No more empty chairs (Route 66)

      Когда Марк отъезжает на несколько кварталов, его терзает один-единственный вопрос, чего он все это время ожидал.       Теперь все кажется совершенно бессмысленным — бесчисленные споры с Югёмом, в которых он защищал своего парня, повторяя, что Чжинён хороший человек, просто немного болен, что совершенно не влияет на Марка. Бессонные ночи и попытки перебороть собственные страхи, только бы помочь Чжинёну с его.       И все это только для того, чтобы Чжинён задел его этими словами там, где особенно больно.       Бесцельно нарезая круги по городу, Марк старается отбросить мысль, что слова, которые люди произносят в запале, самые искренние. Чжинёну ли не знать, и он никогда бы не стал нарочно причинять людям такую боль.       А что, если бы все-таки стал? Может быть, Чжинён действительно считает его убийцей? Могут эти несколько недель быть всего лишь игрой, которую он больше не смог продолжать? Он говорил Марку не доверять ему…       Марку кажется, что он никогда уже не узнает. Чжинён больше никогда не подпустит его к себе, снова воздвигая вокруг себя толстые нерушимые стены… и это не та тема, на которую Марк хотел бы поговорить с ним сейчас.       В своей жизни Чжинёну довелось видеть много пустых стульев. Пустующий стул отца в столовой, его собственной матери на школьном спектакле, в котором Пак принимал участие, незанятое место в аудитории, потому что никто не хотел сидеть с ним. Пустое место Чжебома во время лекций, а в последнее время к этому всему еще прибавилось и пустующее место Ёнджэ в кафетерии.       И теперь Чжинён может думать только о том, что произойдет, если его стул тоже наконец-то опустеет.       Он всегда был абсолютно уверен, что не дотянет до своего двадцатипятилетия. Уж точно не с такой жизнью и ебнутым складом мышления. И теперь, когда он ищет наушники и ложится на кровать, ощущая, словно способность чувствовать эмоции навсегда покидает его тело, Чжинён думает, что вполне мог ошибиться в этом расчете. Что, может быть, он в глупой надежде накинул себе лишние четыре года.       Еще четыре года стали бы слишком шикарным подарком для такого куска дерьма, как он.       Чжинён заглядывает под кровать, легким движением руки достает из-под нее старую упаковку снотворного, о которой Марк точно не знал. Или, по крайней мере, никогда не искал ее там, когда у Чжинёна случались нервные срывы, и Марк приходил, чтобы собрать и выбросить все вещи, которые хоть с малейшей долей вероятности могли убить его.       Как же мило с его стороны. Жаль только, что уже не вернуть то, что потеряно.       Чжинёну и в голову не приходит мысль прямо сейчас убить себя, на нем еще висит предстоящий эфир, и его обязанности — все, что осталось важного в его жизни, но тихий звук таблеток, перекатывающихся по упаковке, кажется таким умиротворяющим. Дающим ему силу решать, что делать с собственной жизнью — желаемое право, которого у него никогда не было.       Чжинён думает, что единственная таблетка не принесет никакого вреда, просто хочется проспать несколько часов перед шоу, при этом не видя повсюду расстроенное лицо Марка. Поверить не могу, что когда-то Ты был таким же, как и все, А потом повзрослел И стал воплощением дьявола.       Чжинён всегда сохранял эту песню в плейлист для особых случаев. Эти слова, как ничто другое, находили в нем отклик. Кажется, сама песня была посвящена Чжинёну, и он с радостью цеплялся за каждое ее слово.       В детстве он был совершенно нормальным ребенком, скажем прямо, не особо популярным, но с парочкой друзей, даже не смотря на то, что детство без отца особо ничем не отличалось от обычного, пока ему не исполнилось пятнадцать, и он не оказался в кошмаре, от которого до сих пор не может проснуться.       Чжинён просто был как остальные, как любой парень из его школы. Но потом у него появились чувства не к тому мальчику, и единственное, что он от этого получил, — синяки, оскорбления и постоянный страх.       Он хромал по дороге домой, потому что сегодня идиоты старшеклассники во время первой перемены пинали его намного больнее, чем обычно, а губа кровоточила из-за кулака Минджэ.       Чжинён не плакал, он никогда не делал этого на глазах обидчиков, лишая их, по крайней мере, одного удовольствия — наблюдать его слабость. Давал волю слезам он только дома, где никто не слышал и не волновался по этому поводу. На этот раз виной всему обычный холодный ветер, который невыносимо жжет глаза. Или, по крайней мере, он пытался убедить себя в этом.       Сегодня был первый раз, когда Чжинён задумался над тем, что лучше было бы, если его не станет. Тогда ему стукнуло только шестнадцать, но он уже невыносимо устал. Уставший от собственной жизни, постоянных избиений, обзываний, кражи его вещей, унижений, на которые приходилось идти, чтобы вернуть пропажу. Для Чжинёна это было слишком, чтобы просто взять и смириться, особенно, когда он знал, что дома ничего особо не изменится.       Мама почти не разговаривала с ним с тех пор, как узнала, кто он есть на самом деле, около полугода назад. Когда он впервые принес домой первые синяки, она просто сказала, что ее сын, вероятно, заслужил это. В конце концов, в это поверил и Чжинён и перестал рассчитывать на чью-либо помощь.       — Эй! — слышит он голос где-то позади себя. В нем ни злобы, ни издевки, полная противоположность тому, как обычно Минджэ разговаривал с ним. Но на всякий случай Чжинён решает не оборачиваться.       Может, если он не станет обращать внимание, то не вернется домой с еще большим количеством синяков. Но обладатель голоса, кажется, не намерен сдаваться.       — Господи, ты можешь хоть чуточку притормозить? — через несколько секунд Чжинён чувствует сильный удар по спине.       Слишком маленький предмет, чтобы быть мячом, но и на камень не тянет. Он уже научился различать предметы по степени боли, которую они наносят.       Еще один удар, и что-то прокатилось у него под ногами, едва ли не заставляя Чжинёна поскользнуться. Обычное яблоко.       В легком смятении он оборачивается, ожидая увидеть кого-то из школы, вступить с ним в драку и заведомо проиграть, но он видит лишь ребенка с еще одним яблоком наготове.       — Чего надо? — бормочет Чжинён, снова уходя прочь. Он не готов схлестнуться с малолеткой, но нога болит с такой силой, что ребенок догонит его в любом случае. — Если ты по поводу проекта по искусству для Минджэ, то скажи ему, что я принесу его завтра, как мы и договаривались.       «Как он мне приказал», — поправляет сам себя Чжинён.       — Почему меня вообще должна заботить эта необразованная свинья? — смеется незнакомец, и его смех настолько мелодичный, что Чжинён не может сдержать улыбку.       — Это не ответ, — говорит Чжинён, отрицательно качая головой на предложенное ребенком яблоко. Ему любопытно, сколько яблок этот парень таскает с собой, потому что это было уже третье, которое он собирался пульнуть в Чжинёна. Парнишка лишь закатывает глаза в ответ на отказ. — Во-первых, почему ты кидаешься в меня яблоками?       Мелкий хохочет.        — Ты пер как танк, когда я звал тебя, поэтому между камнем, который я приглядел тут по дороге, и яблоком я выбрал наиболее… гуманный вариант.       Чжинён слегка шокирован, потому что впервые слова чужих людей не причиняют ему никакой боли.       — Зовут меня Чхве Ёнджэ, кстати говоря, — парень притормаживает и кланяется ему со всем подобающим уважением, и, наконец-то, это заставляет Чжинёна заулыбаться. Хоть это трудно посчитать улыбкой, зато исчезло хмурое выражение с лица.       — Пак Чжинён.       — Да знаю я.       Чжинёну стыдно за то, что слухи о его «славе» впереди планеты всей, но Ёнджэ тем временем продолжает:       — Я видел, что произошло после уроков.       Конечно же, он видел, думает Чжинён, там было много ребят. Минджэ никогда не упустит шанс унизить его прилюдно.       — И что дальше?       — Хочу дружить с тобой, — говорит Ёнджэ, лучезарно улыбаясь.       Чжинён тормозит настолько резко, что спотыкается и едва не падает. Он недоверчиво косится на Ёнджэ, с подозрением относясь к тому, о чем младший говорит. Должно быть, это какая-то шутка. Он уже проходил подобное.       — Кто тебе сказал, что мне нужны друзья, — довольно грубо, с насмешкой отказывается он. — Да тебе сколько там, двенадцать?       — Чтобы ты знал, уже четырнадцать, — морщится Ёнджэ. — И не ссы, никакой это не розыгрыш. И к Минджэ я не имею никакого отношения. И с чего бы мне тусить с этим тупицей, который, к моему большому удивлению, без труда сам может найти дорогу в школу. И это-то с его тремя разогнутыми извилинами.       — Но почему ты хочешь дружить с кем-то вроде меня? — наивно интересуется Чжинён. От этой дружбы Ёнджэ не получит ничего хорошо, точно не от Чжинёна, который сейчас переживает не самые лучшие времена. — Над тобой тоже могут начать издеваться.       — Не станут, — младший снова улыбается, и Чжинёну становится любопытно, всегда ли этот ребенок такой жизнерадостный. — Если, конечно, не желают завалить математику, так как мой отец преподает ее в нашей школе. И, к тому же… Ты кажешься хорошим, лучше, чем все эти люди. И твое… состояние… Мне это фиолетово. Они просто узколобые бараны, которые считают, что это что-то ненормальное.       На следующий день Чжинёну все еще трудно поверить, что во время обеда Ёнджэ молчаливо заявляет, что желает дружить со стариной Паком, когда садится к нему за совершенно пустой столик. Обычно никто даже не удосуживается бросить на Чжинёна взгляд, если они не хотят быть освистаны собственными друзьями. А теперь Ёнджэ преспокойно жует свой рис, рассказывая байки о своем учителе английского Чжинёну, который боится шелохнуться, думая, что это очень странный, мало похожий на реальность сон.       Издевательства не прекратились, Ёнджэ не стал спасательным кругом в омуте его просраной жизни. Но даже когда младшему время от времени приходилось обрабатывать побои Чжинёна или одалживать ему немного мелочи на метро, после того, как карманы Пака обчищали хулиганы, Чхве никогда не жаловался, а лишь терпеливо каждый раз вытирал слезы Чжинёна, так как он был единственным человеком во всем мире, кому не страшно их было показать.       Тогда Чжинёну еще не было знакомо это слово, но он думал, что наконец-то обрел настоящего д р у г а.       Он чувствует слезу, катящуюся по щеке, когда воспоминания отпускают его. Чжинён не знает, почему первая встреча с Ёнджэ вдруг посетила его. Может быть, потому, что за долгое-долгое время Ёнджэ стал его первым и единственным другом. Но это ненадолго, потому что Чжинён знатно проебался.       Он глотает еще две таблетки, потому что ему кажется, что предыдущие две не помогли. Это ничем не грозит, просто очень сильно хочется уснуть.       Факт того, что твоя жизнь идет под откос, еще не значит, что нужно испоганить ее другим.       Эта мысль в панике начинает метаться в его голове, разносясь дребезжащим эхо, заглушая все звуки вокруг, и Чжинёну хочется спрятаться, затолкать эти слова как можно глубже, потому что он знает, что Югём чертовски прав, — общение с Чжинёном плохо влияет не только на Марка, но и на всех окружающих.       Чжинён вспоминает, что уже видел это разочарованное выражение лица, которое совсем недавно было у Марка. Когда-то Чжебом смотрел на него так же, когда Чжинён по кусочкам собирал свою неуверенность в надежде, что Им наконец увидит, с каким монстром он связался.       Все, что Чжинёну требовалось, — одна спокойная ночь, чье-то удовольствие, пока он разрушает себя изнутри. Реальность казалось невыносимой, хоть он уже давно должен наслаждаться простым человеческим счастьем — он переехал из родного города, больше не был предметом издевок, черт возьми, у него даже друзья появились. Но его разум просто-напросто отказывался верить, что Чжинён заслуживает всего этого, создавая перед ним одну проблему за другой. И в этот раз проблема приобрела вполне конкретное очертание в виде Им Чжебома.       Вечеринка выпускников, на которую завалился Чжинён, казалась идеальным местом для поиска парня или девушки, с которыми можно провести ночь, утопить свое мудачество в дешевой бутылке соджу еще до окончания первой недели в университете.       Время подкрадывалось к полуночи, когда он приметил парня, сидящего на земле и пролистывающего ленту новостей в телефоне. Он выглядел прилично одетым и достаточно красивым, чтобы не связаться с Чжинёном ради чего-то большего, чем просто перепихон. И Чжинён решил действовать, пойдя на поводу у четвертой бутылки пива, которая мигом разогнала его обычную застенчивость.       — Я видел тебя на лекциях, — говорит он, неуклюже опускаясь рядом с парнем. — Тоже с радиовещания?       Парень отводит от экрана мобильника темные глаза и вымученно улыбается Чжинёну. Затем медленно кивает и представляется. Им Чжебом. Когда Чжинён перебирает на языке это имя по слогам, оно не похоже на имя человека, чью жизнь он испортит в самое кротчайшее время.       — Слушай, это не я подкатил к тебе, — говорит Чжебом спустя две недели после вечеринки, когда Чжинён в первый раз просит о разрыве. — Знаешь ли, я этого не просил.       События развивались слишком быстро, и это было не на руку Чжинёну. Он — довольно застенчивый первокурсник, который просто хотел завести дружбу, — приволок Чжебома к себе в комнату и, следуя первоначальному плану, должен был сделать ему приятно, что заставило бы самого Пака чувствовать себя дерьмово. Но план зажил своей собственной жизнью.       Дерьмово себя чувствовал как раз-таки Чжебом, который корил себя за то, что воспользовался опьянением Чжинёна, попутно влюбившись в него.       Пожалуй, «влюбился» неподходящее слово. Скорее, «взвалил к себе на плечи». В Чжинёне он видел что-то божественное, а Паку было по-настоящему страшно. Страшно, что однажды Чжебом сквозь трещины, расходящиеся от натянутой улыбки, увидит его подгнивающее нутро.       — Ты мог бы и отказаться, — Чжинён стискивает зубы. Он хочет лишь, чтобы эти нездоровые отношения подошли к концу. Это будет к лучшему для них обоих, особенно, конечно, для Чжебома. — Трезвым-то был ты.       — Так теперь это моя вина? — голос Чжебома далек от образа спокойного и собранного парня, каким он всегда предстает перед окружающими. Чжинёну потребовалось всего две недели, чтобы во время их ссор Чжебом превращался в непредсказуемого и незнакомого ему человека. — Ты не особо-то сопротивлялся той ночью. Как и любой другой, если честно.       Чжинён грубовато усмехается:       — Знаешь, сегодня утром по тебе тоже нельзя было сказать, что завалишь свою презентацию, но, посмотри, что случилось.       На лице Чжебома отражается чистое изумление. Он старается пропустить мимо ушей колкое замечание, не давая Чжинёну возможности насладиться произведенным эффектом, потому что он знал, куда нужно ударить.       У Чжебома был довольно необычный для студента, учащегося на отделение радиовещания, страх — небольшая боязнь публичных выступлений, посреди которых он начинал нервно заикаться. Каждый раз это ранило его, и парень надеялся, что Чжинён поймет и войдет в ситуацию, но он просто сыпал соль на еще открытую рану.       — Ты гребаный мудак, Чжинён, — Чжебом произносит слова медленно, стараясь выпустить гнев через глубокое размеренное дыхание. — Но, может быть, это я и люблю в тебе больше всего.       — Мы договорились, что никаких слов на букву «л», — бормочет Чжинён.       Подобные слова были для него чуждыми, он никогда не испытывал этого чувства, никого никогда не любил просто так, зная, что это никаким образом не обременит окружающих. Без страха, что его просто используют.       Сейчас во взгляде Чжинёна только просьба.       Пожалуйста, брось меня. У меня не хватает силы воли сделать это самому.       — Я люблю тебя, Чжинён.       — Тебе всегда нравились поломанные безделушки, — вставляет Чжинён, чувствуя, как от признания Чжебома его начинает подташнивать.       Чжебом думает, что речь идет о его старой гитаре, которую он наотрез отказывается выбрасывать, поэтому смеется.       Проглатывая очередную таблетку из-за ускользающего терпения, Чжинён вынужден признать, что привязался к Марку, несмотря на все попытки избежать этого. Ко всем особенностям характера, которые поначалу ужасно раздражали, — звенящая тишина, неудержимое желание помочь Паку, который уже сдался, — Чжинён привык. В Марке было что-то, что он так и не постиг.       Он всегда думал, что сердце каждого человека отбивает ритм определенного жанра. У Джексона это был ритм танцевальной музыки, для Ёнджэ — заставки мультфильмов. Биение сердца Чжебома напоминало Чжинёну нетерпеливые касания клавиш пианино. Его собственное сердцебиение — чьи-то попытки сыграть на скрипке без какого-либо слуха и чувства ритма.       Но сердце Марка звучало как чистейшая симфония, как журчащая вода, омывающая все, что сгорало и ломалось внутри Чжинёна. И он просто не мог понять, как Марку удается играть эту симфонию на собственных порвавшихся струнах. Чжинён никогда не понимал, как человек может быть таким заботливым и любящим, в это же время переживающим страшные времена.       Или, другими словами, он никогда не понимал, как Марк может так сильно любить Чжинёна и заботиться о нем, когда знал, что он не способен любить, при этом не отравляя этого человека.       Мы не можем дождаться,       Когда тебя не станет,       И ты будешь гнить под землей       Чжинёна внезапно разбирает смех. Он тоже не может дождаться этого дня, чтобы освободиться от своего звания всеобщего бремени. Слова, которые он сказал Марку, невозможно простить, но грубые слова и нездоровый выбор становились единственным способом заставить старшего уйти и никогда не возвращаться, прежде чем их отношения перерастут в то, что он сейчас имеет с Чжебомом. Урок он выучил — заставляй людей ненавидеть себя, тогда тебе не придется бросать их первым.       Раз твоя жизнь испорчена, не тяни на дно близких.       Он снова вспоминает слова Югёма, но на этот раз ему хором вторят голоса Ёнджэ и Чжебома. Еще четыре таблетки помогают их заткнуть.       Чжинён надеется, что таблетки все-таки решили подействовать, так как соображать становится крайне тяжело. Он пытается установить будильник на телефоне, но мигом отяжелевшие пальцы не слушаются, и Чжинён упивается ощущением онемения и тумана перед глазами.       Он давненько не чувствовал себя таким сонным, и это приятно.       Он отоспится, пойдет на радио, проведет эфир, а потом позвонит Чжебому, чтобы окончательно расставить точки над «и». Конечно же, Чжебом простит его, а затем настанет очередь звонить Марку. Чжинён извинится за все, что наговорил и сделал, скажет, что любит его, и расспросит о том враче… Все будет в порядке…       Чжинён… Да, Чжинён тоже будет в полном порядке.       Марк все еще бродит в центре города, когда ему неожиданно звонят. Он не знает, кого ожидал услышать, может быть, извиняющегося Чжинёна, но это всего лишь Ёнджэ, и Марк чувствует больной укол разочарования.       — Чжинён с тобой? — спрашивает Ёнджэ, прежде чем Марк догадывается хотя бы открыть рот.       — Разве он не ведет эфир в восемь? — вопросом на вопрос, и тишина на другом конце телефона его пугает. Он включает радио и в спешке находит нужную станцию.       На часах 8:12, и он слышит только:       — Добрый вечер, сегодняшний вечерний эфир вы проведете со мной, Им Чжебомом. Наш постоянный ведущий Пак Чжинён, к сожалению… приболел.       Эта неуверенная пауза Чжебома перед тем, как он объявил о болезни Чжинёна, поселила в Марке настоящий страх. Где, черт возьми, носит Чжинёна?       — Виделся с ним сегодня? — голос Ёнджэ, царапающий за уши, возвращает с небес на землю.       — Да, — у Марка пересыхает в горле, — мы… поругались.       — У меня есть запасной ключ, встретимся у Чжинёна на квартире. Я поймаю такси.