Буйная голова.

Лучи ясного солнца уже ложились прекрасным блеском на мой письменный стол в светлой комнате, когда мы вошли. Несколько помещений моих в тот же миг преобразились, будто бы бесподобная Рина — искусная волшебница из старинной легенды. Стены гостиницы, обшарпанные полы и углы зловонные с определённой точностью никогда и ни за что не видели в своей жизни такой неописуемой прелести, очей услады и изящества. Я подал девушке свою белую руку и милостиво помог ей сесть за стол, на самое светлое и хорошее место за ним. Сказочная девица помешивала ложечкой чай с чабрецом в расписной маленькой чашке, в то время как я вновь изображал на бумаге её ангельский образ, теперь в акварели. Краска переливалась, растекалась, ложилась на бумагу, создавая иконописное, дивное изображение. Потом она долго рассказывала. Я узнал, что Рине совсем некуда податься в чужом неприветливом городе, у неё совсем нет средств к существованию, никакой пищи. «Соблаговолите ли остаться у меня, о жительница грёз моих?» — спросил я, закончив писать и дослушав рассказ о бедах её. Лик девушки потемнел, как полная белая луна в непогоду, она задумалась и будто покинула сей бренный мир. Я почти видел своими очами, как бьются и боятся в её душе две сущности или больше. Девушка-загадка. Рина вновь думала. Если другие делают это потаённо, не показывая остальным, на ходу, то Рина намеренно останавливалась, замирала и перебирала всё в голове, ставила на свои места. Это умение, увы или к счастью, есть у очень немногих. Думать необходимо в тишине. — Нет, я так не могу, — произнесла она в конце концов так твёрдо, как только смогла, — мне нужно вернуться к Красному Небу. Я не могу так всё бросить. Зачем-то мой отец доверил именно мне судьбы этих людей. Получается, теперь я за них отвечаю… Как я теперь уйду? Анвар разочарованно вздохнул и, театрально закатив глаза, погладил свои чёрные кручёные усы. — Молвил я Вам и не в первый раз, услада очей моих, что пожалеете Вы от сего решения и вспомните произнесённые мною слова. Но Рина уже не слушала. Вернувшись вновь к дверям убежища организации, девушка постояла на месте полминуты, мысленно готовя себя к трудностям и унижениям. — Я перенесу всё, — сказала она себе шёпотом, — назло. Так ей хотелось, отчаянно хотелось быть холодной. К удивлению Рины, на этот раз её приняли спокойнее. Никто, кажется, даже не удивился её появлению на пороге тёмного загромождённого помещения. — Ну проходи, коль пришла, — Варрон как-то очень мягко пригласил девушку сесть в кресло рядом с собой. Рина уверенно, как ей показалось, прошла через всю комнату и плавно опустилась в кресло, не сказав ни слова. На Варрона она кинула лишь один короткий робкий взгляд. Мужчина был среднестатистического телосложения, мускулистый, кареглазый, несколько широковатый в скулах, с неопрятной щетиной на щеках и подбородке и грустным, как у собаки, взглядом. Он протянул к Рине шершавую руку и грубовато погладил её по голове, плечу и длинным волосам. Девушка и не дрогнула. — Не дёргаешься, — Варрон ухмыльнулся, — жизнь тяжёлая была. Рина потому и не отреагировала, что уже давно привыкла сносить подобные выходки мужчин и покорно терпеть. — Может, за жизнь побазарим? — продолжил Варрон, — да не боись. Я вот Варрон. Похоронил пятóк зим назад жену с детишками. Учился жрать заново, жизнь свою в другое русло перестраивал. В итоге делать начал то, что лучше всего умею, отомстил виноватому в моей поломанной судьбе. Теперь здесь. Да только без дела пока. Папка твой мне помог на ноги встать. Остальные сидели и смотрели во все глаза. — Я вырос в Красном Небе. Ваш отец, Рина, был и мне как отец. Так что, может быть, Вы будете мне как сестра, — коротко и криво улыбнулся полноватый бородатый Юстаф. Тильда поправила свои роскошные каштановые волосы, вившиеся в кудри и лежавшие как попало. — Я давно здесь, — сказала она, — будешь вести себя хорошо — поладим с тобой, детка. А если нет, я могу и когти выпустить. Тильда внушала чувство неприязни окончательно и бесповоротно с самого начала. — Я тут не с младенчества. Пришёл, когда меня нарекли психом. Врачи-мозгоправы нашли у меня что-то в голове, говорят, и это, мол, прогрессировать будет. Меня и семья, и друзья бросили. Гады. Но ничего. Я переживу их. И них у всех на могилках польку отплясывать буду, если окончательно не свихнусь до того момента, — по-подростковому неказистый худой Маркус залился хохотом. В нём действительно было что-то непохожее на всех остальных, что-то необычное и непривычное. Но это не пугало и не отталкивало, а напротив притягивало. Следующие несколько часов Рина не сводила с парня любопытного и восхищённого взгляда. Старая Устина, закутанная в шерстяной платок, гладила по золотистой макушке юную Румяну и хитро улыбалась. Девочка болтала босыми ногами, сидя на скамье у стены, смотрела на всех по очереди удивлёнными голубыми глазами. — Моя жизнь закончилась уже так давно, что и смысла нет её вспоминать, — просипела старуха, — я должна сказать тебе только одно: твой отец был близок мне. Мы с ним в своё время совершили много хорошего и плохого, достойного и не очень. Того, о чём приятно поговорить и того, за что совесть не даёт покоя по сей день. — Кем же был мой отец? — спросила Рина, положила ладони на колени и взглянув на Варрона, — я ничего не знаю, а вы говорите о нём так, будто он был правителем каким-то или чиновником… — Он был правителем, — кивнул Юстаф, — нашим. Но только в отличие от остальных правителей этого государства он не боялся брать на себя ответственность и признавать свои ошибки. Он сделал Красное Небо таким… выдающимся. Он вдохнул в него и в нас смысл, если можно так выразиться. Тильда закурила дешёвую сигару, в воздухе завоняло. — А что делает Красное Небо? — это снова Рина. Каждый из присутствующих посмотрел по сторонам, будто ища поддержки и одобрения в своей стае. Этот вопрос выбил из колеи всех сразу и каждого по-отдельности. — Зачем в лесу нужны волки? — вопросом на вопрос ответил Юстаф, — как думаете? Рина лишь пожала плечами. — Чтобы олени, да косули не плодились, зайцы и куницы боялись, глухари в снегу не дремали, а дохлятина долго не лежала, — это Варрон. — Верно. Мы помогаем поддерживать в обществе необходимый ему баланс. Вот этим мы занимаемся. — Хороший нож в чьей-нибудь нужной спине всегда может повлиять на всех и вся, щёлкнуть вожжами. Либо подогреть бунт, либо наоборот успокоить народ. Так можно и войну развязать, и революцию подавить. Всё можно. И мы так меняем ход истории, если говорить совсем пафосно. — Но ведь это можно сделать и не убивая, — тихо вмешалась девушка. — Нет, — мотнула головой Тильда, отчего её тёмные локоны растрепались ещё сильнее, — жертва не будет слушать твоих россказней. Жертва жаждет твоих скорых приказов. Ждёт всегда, когда ты решишь её судьбу. Жаждет суда над собой. Город за окном полон жертв, и все они ждут только одного: самого страшного твоего слова. Жертва рождена, чтобы умереть и знает об этом. Если кто-то жертва по сути своей, этот кто-то никогда не обратит внимания на мольбы и внушения. Ибо жаждет скорых решений. Жертва никогда не будет действовать сама и только ждёт кого-то, кто в корне поменяет её судьбу. Тильда была по-своему права. В любом случае, её слова можно было понять по-разному. И Рина понимала, но не была согласна. — Так что мне надо делать? — подала она голос. — Это ты должна решать, — с лёту ответил Маркус, — ты наследница своего отца, а значит унаследовала нас всех под своё крылышко. — Нет-нет, подожди, — Варрон замахал руками, — ты же не умеешь, так? Мы тебя научим. И не таких учней (драйкх. «учеников») брать доводилось. Но сначала… Он встал со своего кресла и сел на корточки напротив Рины. -…пообещай, что никому о нас и слова не сказанёшь. Ничего. За это мы убиваем и своих тоже. — Но тот человек… — начала Рина, вспомнив про Анвара, любезно подсказавшего ей, где находится убежище. Все навострили уши. — Что тот человек? Какой человек? — Один человек рассказал мне, где вас найти. Воцарилось молчание, которое вскоре прервала Устинв. — Кто попало-то не знает… К тому же, у него была причина рассказать вам. В любом случае, это судьба. Все, видно, согласились с этим утверждением. Как, впрочем, и со всем, что говорила старуха. — Я обещаю не говорить ничего и никому, — Рина кивнула. Варрон выдавил довольную улыбку и, встав, погладил девушку по голове. — Тогда давай учиться. Крови не боишься? И Рина начала жить и учиться у Красного Неба. Грамота давалась девушке легко, потому что больше всего она была склонна к гуманитарным наукам. Довольно быстро Рина освоила Всеобщий, который показался ей легче лёгкого. Старогарноверский был куда сложнее и заковыристей, в основном из-за «крючковатой» письменности. Но из-за многих говоривших на этом языке выучить его всё же было необходимо. Им она занималась с Устиной, которая родилась и выросла в Старой Гарноверии. А вот драйсхилльскому Рину обучал Варрон, коренной драйкхиллец до недавней поры. Последний язык был решительно непохож на уже изученные ранее, поскольку являлся намного более образным. А это уже требовало другого подхода. Настоящим испытанием стало обращение с оружием. Варрон, Юстаф и Тильда чуть волосы на себе не рвали: настолько бездарной ученицей оказалась Рина. Нанося удар клинком, девушка в семи случаях из десяти роняла его. «Боюсь, и с этим ничего», — думала сама Рина. Познания и способности к медицине также отсутствовали у неё почти напрочь. Крови, запаха формалина и кладбищенских венков она безнадёжно боялась и вся чуть наизнанку не выворачивалась на занятиях по анатомии. Наставникам приходилось только лишь вздыхать. Рина осталась жить в убежище вместе с остальными. Помещение неизменно напоминало звериное логово. Каждый обитал в своём углу, в своём гнезде. Сталкиваясь друг с другом, звери ворчали и меланхолично расходились, продолжая потом бурчать про себя, как подросшие волчата. Очень редко кто-либо из них отсутствовал. А когда кто-то уходил, то мог пропадать днями и, вернувшись, сначала жадно ел, а потом заползал в свой угол и крепко засыпал на целые сутки. Рина слонялась без дела, когда не занималась. Девушка до сих пор до конца не понимала всего того, что здесь происходило. Объяснение Тильды, услышанное ею единожды, не проясняло ровным счётом ничего. К чему весь этот маскарад задуман? Какую цель все присутствующие преследуют? Почему они все тут толпятся, если что-то под названием Красное Небо по их словам скоро развалится? И почему ничего не делают, если хотят спасти положение? Но даже несмотря на неведение Рина сполна ощущала серьёзность момента и ходила как по струнке. Как минимум, ей так казалось. К разговорам об убийствах, пытках и прочих профессиональных темах она с самого начата относилась лояльно и более чем терпеливо, не пугаясь и не вздрагивая, не чувствуя чего-то жуткого и дикого, что чувствуют многие другие в этой новой ненормальной среде. Отношения с Тильдой оставались по меньшей мере натянутыми. Новоприбывшая терпела её странные и колкие выходки, будучи не в состоянии и слова поперёк сказать. А та рада стараться — то словом, то делом заденет, не оставляя ни малейшего шанса на примирение. Намного лучше обстояли дела с Юстафом, Варроном и Маркусом. Мужчины относились к Рине с пониманием, помогали, чем могли, только Варрон, будучи кроме всего прочего ещё и натурой весьма сладострастной относился к девушке особенно мягко и с неприкрытой нежностью. Устина всегда, а в последнее время особенно игнорировала Рину. Впрочем, и остальные не могли похвастаться хоть сколько-нибудь тёплыми отношениями с самой старшей обитательницей убежища. Возле многочисленных юбок и передников старухи всегда вилась младшая Румяна, девчушка пяти лет. Она всегда ныла и просила есть, а когда получала яблоко или краюху хлеба, шла к Рине и приставала к ней с расспросами о том, «как выглядит мир за окном». Девушка всегда была терпеливой и отвечала на все вопросы. — Рин, а чего, там взаправду люди летать научились? Маркус так говорит. Пришёл позавчера, сказал, а потом спать лёг. — Ну… — А ещё он говорил про громилу, который зубы с пола собирал и чьи-то кости. Зачем, скажи, Рина? — Эй, не слушай Маркуса. Это нехорошо, что он говорит. — Я всё слышу! — донёсся из-за маркусовой ширмы звонкий голос паренька, — пусть ребёнок с щенячьих годов фишку сечёт! На улицу девочку не выпускали, опасаясь, что разболтает кому-нибудь о Красном Небе и его членах. Из-за постоянной темноты в помещении кожа её была бледная, как у всех здесь, а между бровями намечалась нетипичная для детей морщинка: Румяна прищуривалась всякий раз, пытаясь вглядеться в темноту. У Рины тоже был свой уголок. Возле самой входной двери под большим столом она накидала себе тряпок и мешковины, найденных тут же. Место было хорошим и надёжным стратегически. Когда кто-то сидел за столом и писал или изучал неизвестные бумаги, свет дрожащего огонька свечи доставал и до Рины. В такие моменты она наслаждалась этим светом, рассматривала собственные руки и узоры на деревянной стене. Придумывала разные истории, а потом делилась ими с Румяной. Плохо было только то, что прохладными ночами в дверь дуло, и девушке приходилось с головой зарываться в свои самодельные одеяла, чтобы не дай Бог не замёрзнуть и не заболеть. Она лежала и думала о том, что не знает своей миссии как в жизни Красного Неба, так и в своей жизни. Она просто жила, как будто это так и нужно было кому-то, только не ей. Про её теперешнее существование Рерик, верно, сказал бы: «Как блоха у шавки на затылке». Он никогда не отличался особым красноречием и прекрасным поэтическим слогом. Рину также иногда интересовало то, где её бывший спутник сейчас. Но не слишком. Не так, чтобы идти, копаться в правде и выяснять. Ближе к осени, когда крыша, почти под которой находилась комната, начала вдруг хоть и немного, но протекать, Рину послали на чердак отыскать там ведро с засохшей смазкой, разведя которую и хорошенько помешав, было бы можно даже на королевском судне заделать течь. На чердаке было ещё темнее, чем в нижнем помещении. Девушка зажгла свечу, но всё равно двигалась почти наощупь. Продвигаясь всё дальше, вдруг споткнулась обо что-то тяжёлое. Несильно, терпимо. Потёрла ушибленную лодыжку и присела на корточки, подсветила, осмотрела предмет. Нечто оказалось всего лишь коробкой, которую не открывали по меньшей мере десяток лет. Рина смахнула с крышки пыль и сняла её. Внутри была целая сотня бумаг, многие из которых пострадали от мышей и жуков. Девушка перебрала первые несколько, старательно всматриваясь в то, что написано. Язык был ей знаком, хоть и не так хорошо — тот самый ненавистный старый гарноверский. В каждом письме — а именно этим и являлись бумаги — говорилось про разное. Рина чувствовала только, что каждый изъеденный по краям лист пергамента имеет большую важность. Важностью, значением и тайной здесь прямо-таки пахло. Просидев возле коробки ещё минут десять-пятнадцать, девушка обнаружила с завидным постоянством повторявшееся и фигурировавшее в записях имя — Кеть. По неизвестным причинам оно вызывало пробегавший по спине холодок и ещё большее ощущение таинственности. Рине казалось, она слышала это имя не раз. Но когда? При каких обстоятельствах? Почему все из Красного Неба отмалчиваются? Она, Рина, явно имела к этому отношение.