No more empty chairs (Route 66)

      Чжинён еще дышит, когда его находят.       Марк думает, что никогда не избавится от этой картины — Чжинён на своей кровати с, кажется, навсегда закрытыми глазами; крик Ёнджэ, свои собственные дрожащие пальцы, прощупывающие слабый пульс Чжинёна, молясь, чтобы он не остановился. Ёнджэ умоляет Чжинёна не покидать его, но тело забирают в больницу, Ёнджэ попадает в отделение неотложной помощи из-за пережитого шока, Чжинёна доставляют в операционную.       «Он будет жить» звучит как самое очевидное, что можно было услышать спустя несколько часов. Иначе просто быть не могло — он должен был выжить, Марк же пообещал, что не позволит Чжинёну сдаться. Однако, когда доктор озвучивает это, ноги Марка становятся ватными, и он садится, пытаясь сделать глубокий вздох, чтобы тут же не сорваться.       Марк особо не прислушивается к словам доктора, который рассказывает, что современные успокоительные изготавливают менее опасными на случай передозировки, и у Чжинёна, кажется, хорошая переносимость этого препарата.       Чжинён жив, и это все, что имеет значение на данный момент.       Когда он медленно открывает глаза, за окном пестрит раннее утро. Чжинён чувствует сонливость и слабость, ему требуется какое-то время, чтобы понять, где он находится, и что раздражающий звук — его собственное сердцебиение, поддерживаемое аппаратурой. Чжинён аккуратно поворачивает голову и видит спящего на стуле рядом с кроватью Марка и Ёнджэ, храпящего на его плече.       Чжинён никогда не задумывался, что он почувствует, если одна из его попыток самоубийства окажется неудачной по какой-то причине. Он не имеет ни малейшего понятия, почему таблетки не сработали, и чувствует только неловкость, чувство вины и гнев. Неловко из-за того, что будет слишком сложно снова встретиться лицом к лицу с миром, прекрасно зная, как их общество воспринимает попытки суицида, особенно, неудачные. Чувство вины преследует, потому что он не перестал быть обузой для окружающих, вынуждая двух парней ночевать в больнице, беспокоясь за его самочувствие. И он злится на себя из-за того, что даже умереть нормально не смог.       И он чувствует себя слишком сонным, чтобы дождаться пробуждения кого-либо из парней.       Когда Чжинён во второй раз открывает глаза, Марка с Ёнджэ уже нет, но он вздрагивает, встречаясь взглядом с Чжебомом, который прожигает его взглядом поверх книги, которую до этого читал.       — Проснулся, — констатирует Чжебом, откладывая книгу. Он выглядит измученным, из-за чего Чжинёну становится еще хуже.       Это затронуло и Чжебома тоже.       — Что ты тут забыл? — спрашивает он, обнаруживая, что говорить от чего-то немного трудно. Горло сдавливает, а голосовые связки не могут работать в нормальном режиме, потому что он не разговаривал уже несколько дней.       Чжебом встает и бормочет:       — Марк попросил меня побыть с тобой немного, потому что он с Ёнджэ сдает экзамены. Мне нужно найти твоего лечащего врача и сказать, что ты очнулся.       Чжинён только кивает, провожая Чжебома взглядом. Это так похоже на Марка — заботиться о других, когда собственные обязанности давят на плечи, заботиться о Чжинёне, который одним своим словом вполне может полностью уничтожить Марка.       Он пытается прогнать прочь эти мысли, и сегодня это получается со странной легкостью, может быть, из-за количества лекарств, которые попадало в его организм по многочисленным иглам, проведенным к его рукам.       Доктор говорит, что Чжинён в порядке, он не нанес своему организму непоправимого вреда, нужно было только вывести успокоительное из его организма. Ему так же требовалось постоянное наблюдение психиатра, на что Чжинён безмолвно кивает, чувствуя, как спокойный голос врача и царапание бумаги шариковой ручкой погружает его в какой-то транс.       Его будущее летит под откос — никто не захочет держать в уважаемом университете человека с психическими проблемами, никто не примет на работу такого человека, как он. Чжинёну прекрасно известно, что пребывание в этой лечебнице оставит неизгладимый след в его жизни, но он чувствует, что заслуживает это.       На этот раз это не похоже на еще один способ посильнее уколоть самого себя, это просто-напросто факт — Чжинён болен, и это может иметь последствия. Тем не менее, он до сих пор не хочет принимать это полностью, так что он весь следующий день притворяется спящим, когда приходят Марк с Ёнджэ. Чжебом не говорит им, что Чжинён очнулся, и он благодарен ему за это.       — Я знаю, что ты очнулся, — говорит Марк немного позже, случайно открывая глаза, когда старший что-то роняет на пол. Каким-то образом он понимает, чего добивается Чжинён, и коротко вздыхает. — Тебе не нужно бояться смотреть на нас.       — Проще сказать, чем сделать, — отвечает Чжинён, медленно принимая сидячее положение. Он чувствует себя бодрее, чем обычно, несмотря на легкую сонливость. По крайней мере, его голос восстановился, так что он почти тот же человек, каким был несколько дней назад. — Где все?       Марку странно разговаривать с Чжинёном как со случайным знакомым, с которым вы стараетесь не упоминать о том, что произошло на самом деле.       — У Ёнджэ экзамен, а Чжебом занят на радио.       — Они в курсе?       Марк попросил врачей не принуждать Чжинёна говорить о его попытке самоубийства, но, кажется, он сам нарушил это правило, поэтому Туан только кивает:       — Ёнджэ был со мной, когда мы нашли тебя, а Чжебом… В конце концов, мы должны были сказать ему.       Ёнджэ провел в госпитале ту ужасную ночь в качестве пациента, пытаясь выбраться из своей палаты к Чжинёну, из-за чего медсестры были вынуждены вколоть ему успокоительное. Чжебом тоже не особо хорошо воспринял эту новость — он кинулся в больницу, как только закончил шестичасовое шоу, трясущимися руками заводя машину, отказываясь верить, что Чжинёна может не стать.       Чжинён испускает вздох. Он так надеялся, что никто из них не увидит этого ужаса, но теперь Ёнджэ, скорее всего, опасается всего на свете после того, как увидел, что его лучший друг чуть не отошел на небеса. И в этом во всем целиком и полностью вина на Чжинёне. Как обычно.       — Сто процентов они меня сейчас ненавидят, — горько улыбается он, чувствуя своего рода облегчение из-за того, что сейчас он может говорить об этом открыто, не притворяясь, что все до сих пор в порядке. — Думаю, они в шоке после того, как узнали, насколько дебильным я могу быть. Чжебом всегда оставался в неведении, а Ёнджэ не знал и половины масштаба развертывающейся прямо у него под носом трагедии. — Ты ведь тоже теперь ненавидишь меня?       — Глупости не говори, — Марк отрицательно качает головой, пытаясь сохранить хоть толику спокойствия, чувствуя, как знакомая тяжесть давит на грудь. Он бы хотел обнять Чжинёна, хотя бы взять за руку, но он знает, что сейчас лучше не обременять его этими романтическими жестами. — Никто тебя не ненавидит.       Ёнджэ с трудом удалось принять некоторые детали жизни Чжинёна, о которых он раньше не знал. Что Чжебом в его жизни был не партнером по студенческому проекту, а парнем на одну ночь; что это сам Чжинён был инициатором их разрыва; что Им не был тем чудовищем, каким его всегда представлял Ёнджэ; что срывы, желание умереть и мысли о собственной ничтожности преследовали Чжинёна намного чаще, чем он предполагал. Пак так и не рассказал ему о том, что случилось на трассе, или как он сблизился с Марком. Ему было невдомек о сделке, которую они заключили.       — Когда я услышал об этом, — говорит он. — Появилось такое ощущение, что я никогда его толком и не знал. Мы были — все еще остаемся — друзьями с тех пор, как мне было всего четырнадцать, но, в какой-то степени, он остается для меня загадкой. И теперь я думаю, может быть, в этом и моя вина есть. Что так и не заслужил его доверия, позволяя открыться, что я даже не удосужился познакомиться с ним настоящим.       Марк утешительно похлопывает его по плечу:       — Чжинён потрясающий лжец, Ёнджэ. Он с особой тщательностью выбирает, что показать, а что оставить тайной, и в этом нет ничьей вины. У него мозг устроен совершенно по-другому, не как у тебя или Чжебома. Такие люди, как вы, не знают, каково это, и я действительно рад этому, Чжинён, вероятно, тоже был бы. Но мозг Чжинёна бил тревогу всякий раз, когда кто-то пытался приблизиться к нему, и он еще больше пытался спрятать все внутри себя, пытаясь «спасти» нас. Это не вы делали что-то неправильно, а я такой молодец. Просто я познакомился с ним во время срыва, и он не смог солгать мне прямо в лицо.       — Просто поверить не могу, — голос Чжебома едва можно услышать. — Наши отношения не завязались, но я всегда был рядом. Мы пять дней в неделю сидели плечом к плечу, черт возьми, и даже так я был слеп, чтобы увидеть это. Я никогда не знал, что происходит в его голове. Если бы я знал, я заставил его остаться, я бы…       - Ты бы ничего не смог сделать, — покачал головой Марк. — Ни мы, ни сам Чжинён не можем это контролировать. Да, возможно, он бы остался, но, в конце концов, вы оба пострадали, и результат не отличался бы от сегодняшнего.       Ёнджэ выглядит отстраненным, так как первоначальный шок прошел. Теперь он чувствует только странную пустоту, которая в обычной жизни ему чужда. Его словно выкинулись в жестокую взрослую жизнь, где не у всего есть счастливый конец.       — Больно, — тихо говорит он. — Слушать то дерьмище, о котором вы тут рассуждаете. Оказывается, я слышал только малую часть всего ужаса, только то, что ему не стоит заводить друзей и тому подобное… Но видеть, как такой прекрасный и талантливый человек называет меня самыми последними словами, когда я просто пытаюсь успокоить его… Иногда это казалось чертовски несправедливым, особенно, когда он в ту же секунду отворачивался к кому-то и начинал смеяться, как ни в чем не бывало.       — Но даже если это убивало тебя, — продолжает за него Марк, потому что чувствует вдруг что-то странно знакомое, — ты все равно надеялся, что этот смех настоящий, что он счастлив с другими людьми. Чжинён мог бы променять меня на сколько угодно людей, но, думаю, я бы даже тогда простил, если бы он был по-настоящему счастлив.       Чжебом хранит молчание. Обычно, когда Чжинён после ссор смеялся и шутил с остальными, он объявлял ему бойкот. Это убивало и действительно казалось огромной несправедливостью. Но теперь он желал бы увидеть это все с позиции Марка.       — Но сейчас я пришел к выводу, что это не так уж и несправедливо, — вздыхает Ёнджэ. — Может быть, если Чжинён демонстрировал нам свою плохую сторону, говорил все в глаза… Может, это только потому, что мы были единственными людьми, которым он доверял достаточно, чтобы показать хоть частичку себя настоящего? И, может быть, об это не стоит волноваться?       Они хотят, чтобы слова Ёнджэ оказались правдой.       Когда Чжебом не находит Чжинёна в палате, его сердце пропускает удар. Марк ушел домой поспать, У Ёнджэ полным ходом идет подготовка к экзаменам, и он решил заглянуть к другу после смены на радио.       Кажется странным проводить с Чжинёном так много времени, сколько они не проводили вместе за все эти злополучные годы. Но Марк никогда не выказывал ревности и никогда не закатывал сцен только из-за того, что Чжебом желал оставаться в госпитале как можно дольше. И сам Чжинён никогда и слова против не говорил.       Он в панике просматривает весь этаж, но, наконец, облегченно выдыхает, находя Чжинёна на балконе. Обычно пациентов в его состоянии и близко не подпускают к окнам и балконам, поэтому, скорее всего, он пробрался туда тайком.       — Ну ты меня и напугал, — говорил Чжебом, когда растрепанный декабрьским ветром Чжинён испуганно оборачивается. — Я не знал, куда ты подевался.       Чжинёну удивительно слышать такого Чжебома. В голосе ни грамма гнева, скрытого смысла и горечи. Только неприкрытая забота, словно он беспокоится о хорошем друге. Словно он отпустил прошлое.       — Я не знал, что ты придешь, — бормочет Чжинён, когда Чжебом накидывает ему на плечи свою куртку, ворча что-то о том, что не май месяц на дворе. — Не думал, что тебе вообще будет дело после того, что случилось.       Обдуваемый всеми декабрьскими ветрами балкон больницы, в которую Чжинён попал после неудачной попытки самоубийства, не кажется тем самым местом, в котором стоит ворошить прошлое, но Чжинёну кажется, что если он не сделает этого сейчас, то уже никогда не наберется смелости.       По крайней мере, у него должок перед Чжебомом.       — Мне есть дело, я до сих пор волнуюсь о тебе. Может я непроходимый дурак, я не знаю, — усмехается Им. — Ты уходишь, когда тебе этого захочется, а я продолжаю гнаться за тобой. Знаешь, я записался на эту кучу факультативов только ради того, чтобы больше времени проводить с тобой после того, как мы разбежались. Мне никогда не доставляло особого удовольствия быть радиоведущим, я просто хотел, чтобы ты, любящий это радиодерьмо, был рядом. Я не собирался бороться за эту должность ведущего, я только притворился, что потерял голос. И даже после этого мы продолжали отдаляться.       Чжинён стоит, вскинув брови. Все это время он понимал все неправильно — Чжебом не преследовал цели доказать всем, что Чжинён глупее и хуже. Он не завидовал ему, когда Пак получил место ведущего, потому что даже не хотел его. Весь негатив был у Чжинёна в голове, идеальный повод, чтобы разозлиться на весь мир, выдумывая какое-то соперничество и загоняя самого себя в угол самоуничижения, когда он не мог одержать вверх над… самим собой.       — Я не знал, как объяснить то, что происходило и до сих пор происходит в моей голове, — наконец говорит он после затяжной паузы. — Так что подумал, что сжигание мостов решит абсолютно все. Я думал, что оградить тебя от меня будет лучшей затеей.       — Ты ошибался, — качает головой Чжебом, уставившись в пол, но в его голосе нет ни капли обвинения. — Ужаснее всего не знать, почему тебя бросили. Я всегда спрашивал себя, что сделал неправильно, почему не был для тебя достаточно хорошим парнем. Сначала я подумал, что ты нашел кого-то более талантливого, того, кто не завалит свою презентацию, заикаясь на каждом слове… Это постепенно разрушало меня изнутри, и ты так и не ответил ни на один мой вопрос, когда появился снова, а Ёнджэ стал игнорировать меня и смотреть этим самым взглядом, как будто я у него на глазах убил беременную женщину.       Он выдержал паузу, чтобы собрать воедино все воспоминания, потому что желал выговориться, но все это время не находил подходящего собеседника.       — Было ли мне грустно? Да. Мучительно ли это? Клянусь, Чжинён. И в один прекрасный день эта печаль обернулась в гнев. Было время, когда меня не отпускала мысль, что ты непроходимый мудак, поэтому-то я и рассердился, когда ты нашел меня пьяным на радио. Я думал, что ты помогаешь только потому, что снова хочешь затащить меня в этот порочный круг, и я не хотел позволить тебе сделать это.       — Мне так жаль, — Чжинён почти шепчет, пытаясь сдержать рвущиеся слезы. — Такой я есть, Чжебом. Некоторые засыпают с мыслью «Что за чудесный был денек!». Но я один из тех, кто спрашивает: «Как я наложал сегодня?», и эти мысли полностью овладевали мной. Все те ссоры, которые я провоцировал только ради того, чтобы ты бросил меня, происходили только потому, что я не хотел, чтобы ты меня таким видел. Такой же исход был бы рано или поздно, и я не хотел, чтобы ты стал частью этого. Тем не менее, как видишь, это не сработало, как и многие другие вещи в моей жизни, и я только продолжил все усугублять.       — Когда я впервые встретил тебя на той вечеринке, — произносит Чжебом, — ты выглядел как все эти хорошие парни — приличная стрижка, приятная улыбка. В ту ночь ты довольно много болтал, я не знал, что все это было ненастоящим, а ты находился по уши в дерьме. И хотя я знал, что наши отношения начали давать сбой, что нам не следует после этого ходить на свидания и заниматься отличным, кстати, сексом, но… Ты казался хорошим, лучше, чем все остальные. Я думал, что игра стоит свеч.       — В ту ночь ты зажег немало свеч, — Чжинён отпускает эту глупую шутку и Чжебом смеется. Впервые за многие годы его смех кажется настоящим. — Я думал, что ты ненавидишь меня, пока не прислал ко мне в студию Марка, который сказал, что ты без остановки болтаешь обо мне.       — Значит, он все-таки сказал, правда? — улыбка Чжебома по-прежнему светилась на лице. — Не думаю, что когда-то по-настоящему ненавидел тебя. Да, я хотел, но просто не мог. Когда вы в долгой разлуке, все плохие воспоминания сами собой стираются, и ты концентрируешься только на хороших. И у нас было много таких. Но теперь мне кажется, что я никогда не любил тебя по-настоящему.       — О чем ты?       — Это было больше похоже на какую-то одержимость. Чем больше ты меня отталкивал, тем сильнее я хотел остаться, и это какая-то нездоровая херня. Иногда я даже чувствовал радость, что мы расстались, я просто не хотел, чтобы это произошло именно так, как произошло.       Чжинён кивает, потому что Чжебом абсолютно прав. Это совершенно не походило на любовь, даже близко с ней не стояло.       — Как дела на KBS? — осторожно спрашивает Чжинён. — Я видел документы о переводе.       Чжебом приподнимает бровь, потому что не ожидал, что Чжинён прознает и об этом, но все же решает сказать:       — Дела пошли намного лучше. Те придурки оставили меня в покое после того, как-то видео завирусилось, но я решил уволиться сам. Наверное, поздновато признавать, но радиовещание не для меня. Я никогда не хотел общаться с большой публикой. Я рад, просто писать разные статьи, поэтому решил попробовать себя в журналистике. Я нашел неплохой университет в Пусане, и они согласились перевести большую часть моих кредитов, поэтому мне не придется начинать с нуля.       Пусан. Похоже, каким-то образом их судьбы расходятся там.       — Кстати говоря, — Чжебом вдруг хихикает, — когда ты без вести пропал после нашего разрыва, идея поехать искать тебя в Пусан, принадлежала мне. Я сказал об этом Ёнджэ, и он отправился туда вместе со своей семьей.       — Правда? Как это?       Чжебом достает из заднего кармана джинсов кошелек. Несколько быстрых движений, и он выуживает на свет клочок немного смятой синей бумаги, и Чжинёну на этот раз хочется искренне рассмеяться.       Однажды в парке развлечений они играли в игру, в которой нужно было на листе бумаги написать имя человека, и что и где ты бы хотел с ним сделать. Чжинён забыл об этой бумажке, как только в тот же вечер пришел домой, потому что они снова поцапались, но Чжебом сохранил ее.       «Я хочу пойти с Чжебомом на свидание у моря — Пак Чжинён, 2013»       — Я подумал, что ты можешь отправиться туда самостоятельно, — Чжебом пожимает плечами, и он совершенно прав. Чжинён вспомнил эту записку и именно поэтому отправился к морю. — Холодища ужасная, тебе нужно вернуться в палату.       — Так, значит, у нас с тобой все хорошо? Никаких больше обид? — спрашивает Чжинён, протягивая ему куртку.       — Конечно, — улыбаясь, отвечает Чжебом. — Время двигаться дальше.       Последний день пребывания в госпитале начинается с уже обыденной ссоры между Ёнджэ и Чжебомом. Чжинён, уже привыкший к их ругани, на все это только закатывает глаза, больше сосредотачиваясь на списке вещей, которые он обязательно должен сделать после того, как выйдет из этой душной палаты. Марку, кажется, тоже абсолютно наплевать. У него есть масса других вещей, о которых стоит подумать.       — Никто не спрашивал твоего мнения по поводу того, что стоит мне учить, — ворчит Ёнджэ, отбрасывая свои записи. Завтра у него последний в семестре экзамен, и он пытается повторить темы у Чжинёна в палате, но Чжебом не перестает его выводить из себя.       — Конечно, ведь это не я во время экзамена буду помогать профессору, и точно знаю, какими будут задания, кретин, — возражает старший. — Почему ты не можешь просто перестать быть мудаком по отношению ко мне? Я просто пытаюсь помочь.       — Почему бы вам обоим не перестать вести себя друг с другом по-мудацки? — раздраженно вопрошает Чжинён, но на его губах играет улыбка. — Это же больница, в конце концов, а не политические дебаты.       Ёнджэ тут же прерывается на середине фразы, вероятно, собираясь еще более залихватски оскорбить Чжебома.       — Извини. Думаю, мне пора домой. Уже поздно, и тебе надо бы отдохнуть.       — Да уж, вали. Разве детское время уже не прошло? — бормочет Чжебом, и одного взгляда Чжинёна, адресованного Марку, достаточно, чтобы он в шутку вытолкнул обоих из палаты.       Они еще слышат вопли Чжебома:       — Я подброшу тебя домой, тупица. Деткам нельзя кататься так поздно на метро.       Чжинён морщится, и Марк начинает смеяться, потому что они оба понимают, чем закончатся эти отношения. Он никогда не знал, что Ёнджэ тоже привлекают парни, но он никогда и не интересовался. Чжинён был слишком погружен в свой собственный мирок, что ему не хватало времени на всех остальных.       Ух ты, плохие мысли могут достать его даже в больнице.       Пока Чжинён не смотрит, Марк аккуратно присматривается к нему. Прошло уже больше недели с тех пор, как Пака поместили сюда, но они никогда не говорили о том, что произошло между ними. Чжинён изо всех сил старался избегать этой темы, а Марк, хоть чжинёново желание больше разговаривать с Чжебомом немного и ранило, не хотел его принуждать.       Чжинён выглядел если уж не счастливым, то хотя бы спокойнее обычного. Конечно, бывают времена, когда он молчит и отстраняется, но стало намного легче, и Марк не хотел нарушить эту, возможно, скоротечную идиллию.       — Итак, ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы отправиться завтра домой, — неловко начинает он, даже не зная, что собирается сказать. — Какие планы?       Чжинён вздыхает, задаваясь вопросом, рассказать ему сейчас или написать завтра утром сообщение, как он и планировал, но произносит лишь расплывчатое:       — Моя драгоценная мамаша приедет завтра, чтобы забрать меня…       — Твоя мать?       — Ей позвонили из больницы, и она решила попробовать отыграть роль идеальной матери, которой, по сути, она никогда не была. Посмотрим, что получится, может быть, людям свойственно меняться.       Ненадолго в палате повисает молчание, прежде чем Чжинён наконец-то набирается мужества, чтобы заговорить.       — Марк, нам нужно поговорить.       Марк кивает, предчувствуя неладное. В течение этих нескольких недель накопилось много недосказанного, и Туан не знает, с чего начать.       — Может показаться, что сейчас чудесным образом я поправлюсь, и, возможно, так оно и будет, если уж быть честным. Какое-то время меня не посещали мысли о том, как славно я буду гореть в аду, — наконец начинает Чжинён. — Но давай смотреть на вещи здраво, это только из-за того, что я пью тонну волшебных пилюль и дважды в день посещаю терапевта. Мы оба знаем, что как бы сильно я ни старался, все рано или поздно вернется на круги своя. У меня снова начнутся рецидивы. Врач все объяснил мне, и особых надежд я не питаю. Но прежде, чем я снова войду в этот ужасный водоворот страшных мыслей и решений, я просто хотел извиниться.       — Ты не…       — Нет, — перебивает Чжинён. — Я должен. Болезнь не дает мне права быть мудаком и втягивать вас во все эти ужасные вещи. Думаешь, я не знаю, что Ёнджэ посещает врача, потому что до сих пор не может забыть тот день, когда вы нашли меня? Мне так жаль… И что касается тебя. Ты был одним из тех, кто больше всего заботился обо мне, пытался помешать сделать то, что я обычно делал. И я никогда не собирался произносить ни одного из тех ужасов, которые наговорил тебе. Ты никакой не убийца, просто не можешь им быть.       Марк закрывает глаза, пытаясь сглотнуть ком в горле, но его голос все же немного надламывается, когда он говорит:       — Все хорошо. Эти слова говорил не ты. Ты болен, и все мы понимаем это.       — Ты знаешь, какой завтра день? — неожиданно спрашивает Чжинён, натягивая на лицо горькую улыбку.       — Не беря в расчет, что ты отправляешься домой?       — 18 декабря. Завтра истекает срок нашей сделки.       Марк вздрагивает. Он полностью забыл об этой дате, вокруг слишком много всего происходило, чтобы задумываться об этом, все его внимание было сосредоточено на Чжинёне и его здоровье.       — И? — осторожно спрашивает Марк, не смотря на парня, потому что он ничего не ждет.       — Я ухожу на больничный и пропущу следующий семестр, — говорит Чжинён, стараясь начать издалека. Такие новости лучшего всего вываливать медленно. — Мой психиатр говорит, что идея неплохая, стоит отдохнуть от всего этого. Более длительный отдых и лекарства должны пойти мне на пользу. Однако, встречи с психологом еще никто не отменял.       — Понимаю, — говорит Марк, но его сердце замирает. — Но что насчет… Насчет нас?       Какая-то часть Марка все еще ожидает услышать сарказм в голосе Чжинёна, когда он выделит это «нас», но взгляд Пака смягчается и он расплывается в улыбке.       — Ты знаешь, — начинает он, — я еще помню последнюю мысль в тот вечер перед тем, как я потерял сознание. Что-то мне подсказывает, что я думал о том, как люблю тебя.       Глаза Марка округляются от удивления. Чжинён никогда не разговаривал с ним о любви, Туан даже сомневается, что в его лексиконе есть подобное слово. В хорошие дни Чжинён говорил, что ему нравится Марк, но не более. Это было странно, но, тем не менее, трогательно, и Марк, вероятно, был бы несказанно рад услышать это, если бы не печальный голос Чжинёна и его улыбка.       — Но?       — Но, я думаю, нам надо расстаться, — выдыхает Чжинён. — Долгосрочный отдых друг от друга. Наши отношения были ужасны. Двое людей, отчаянно нуждающихся в помощи, вряд ли можно назвать самой лучшей парочкой. И, я думаю, нам следует закончить их. Я планирую немного попутешествовать, так что я, в любом случае, не смогу видеться ни с кем из вас.       Марка так отчаянно тянет попросить его передумать, остаться и бороться с болезнями вместе, но это будет слишком эгоистично. Чжинён уже взрослый человек, который может самостоятельно принимать решения. И эти решения не обязаны включать в себя счастливую жизнь и смерть в один день с Марком.       Хоть это ужасно больно, думать, что Чжинён никогда больше не будет трезвонить ему по утрам и будить на лекции, спонтанно обнимать его, как он это делал раньше, когда был в хорошем расположении духа, Марк больше не почувствует сердцебиение Чжинёна, когда они валяются на диване, просматривая старое скучное кино.       Это ужасно страшно.       — Однажды я вернусь, я знаю, что так и будет, — продолжает Чжинён, беря Марка за руку. Это словно удар током — знать, что они держатся за руки в последний раз. — Я не знаю, когда. Может быть, через несколько месяцев или даже лет. Но я вернусь, как обычно. И все это время, Марк, не сдерживай себя. Я хочу, чтобы ты был счастлив, и если в это понятие не вписываюсь я, то ничего страшного.       Марку больше не нужно сдерживать слезы. И впервые Чжинён заключает его в объятия, а не наоборот, похлопывая по спине и шепча: «Все будет в порядке, Марк. Все мы будем в порядке».       Когда слезы Марка высушивает злой декабрьский ветер, и он разворачивается, чтобы уйти, осознавая, что это последние секунды их совместной истории, что все закончится ровно тогда, когда он выйдет за пределы этой палаты, Чжинён снова окликает его по имени. Марк автоматически оборачивается, видит, как Пак подходит, целуя куда-то в уголок губ.       — Спасибо за все, Туан, — говорит он. — Но пришло время позаботиться о себе. А этим двоим я все завтра расскажу. И еще, приглядывай за Джексоном, а то у него есть дурная привычка по выходным встречать рассветы в полицейском участке из-за разных пустячных провинностей.       Когда Марк уходит, Чжинён дает волю слезам. Это не похоже на слезы боли, по крайней мере, той, к которой он привык. Больше похоже на облегчение, потому что он, наконец, поступил правильно.       Потому что если любишь, нужно отпустить.