже не пытается подбирать какие-то определенные слова, но ни у одного из лопоухих медвежат не появляется ни вопросов, ни большой злобы к Тору. Уже после того, как Унум отвечает ей, Труд просто кивает и добавляет негромко, очень серьезно: хорошо, что зло в Асгарде больше не живет.       Вот что является правдой. И Фандрал среди одной из недель приходит к Тору с просьбой снять с него воинские полномочия по тренировке молодняка, потому что ему не хватает времени на то, чтобы помогать Бальдру в его лавке. И Тюр по случайности находит себе подругу в Золотом городе, молодую, необычайно строптивую швею, заведующую соседней лавкой с тканями. Бальдр пару раз между делом называет ее ведьмой то ли почтительно, то ли с затаенным страхом. Но Тюр дарит ей цветы, а ещё пару раз помогает починить стеллаж для тканей и стойку внутри лавки. Менее несносным становится Гейрред. Подрастают жеребята Унума и Труд. Лопоухие медвежата дают им имена первых, древнейших богов. С делегациями в другие миры теперь ездит Лейв, — конечно же, в сопровождении грозного Трюггви, — а Сиф просить Локи наделить ее возлюбленную фрейлину вечной жизнью. Локи не отказывает.       Миры — процветают.       И большое-большое зло… Оно ведь уже никогда не вернется? Перед его замершим, заледеневшим взглядом малый Локи изнанкой стелет на траву свою жилетку, усаживается сверху и сплетает венок. Тот выходит таким же славным, как и в каждом из прошлых снов. В Асгарде царит мир и покой, мир и покой, мир и покой. Но от одного кадра к другому сам Локи чувствует, как покрываются дрожью его губы, как пальцы крепче впиваются в бока поверх ткани рубахи, мысль же, столь важная, так и не пробивается на поверхность сознания — он не может вмешаться. Он не в силах даже двинуться, даже сделать ощутимый вдох. Или вырваться прочь из этого сна?       Много большую значимость имеет другой вопрос — может ли сон завершиться иначе?       Малый Локи, плетущий венок. Малый, шумно играющий с деревянными лошадками Тор. Именно он выглядит чрезвычайно увлеченным, но это самый настоящий обман, потому как всюду, где Локи есть, хоть бродит в поисках цветов, хоть сидит прямо перед ним — Тор видит его. Вновь и вновь между делом вскидывает к нему глаза. Мгновенно замечает бабочку, когда та прилетает. Вероятно, все дело в том, что он на три метки старше, но глядя именно так, со стороны и теперь, в это вовсе не верится. Его нужда защищать Локи является врожденной, с тем лишь отличием, что рождается, когда Локи оказывается во дворце. Как только прилетает бабочка, малый Тор затихает мгновенно. Он говорит, говорит, говорит… Даже зная его слова наизусть, стоящий поодаль Локи не слышит их. Шум в ушах обволакивает собой и звук детских голосов, и пение птиц. Трава под нагими стопами не ощущается лаской так же, как и легкий, изнеженный ветерок.       Локи знает, чем все завершится.       Вот сейчас малый Тор снимет бабочку с волос малого Локи. Тот поднимет голову. Тор спросит: как же, как же, как же она называется? И, впрочем, спрашивает это уже, а малый Локи отвечает ему — капустница. Мама говорила, что они очень вредные, но, почему именно, он не знает. Это ещё Тор махаона не видел! Малый Локи, правда, не видел его тоже. Лишь на картинках в книге.       Там, на этих картинках, махаон был очень красивым.       Здесь и сейчас — мироздание невидимо замирает за мгновение до трагедии, которую Локи не желает видеть, о которой не желает помнить и с которой никогда не хотел бы столкнуться вновь. Птицы ведь все еще поют, да и теплый летний ветерок не пахнет гарью пылающих асгардских земель? Он не чувствует. Камнеет весь, лишь рот приоткрывая немного. Но слова молчат. Молчит каждая его мольба о том, чтобы это не повторялось вновь. Молчит весь перепуганный вой о том, что же, что же, что же ждёт их впереди, раз сон снова приходит к нему. Он вещий. Он пророческий. А малый Тор уже замирает, засмотревшись на малого Локи, и говорит ему — Локи красивый.       Эти слова вызывают непонимание. Маленький Локи слишком занят тем, чтобы устроить цветочную корону на собственной голове. Он занят тем, чтобы следить за периметром, за кромкой леса, в котором живет так много больших, клыкастых зверей, и, конечно, за братом. Мама всегда отправляет их гулять вместе, потому как Тор старше и сможет Локи защитить, но на поверку это ещё большой вопрос, кто и кого защищает… А Тор говорит — уже. Это комплимент. Это признание, столь малое, искреннее и детское. Локи отвечает ему непонимающим вопросом, и следом звучит новое, но застарелое, уже успевшее прозвучать…       — Ты очень-очень красивый, Локи, — поверх малого, детского голоса, который Локи не слышит вовсе, накладывается другой. Он взрослый. Он звучит совсем близко, от левого плеча. И его звучание прорывается сквозь весь шум у Локи в ушах, его звучание пробивается внутрь, заполняет собой и сознание, и мысли, растекаясь, будто пролившееся из берегов озеро.       У его вод голубые глаза. И на его глубоком дне любовь живет бок о бок что с воинственностью, что с силой.       Локи дергается резко. Отступает в сторону, прочь от звука. Ему Тора бояться отнюдь не с руки, ему Тора бояться бессмысленно, но среди этого сна-предвестника тело реагирует первым. Сама собой рывком поворачивается головой, глаза бездумно разыскивают источник звука… Искать в общем-то и нечего. Тор прямо здесь. Подходит ли, появляется ли позже, но какое-то время уже точно стоит совсем рядом с плечом Локи. Обняв себя одной рукой поперек груди, в пальцах другой покручивает сорванную травинку. Взрослый, будто бы настоящий, а ещё мягко, чуть взволнованно глядящий в ответ. Локи говорит:       — Ты… — но вопроса так и не задаёт. Спрашивать о том, действительно ли этот Тор реальный, просто не приходится. Теплый взгляд, легкая дрожь в уголках губ, пытающихся улыбнуться с безобидной осторожностью… Среди их дней, среди их правления или же постели, Тор так, конечно, не улыбается. Да и смотрит более живо, не с подобным, придавленным к иной стороне глаза, напряжением. Но Локи узнает все равно — количество годовых меток, мелкими точками звезд бегущих по его правой руке до плеча и дальше. Тор, естественно, без рубахи. Стоит рядом, в тех двух шагах, на которые Локи отшатывается прочь. Босой и в одних брюках. Сколько бы времени ни проходило и как бы велики годы ни были на события, его горделивость и желание покрасоваться остается при нем даже внутри того сна, в который он пробирается явно без спроса. Закрыв рот резвым движением, Локи на миг оборачивается к ним самим, только совсем маленьким. Тор уже произнёс признание и теперь Локи смотрит на него в ступоре, не зная, как реагировать и что отвечать. Вернувшись взглядом к своему Тору, Локи произносит почти раздраженно: — Ты-то что здесь делаешь?       Его Тор пожимает плечами. Косится на травинку в собственных пальцах. Говорит неспешно, совершенно спокойно:       — Видимо, затянуто следом. Опасно с тобой спать, знаешь ли… Кто знает, что тебе приснится, — помнит ли он, что будет дальше, чем завершится этот сон, а, впрочем — стоит Тору вновь поднять к нему глаза, как Локи видит все по одному взгляду. Тор знает. Тор все помнит. И Тор понимает… Ничего не закончилось, да? Будет что-то ещё, очередное предвиденное, очередное предписанное и, конечно же, жестокое, что-то вновь настигнет их, будто в отместку за несколько месяцев покоя. Потянувшись ладонью к лицу, Локи потирает его все такими же каменными пальцами, подёргивает плечами, чувствуя, как под рубаху пробирается ощущение несуществующего здесь холода. Он-то и в рубахе, и в брюках в отличие от некоторых… Здесь и сейчас это не играет роли. Тор смотрит взглядом понимания, а еще тем самым взглядом, который предупреждает заочно — выгнать его не получится, а если Локи разбудит его, то Тор разбудит его самого и здесь не оставит.       Но все же позволить видеть ему все то, что случится вот-вот — Локи не может. И бормочет еле-еле, не сильно убедительно:       — Уходи… — где-то поодаль, по ту сторону от его ладони, прикрывающей ему глаза, будто в нужде спрятать не его самого, но именно присутствие Тора здесь — где-то там малый Локи уже благодарит за комплимент. Сейчас малый Тор вновь скажет ему, что он красивый. А после небо перетянет гарь да смог и… Асгард утонет в огне и криках, верно? Раньше, чем Локи опускает замершую поверх его глаз ладонь, на его плечо опускается рука Тора. Теплая. Привычно крепкая, ощутимая. И Тор бормочет в ответ совсем тихо:       — Ну, куда же я уйду… — его голос звучит так наигранно несчастно, что Локи фыркает, не сдержавшись. Качает головой, уже чувствуя, как Тор обнимает его со спины. Одной рукой поперек груди, другой поперек живота. И целует ведь, мягко, беззвучно касается губами его макушки, а Локи только и мыслит — пусть бы все это было лишь кошмаром, пусть бы всего этого не было, не было, не было. Норнам ведь больше не о чем хохотать? И мироздание ведь процветает?! Большое-большое зло — в мирах больше уже не живет. Прижавшись щекой к его волосам, Тор добавляет так же тихо: — Я без тебя теперь никуда, сам знаешь.       А судьба останется беспристрастна. И задавать вопроса о том, разве же страдание было недостаточным, разве же недостаточной была выигранная война и разрушенная любовь, разве же недостаточно было победы духа и сердца — задавать этот вопрос окажется некому. Тяжко выдохнув, Локи поджимает губы, запирает мелкую дрожь внутри них и тянется назад. Он прижимается спиной к груди Тора, медленно-медленно опускает ладонь поверх чужой руки, обнимающей его. Меж пальцев Тора так и зажата дурная травинка. Она ощущается такой же настоящей, как и все это видение, но… К кому Локи идти теперь? Вновь спускаться к норнам? Молиться на последнюю, затерявшуюся в мирах и во времени записку Илвы с предсказанием? А ведь последние недели, все последние месяцы и правда были славными. Его дом, его семья, его друзья и его Тор. То, что было желанно, и то, самое лучшее, что невозможно было даже выдумать — теперь у Локи было всё это.       Он просто открывает глаза. Здесь всегда пахнет летом. Мирным теплом одаряет землю такое же мирное солнце. В пролеске поют птицы, устраивая извечные переклички среди тех, кому удалось пережить очередную ночь. Малый Локи плетет себе венок-корону. Малый Тор играет с деревянными воинами и лошадками. А после звучит комплимент, и следом малый Локи произносит благодарность, и следом… Пожалуй, Локи везет на кочевничью силу много больше, чем Унуму, потому как всем, что он видит, является лишь этот сон. Каким бы разрушительным, каким бы ужасающим ни был, он приходит не столь часто.       Ответов на любые вопросы, правда, никогда не дает. Только нашептывает внушающим дикий страх голосом — оно грядет. И однажды оно придет на порог. Тот порог останется позади, а после разразится война, воцарится холодящий душу крик и небеса перетянет гарью да копотью.       С чего все начнется в этот раз? У него не получается ни вдохнуть, ни заметить, как Тор крепче прижимает его к себе. Биение сердца замирает, пока больной, неверящий взгляд все смотрит, и смотрит, и смотрит… Ещё миг и малый Тор начнет говорить. Лишь мгновение. Столь малое, столь крохотное. Локи тратить его на беззвучную мольбу, чтобы только любовь его сердца осталась жить.       А после детским, восхищенным голосом звучит:       — Я тебя так люблю… Вот как солнце каждый день приходит, так же я тебя люблю, — малый Тор всплескивает руками, не понять в какой миг успев подхватить в руки пару деревянных воинов. И, конечно, он запинается в попытке придумать достойное объяснение, а еще на его лице сама собой расцветает широкая, гордая улыбка.       Локи забывает сделать вдох, потому что и так не дышит. У него не получается отвести взгляд, у него не получается отвести даже мысль. Только ноги на миг подводят, слабея, а, впрочем, это он замечает лишь потому что Тор, стоящий за спиной, подхватывает его крепче, когда Локи начинает сползать вниз, на землю. Сон-предвесник, не так ли? Всегда одинаковый, всегда идентично жестокий и кровожадный, но вначале — славный да теплый. Локи хватается за руку Тора крепче, хватается за его предплечье уже обеими ладонями и смаргивает буквально через силу. Малый Локи качает головой, откликаясь крайне важным тоном:       — Это бессмыслица, Тор, — о чем идет речь? Кажется, о любви, но не именно о ней, а о высказанном сравнении. На любовь малого Тора малый Локи не нападает. Прячет улыбку в поджатых губах, беспомощный на то, чтобы спрятать румянец. Еле-еле приоткрыв дрожащие губы, Локи шепчет сипло:       — Что-то изменилось… — но он лжет. Меняется всё. Не от начала, но —до основания. Вокруг не пахнет смрадом гари и копоти. Вдалеке не слышатся больные, стенающие крики. Здесь и сейчас не оказывается никого, кто стал бы заносить молот, и, впрочем, молота того вовсе нет. Тор ещё слишком мал, чтобы иметь возможность его получить. А все же сон ведь приходит? И Локи вторит, вторит, вторит собственной мысли, шепча: — Но почему тогда…       Был ли он предвестником. Был ли просто витком отравленного болью воображения. Чем он был все это время на самом деле? Спрашивать теперь уже не у кого. Илва мертва. Норны — никогда больше не будут хохотать. Мироздание стремится к процветанию и уже не будет разрушено. Все хорошо, хорошо, хорошо… Малый Тор только насупливается и резвым движением поднимается на ноги, восклицая:       — А вовсе и нет! Хочешь докажу? — оба деревянных воина валятся в траву. Интереса к ним теперь нет, потому как Локи говорит — сравнение очень бессмысленное. И кто Тор такой, чтобы позволить ему остаться правым, а?       Теперь Тор таков. Тот самый, стоящий у Локи за спиной и крепко держащий его до момента, пока сам Локи не становится на ноги ровно и твердо. Тот самый, с которым в одной постели Локи засыпает. Тот самый, которого затягивает в плоть этого сна следом… На самом деле он не такой, и дело давно уже не в правоте Локи или его собственной. У них теперь союз. У них общее правление, дети, а ещё пара покоев, в которых они живут вместе. И Тор уже вновь трется щекой о его волосы. Вздыхает не тяжело — облегченно. Он ведь тоже ждал того итога сна, что был самым жестоким из возможных?       И он остался. И выгнать его у Локи бы не получилось так же, как сбежать прочь самому, чтобы не смотреть, не смотреть, не смотреть… Малый Локи вздыхает. Оглядывает малого Тора чуть скептично, после качает головой. Он говорит будто бы нарочито медлительно, вкрадчиво:       — Только если ты не решишь занять место солнца для этого. Или вытворить любую другую опасную глупость, — малый Локи говорит о смерти и о глупости. Вот они, две беды Тора в любом возрасте. Как бы умен он ни был, и ведь он именно таков, он умен, силён, а ещё Локи любит его, так любить и не отказываясь. После всех прошлых веков последней жизни, после всех жизней в целом… И мир, наконец, воцаряется. Обширный, разросшийся да крепкий мир любви. Тихо рассмеявшись, Тор шепчет ему на ухо:       — Ты с возрастом совсем не изменился, надо же, — и ему в ответ Локи будто бы кривит губы в усмешке, но она, неосознанная, совсем не ощущается. Ему не весело. Он успевает испугаться столь сильно, и этот страх проникает столь глубоко, а ещё… Тор здесь. За его спиной. Он целует его в плечо, уравновешивая смешок нежностью. Его руки крепко обнимают Локи, оборачиваясь вокруг него, подобно змеям — эта хватка единоразовая.       Однажды схватив так, они никогда уже не отпустят прочь.       Пытаясь вернуться хотя бы к тому, чтобы дышать, Локи видит, как малый Тор гордо вскидывает голову. И, естественно, говорит:       — Ха! Я мог бы, вот что, но не сейчас, как-нибудь потом… Когда-нибудь! — никто ему, дурню, занять место солнца не позволит. Он к тому же Солнцем является уже. Малый Локи просто вздыхает тяжко, поправляет цветочную корону, сползающую на бок. Пока сам Локи, столь взрослый, столь далекий от этого невинного, безбрежного и детского счастья, просто вдыхает и выдыхает снова и снова. Ужас перед лицом ожидания или же ужас перед лицом неизбежного — Тор вновь целует его, теперь уже в волосы. Крепче обнимает рукой, что пересекает Локи грудь. Он весь, наполовину одетый, чрезвычайно теплый, и это тепло ощущается слишком живым, слишком настоящим, но, впрочем — годовые метки. Их количество у Тора на руке совпадает. И его просто затягивает в сон Локи, который теперь уже даже не получится обозвать кошмаром. Пока суть этого сна — чем она является сейчас или же являлась все это время? Присев на корточки, малый Тор оглядывается по сторонам, а после громким шепотом говорит: — У меня есть секрет. И я тебе его расскажу, только поклянись мне, что…       До того, как Локи успевает подумать, что остается незамеченным детскими глазами и сам, и с Тором за своей спиной, до того, как он успевает вдохнуть вновь, более ровно, и до того даже, как малый Тор договаривает… Вероятно, клятва, о которой он просит, чрезвычайно важна. Ее нужно дослушать. Ее необходимо обдумать.       Малый Локи просто отвечает четко и коротко:       — Клянусь.       Абсолютное детское доверие. Безбрежная верность, что не имеет глубины. Может ли Тор принести ему вред или зло? Никогда. Не здесь. Не в этом… Мироздании? От услышанного ответа Локи вовсе не вздрагивает, словно предчувствуя его приход. Вместо него вздрагивает Тор. Дергается крупно, а после жмется к нему уже сам. И шепчет еле слышно:       — Ладно, я забираю свой смешок назад, — потому как он успевает сказать правду, и эта правда не меняется. Локи вырастает. Локи набирает новые метки, появляющиеся под рукавом его рубахи. Но — он не меняется. Хоть великая плита абсолютного доверия, хоть мелкая крошка… Тор добавляет все так же тихо и с почти незаметной дрожью большого чувства в голосе: — Люблю тебя так же, как солнце каждый день приходит…       Это и правда бессмыслица. Здесь нет логики. Но, впрочем, стоит ли спорить да разбираться? Ошарашено моргнув, малый Тор вначале кивает, а после закрывает рот. Несколько мгновений молчит, прежде чем звучит негромкое, смущенное:       — Хорошо… — он краснее столь чудно, столь забавно, что Локи сам собой прикрывает глаза на мгновение. Позабытые времена его собственного, далекого детства — здесь они есть до сих пор. Но все же здесь — это где? Ответов не существует. Спрашивает не у кого. Вновь кивнув, малый Тор поднимается на ноги, протягивает вперёд раскрытую ладонь и говорит: — В лесу есть громадный дуб. Это мое боевое дерево. Пошли, я тебе покажу, — малый Локи, конечно же, медлит. С сомнением оглядывает Тора, с не меньшим сомнением коситься на лес. Ходить в него себе дороже и Тору это нужно будет объяснить уже сейчас, но, будто читая единые его взгляд, Тор добавляет: — Там никто не водится, я уже всех распугал.       Его улыбка выглядит гордой, очень и очень важной. Он приосанивается даже. И, глядя на это, знакомое необычайно, сам Локи просто бормочет:       — Однако, ничего удивительного… — стоящий за его спиной Тор, конечно же, слышит. Лишь хмыкает. И безмолвно подтверждает — удивительного здесь нет. И разве же существует нечто, что было бы страшнее для дикого зверя, чем малый Тор? Ох, никогда. Ему по плечу и медведи, и волки, и даже белки-разбойники. Малый Локи явно считает также. Он тянется вслед руке, поднимается с помощью малого Тора, а после ещё десяток мгновений отряхивает изнанку жилетки от травы. Уходя, забирает с собой и ее, и цветочный венок. Уходя, малый Тор бросает все, с чем играл — но Локи забирает с собой. Они скрываются в пролеске быстро, оборачиваются на границе кустов оба, выискивая всех тех, кто мог бы увидеть начало их малого путешествия в боевому дереву. Никого так и не находят. Ни самого Локи, ни Тора, стоящего за его спиной, они не видят. Пока Локи мыслит, и мыслит, и мыслит, а ещё — дышит. В этом сне нет зла. Этот сон злом не заканчивается, оставляя после себя многоточие безбрежного счастья да мира. И к тому же — боевое дерево? У Труд такое тоже есть. Она его сама находит, в лесу. Возможно, в этом есть какой-то сакраментальный смысл, а может это лишь домысел да виток фантазии самого Локи. В попытке обдумать это, он потирает ладонью лицо, вздыхает шумно, с облегчением. Стоит ему потянуться вперёд, как Тор ослабляет объятие — прочь не отпускает. Не то чтобы и Локи желает уйти. Он просто оборачивается… И застывает мгновенно, только коснувшись пространства, находящегося у Тора за плечом. Его лицо само собой вытягивает в удивлении, когда он говорит: — О боги, это же…       Вдалеке за спиной Тора царит густая, бездонная тьма. У ее основания, прямо по земле, бежит острый край разлома, протягиваясь от одного конца мироздания до другого. Пока сам край еле заметно мерцает столь знакомыми символами временной печати, которую Локи знает наизусть… Ни малый Локи, ни малый Тор на черную мглу на обращают внимания. Быть может, не видят ее. Или же привычны к ней уже слишком давно? Прочь от половины печати, чьи размеры слишком велики, чтобы можно было объять их взглядом, протягиваются прочные изумрудные нити магии.       Они уходят в землю — которую породили.       Обернувшись следом за ним молниеносно, Тор вряд ли и сам замечает, как обнимает его крепче. Вот он каков. И он был таким всегда. И нужен лишь миг, чтобы он повернулся к Локи спиной, чтобы загородил его собой, но его оказывается недостаточно — глядя во все глаза на творящееся за его спиной, Тор просто столбенеет. Произносит еле слышно, напряженно:       — Что это? — он вглядывается во тьму, обшаривает взглядом и границу, бегущую по земле, и нити магии. В ответ на их внимание тьма остается недвижима и молчалива. В реальности, именно в этой реальности — ее нет вовсе. Лишь в застенках мироздания она видима, лишь тут остается ее след. Задохнувшись от осознания, Локи шепчет пораженно:       — Это печать… Это вторая половина печати, с которой я сошел между пятой и шестой жизнями… — тот самый миг, когда мироздание раскололось надвое. Сгусток магической энергии так и остался жить среди нынешней сокровищницы Золотого дворца до момента, когда Локи не пришел забрать его, но печать — она была активирована. Вся она, хоть собственной половиной, хоть единой руной, несла в себе великую мощь Локи. А от того, что он сошел с нее… Вздрогнув у обернувшегося Тора в руках, Локи моргает лишь единожды и тут же чувствует, как легким ударом возвращается назад. Здесь его тело, под боком перина постели у Тора в спальне и сам Тор прямо напротив. Он смотрит все так же внимательно, пораженно, когда Локи открывает глаза. Разве что головой встряхивает, подёргивает плечами, возвращая себе все телесные ощущения — Локи остается застывшим. Резвыми движениями глаз обшаривает покоренную рассветным солнцем спальню, оглядывает Тора, а руками двигает бездумно, ради того, чтобы убедиться — он его забрал. Тор здесь. Тор там не остался. Но все-таки — там? Ухватившись за крепкое, теплое плечо, Локи шепчет почти задыхаясь: — Это не было предсказанием. Это было мироздание… Это было…       Он сошел с пятой по счету печати и мироздание раскололось. Но та, вторая, половина печати возвратила все к истокам так же, как первая осталась активна. И кошмарный сон-предсказание всегда был таковым, но — не о них. Не о нем самом. Не об этом Торе, его Торе. Лишь о двух малых, столь крохотных копиях, что мирно росли себе в ином мироздании… Даже оказавшись отделенными друг от друга навечно, половины печати все еще были связаны.       У Локи просто не получается договорить. Хоть часть из этого, хоть все разом, он не произносит ничего, но Тор уже вскидывает бровь, спрашивая:       — Ты создал отдельное мироздание? — он всегда был слишком умен и сейчас оказывается таким же. Локи просто кивает ему с приоткрытым ртом, пару раз сжимает пальцами его плечо, наконец, обращаясь к физическим ощущениям вновь. Его Асгард. Его спальня. Его Тор. Среди дня им будет встречено привычное множество мировых дел, в Етунхейме вновь нужно его присутствие, а ещё Труд хотела, чтобы на закате они вместе постреляли из лука. И для Унума ему нужно найти новую книгу на руническом языке, потому что пару-тройку прошлых он уже прочем. Так ли это важно сейчас? Тор закатывает глаза ему в ответ, вздыхает глубоко. И откинувшись на подушку, говорит: — Я отнюдь не удивлен…       Стоит ему повернуть к Локи голову, как Локи тут же видит — то есть смех. Вот что воцаряется у Тора во взгляде. Гордый, развеселый и действительно ничуть не удивленный. Мягко пихнув его в плечо, Локи откликается:       — Хэй, — разыграть обиду не получается так же, как и что-либо иное. Тор просто теперь вечно такой — полюбовно насмешливый и не удивленный в своей гордости за него. Или же в гордости перед его лицом? Качнув головой, Локи трется щекой о подушку, вздыхает вновь, а после трет заспанные глаза ладонью. Где-то меж лопаток ещё витает осадок напряжение от испуга, но, потянувшись к нему всем собой, Тор выглаживает ладонью его бок, гладит по спине, а ещё целует в плечо. Он ведь знает, он теперь всегда смотрит так, будто знает, что происходит у Локи на сердце, и сам тоже ничуть не прячется. Временами его внимательность вызывает легкое раздражение, но много чаще — облегчение. Потянув ладонь прочь от своего лица, Локи говорит: — Похоже, оно было как-то связано с нашим, раз теперь все в порядке… Поверить не могу, что Илва ни слова об этом не сказала.       Если знала, конечно. А если нет… У нее в руках вообще-то была великая мощь, могла бы уж распорядиться ею повсеместно. Может даже и распорядилась — Локи не сказала ни о чем. Уперевшись подбородком ему в грудь, Тор поднимает взгляд к его лицу и говорит:       — Возможно, она не хотела на тебя давить. Ну, знаешь… Я и так тяжеловат, а тут ещё какое-то мелкое отдельное мироздание, — его голос звучит смешливо и расслаблено. Он жив, и он оживает из месяца в месяц, и теперь он вновь такой, как в древние, давние времена — горделивый, самовлюбленный, а ещё в пьяном споре на последнем пиршестве чуть не проигрывает Берси весь Асгард. Со своей стороны Локи, естественно, делает все, чтобы по утру Тор этот спор помнил, будто наяву, и весь день с усмешкой наблюдает, как дурень прячется от него по Золотому дворцу, чтобы только стыдливо не смотреть ему в глаза… Потом, конечно, приходит. Надутый, очень серьезный, он признается, что принятое им решение было несколько поспешным — Локи поднимает его на смех бесстыдно и ничуть не совестно. А следом передает ему уже распечатанное письмо от Гертруды. И просто наблюдает, как Тор немного белеет, читая все строки с вкусными, матерными нравоучениями от самой Королевы Альфхейма. Воспоминание об этом сейчас само собой вызывает мелкую усмешку. Локи просто прикрывает глаза, качает головой Тору в ответ. Шутник, чтоб его. Тяжеловесный, дурной и чрезвычайно любимый шутник… Не дождавшись его ответа, Тор неспешно перекидывает ногу через его бедро, забирается на него, укладывается сверху, даже не пытаясь сесть или приподняться. Его мягкое, слабое возбуждение прижимается к животу Локи, пока урчащий голос интересуется: — Хочешь обдумать это сейчас?       Тот ли факт, что существует иное, соседнее мироздание? Тот ли факт, что каждый раз в собственных снах Локи видел его кровавые исходы? Или же то, что сам создал его по случайности… Теперь в том мироздании все хорошо. Там малый Тор доверяет малому Локи тайну своего боевого дерева, а ещё малый Локи — просто клянется. Не о чем-то определенном. Навсегда и навечно. На их долю не выпадет вся известная боль или жестокость, но итог, он будет ничуть не отличим от того, который Локи имеет в собственных руках сейчас.       В его руках — Тор.       И опустив к нему глаза, Локи говорит задумчиво:       — Нет, пожалуй… Обдумаю как-нибудь после, — на лице Тора тут же появляется мягкая, довольная улыбка. Он упирается руками в постель, чуть приподнимается, потянувшись вверх. Сжав его плечо ладонью вновь, Локи сбегает взглядом прочь и бормочет: — Я уже успел подумать, что…       От того, что он расскажет о своем страхе, ничего не измениться. Страх сойдет. Страх не вернется. Но поделиться им с Тором… Это слишком привычно теперь. Говорить с ним, обсуждать с ним что-либо, рассказывать ему всё и ничего от него не таить — каждый раз, когда Локи тянется к нему словом и движением, он разыскивает отклик.       Тор всегда откликается сердцем.       И сейчас говорит тоже:       — Все закончилось. Я тебя очень люблю и твою магию очень уважаю, но даже если бы эти два карапуза только что разругались вдрызг, ничего бы не изменилось, — чувствуя, как он упирается в постель коленями, Локи поднимает взгляд выше, следом за движением его головы. Смотрит лишь ему в глаза. Но собственные так и не закатывает, пускай Тор и называет их карапузами… Тор говорит — о любви. О том, что все закончилось. Это и есть конец. Это их итог. Не улыбнуться ему в ответ у Локи не получается. Еле заметный осадок напряжения теряется где-то меж его лопаток, возвращая телу и легкость, и свободу, и плавность. Локи закидывает руки Тору на плечи, лаской пробегается кончиками пальцев по его спине, а еще тянет его к себе. Тор склоняется без единого слова, лишь бедрами мягко покачивается, в попытке подразнить. Уже коснувшись его губ собственными, Локи шепчет еле слышно:       — Я люблю тебя… Люблю, люблю, люблю, люблю… — и на сердце не стискивает ни застарелой болью, ни скорбью, только теплеет так нежно. Тор ничуть не вздрагивает. Локи чувствует, как он улыбается ему в губы, задевает кончик его носа собственным в столь малой, уязвимой ласке. Обняв его за шею, Локи целует его в щеку, в подбородок и, наконец, в губы. Среди всего тепла постели, среди всего мира и покоя… Он здесь. И здесь его дом. И здесь его Тор. И помимо Тора, конечно, здесь есть ещё десятки вещей, но — Локи прямо здесь. Ему больше не нужно бежать ни прочь, ни куда-либо, ни ради, ни вопреки, ему бежать уже совершенно некуда, потому что — он здесь. И прежде чем поцеловать Тора вновь, со всей любовью да рождающимся в груди жаром, Локи добавляет: — Люблю тебя.       Ему в ответ слышится тихий, полюбовный смех. Тор улыбается.       И просто целует его. Так же, как и прежде. Так же — как и всегда теперь. С любовью да нежностью. С желанием и доверием. С защитой, а ещё со всей возможной свободой… Если Локи пожелает уйти вновь, если Локи только пожелает бежать, Тор отпустит его, но бежать больше совершенно, абсолютно некуда.       Локи уже здесь.