Буйная голова.

С самого-самого раннего детства меня готовили к смерти. Даже когда о ней никто не говорил, она присутствовала, висела в воздухе и напоминала мне о своём существовании холодным могильным дыханием. Бывало, я даже чувствовал её запах — сладкий, даже приторный, как от чего-то сахарного. Как от слащёного молока. Аромат смерти и тяжёлого недуга поджидал меня во многих вещах, которые я трогал и в людях, которых я встречал на своём нелёгком пути. После тринадцати прожитых мною зим я внезапно обнаружил, что пахну сам. Пахну смертью. Не могу сказать, что напугался хоть сколько-то: в конце концов, это же всего лишь запах. Первая тревога пришла, подкралась, появилась внезапно. Как обухом по затылку. В груди вдруг стало мало воздуха, рёбра тесно сомкнулись, я заплясал в жутком танце, не владея своим телом, забился в судорогах, не различая верха и низа. Из груди наружу вырывалась кровь. Много крови. Иногда она была темнее или светлее, чем должна была быть. Я не знал ни Бога, ни Дьявола до того времени. Моя сумасшедшая матушка решила приучить меня к смерти после того, как доктор, пришедший к нам в дом, констатировал: «Чахотка». От неё ведь не существует ни лекарств, ни средств — это я знал уже тогда. Но даже в тот момент страх ещё подстерегал меня на каждом шагу и не настораживал. Точнее, не настораживал факт болезни (я всегда знал, что не задержусь здесь надолго), зато мать пугала всё более с каждым днём. Она всё меньше заговаривала в моём присутствии на обычные, нормальные темы, много молчала, «стреляя» в мою сторону недобрым и нетерпящим взглядом. Мать тайком клала мне на одеяло чёрные розы в чётном количестве, пока я спал, что-то шептала в темноте, полагая, что я не слышу и не догадываюсь. Играл я по воле родителей с костями и чучелами мелких животных. Кладбища и склепы стали для меня, подростка, обычным местом для прогулок. Иногда, когда отец, полностью принявший сторону матери, притаскивал начальнику мертвецкой дорогую бутылку, меня с радушием пускали и в это занимательное заведение. Там я проводил много часов, наблюдая, как работники вскрывают тела. Именно поэтому-то у меня уже тогда были чудесные познания в области медицины, биологии и анатомии в частности. Хорошие, правильные знания, неприемлемые для ребёнка. Надо ли говорить, что меня с моими необычными интересами и увлечениями сторонились не только сверстники, но и взрослые? С посторонними представителями последних я, однако, сталкивался редко, поскольку родители не желали показывать меня никому и прятали от гостей и врачей, наведывавшихся к отцу, в нашей маленькой конюшне, бывшей ещё и псарней. Помню, я жутко боялся отцовского пса-полуволка, привязанного у противоположной от входной двери стены. Собака выла, заходилась хрипом, брызгала слюной и прыгала и рвалась, натягивая цепь. Я молил Бога о крепости звеньев этой цепи, сидя прижавшись к двери. Школа мне и не снилась. А снилось до и после приступов моё белое тонкое тело, лежащее на кушетке в мертвецкой. Знакомый мне работник, кудрявый улыбчивый молодец, говорит: «У малого туберкулёз, активная стадия». После этого он обязательно хвалит мои глаза, потому что их при жизни хвалили все. «Жалко резать, — вздыхает он, — известно уже, что это чёртовы палочки». Но, посетовав, всё равно принимается за работу. Задумчиво режет и, может, насвистывает что-нибудь под нос. А я не чувствую боли. Но слышу и вижу превосходно, даже лучше, чем в жизни. Не по своей воле мать не приблизила мою кончину, а наоборот отсрочила её. Бывая в мертвецкой чаще и чаще с каждым годом, я насквозь пропитался формалином и прочими консервирующими веществами. От этого притормозила и болезнь, и моё взросление. Именно благодаря этому я, как говорят, «хорошо сохранился». Наверное, я уже труп. Просто настолько напоенный формалином и передержанный в холодильнике, что никак не начну гнить физически. Душевно-то я прогнил уже давным-давно. Как я уже упоминал намного раньше, я любил родителей. Любил несмотря даже на всё то, на что они меня обрекали. В конце концов, их мотивы и побуждения не были нацелены на то, чтобы причинить мне вред. Незнание закона не освобождает от ответственности всегда, но не в этом случае. Я прощал и мать за её безумие, и отца за послушание и искреннейшим образом расстраивался и винил себя, когда они оба пропали из моей жизни. Исчезли разом. Я должен был понять позже, что люди уходят только тогда, когда бывают уже не в состоянии изменить нас. Верующие называют это Богом, дети — старухой с косой. Но я пошёл своей глупостью дальше и называю это явление судьбой. Это хитрое и нехитрое слово своим определением очень напоминает первые два, однако отличается своей многообразностью. Именно поэтому, только из-за судьбы я, мучимый болезнью, от которой, говорят, помогает мягкий климат, чудом жив до сих пор. Я живу, потому что нужен, чтобы кого-то изменить, имею на это право и возможности. В конце концов, из таких мелочей складывается всеобщая жизнь. Осознание и осмысление этого факта заставило меня вскочить посреди ночи в один из тёплых летних дней. Встать… Нет, вылететь из постели, как стрела, выпущенная из нового лука. Просидев на месте ещё небольшое время, я рисковал умереть раньше, чем планировал. Каждый миг менял моё предназначение, путал пути и карты. Я торопился, надеясь, что точно узнаю кого-то или что-то во мне нуждающееся. Я любил неизвестность, непредсказуемость жизни, её резкость, бунт, драйв, пьянящий вкус. Задерживаясь, я испытывал терпение и своё, и ваше.