и дома горят красиво

они проебываются. чонгук уносится куда-то на одиннадцатый этаж — смеется так громко, что в темноте звенит чем-то прекрасным. джису рядом вздыхает. они с юнги застряли на лестнице между девятым и десятым этажами, тут темно и холодно. юнги щурится и разглядывает огоньки города — окна во всю стену, красиво и неизмеримо далеко. хочется — с головой нырнуть. — заебал шуметь, — бормочет юнги. у него завтра выступление — последнее перед университетом и летом, а в голове такая оглушающая тишина, что страшно. как в театре — дым и сцена словно горит за секунду до начала. все, что когда-то укладывалось мягкими аккордами рядом — исчезло. (мама сказала, что ей плевать, что будет завтра, даже если юнги проебется — так ему и надо) — пойдем, — тихо говорит джису. — чонгук же смог подняться, значит и мы должны. толку сидеть и ждать чего-то, лифт-то все равно мы сломали. юнги тихо смеется и соглашается. ну да. чонгук же смог подняться. через час они частью хора собираются в коридоре перед номером чонгука, усаживаются на пол — ворсистый ковер, морская глухота, как на дне, — и чон с важным видом заявляет, что у него есть пара бутылок соджу. младшие — робкие улыбки, старшие — одобрительные хлопки. юнги смотрит на чонгука и думает, что придушить его хочется так блядски сильно, что пальцы горят. они пьют по очереди, чонгук приваливается к юнги и чуть ли не падает. смотрит — преданность лезвием около шеи. (и что ты сделаешь, юнги-хен, мы тут не одни, сможешь ли выключить свою кипучую ярость хотя бы на мгновение?) чонгук облизывает губы и улыбается хитро. юнги фыркает и не отталкивает. картинка простая — паззлы встают на места, если знать, где потерян лишь один кусочек. джису пихает мина в бок, у нее глаза блестят и выглядит она по-дурацки. — твоя мама не придет дать нам пизды за пьянку посреди коридора? — спрашивает она громко. чонгук начинает некрасиво смеяться прямо в плечо юнги. тот закатывает глаза — в груди рвутся струны, дышать — кислорода нет совсем. и кожа горит — чонгук кладет пальцы ему на шею и хихикает. тошно, блять. отодвинься. извинись. (позволь мне простить себя — и тебя, чонгук) — не придет, — говорит юнги спокойно. — она сама сейчас, наверное, выпивает с другими учителями на двенадцатом этаже. все с важным видом кивают и продолжают пить. дважды мимо них проходят какие-то люди, смотрят с неодобрением колким, и чонгук даже показывает кому-то средний палец. щурится — ухмылка кривая. они играют в карты до одиннадцати, а после все-таки к ним приходят — юнги сталкивается глазами со своей матерью, пока она не переводит взгляд на чонгука, и. мир вышит с изнанки. неровными и ошибочными стежками. битыми дублями — неудача за неудачей, сколько не переснимай. юнги трясет — не от смеха, но близко. он смотрит на свои пальцы и не может перестать улыбаться. он просто с ума сошел. чонгук не отодвигается, но напрягается и неровно как-то выдыхает. остальные разбегаются за считанные секунды — джису утягивает своих подруг в соседний номер и кричит, что ей очень жаль, но жизнь — как голодные игры. чонгук тоже встает и уходит — по стенке практически, пол разглядывая, словно бы не нагляделся. он оборачивается прямо перед лифтом — он, блять, сломан, думает юнги устало, вот же придурок, — и качает головой. зло и обижено, как будто имеет право на осуждение. (конечно, имеет) юнги поднимается с пола и отряхивает джинсы. у него чуть влажные волосы, потому что прямо перед этими тупыми посиделками с соджу и чонгуком под боком он ходил в душ. мать смотрит на него и говорит: — ну? подружились? язвит. завидует. нахуй иди, думает юнги. улыбается — широко так, всё взрывается и горит, и смеется. — с парнем, который разрушил мою жизнь? мам, да я скорее себе руку отрублю, чем это произойдет. — он хороший. — не для меня, мам. среди нас двоих за любовь к нему отвечаешь ты, разве нет? юнги было всего тринадцать, и он не заслуживал, чтобы все внезапно — обрыв, машина в кювет и ты голову разбиваешь. и тоже — летишь, зажмурившись, на камни, на стекло. мать вздыхает и больше не смотрит прямо. (юнги было тринадцать, через пару месяцев должно было быть четырнадцать, стоял январь — холодно и грязно, а впереди — розовые очки, маленькие гирлянды — на шею их бы сейчас и повеситься; а после с их семьей случился чонгук, и оказалось, что никакой семьи и не было) — но он-то меня не любит, — говорит она с таким сожалением, что хочется в окно выйти. — блять, мам, — шипит юнги, — у вас разница в двадцать один год, о какой любви ты говоришь? от слов что-то гниет — пахнет приторностью и сладостью, от которой душно. между ними пропасть, длинною в несколько лет. длинною в — я влюбилась, юнги. длинною в чонгука и его хитрую улыбку. это было тупым началом — камнепад следом, каменные плиты на кладбище и переезд — их переехало и переломило. юнги кажется, что у него голова кружится. не стоило, наверное, пить. — иди к себе, — говорит женщина тихо. — и ложись спать. у нее глаза красные и голос ломкий. юнги обещал всю жизнь быть на её стороне, и это вяжет ему руки, собственные слова в тишине над ним смеются и — глотают. он любит её. но любить её — когда ты недолюбленный, — становится всё сложнее и отравленнее. (юнги хочет надеяться, что это пройдет; юнги давно не тринадцать, но он все еще — пальцами в эту надежду цепляется, доверчивый и абсолютно разбитый) — меня, блять, — выплевывает он и подходит еще ближе, — от тебя тошнит. — а от себя? — она поднимает голову, и лицо её становится неузнаваемой маской. отшатнуться бы, но юнги — нет. смотрит и сам скалится в ответ. даже если его перемолет и выплюнет грудой ненужного металла без чувств — он не остановится. — только после тебя, мам, — говорит он. — разъебала всё, разве это не прекрасно? посмотри на себя в зеркало уже. щека горит. юнги смотрит в стену — пастельно-желтые обои, белый потолок и повсюду сглаженные углы, — и сглатывает. ну, блять, хорошо. прекрасно. бог может идти нахуй — со всеми молитвами и просьбами, со всем недомоленным и недовыпрошенным. со всей той тишиной, которую пришлось спрятать и вывернуть в смех и в — песни, звучание на сцене, когда всё, что выходит — это играть на рояле на сцене в кричаще-белом свете. — полегчало? — интересуется юнги и касается щеки. — вы с отцом просто — — это ты тут копия отца, — говорит она. голос — лай бешеных адских псов, и глаза сумасшедшие абсолютно. страшно так, что юнги трясет и в груди что-то ворочается нехорошее и темное. (хочется как в детстве спрятаться и закрыть глаза, но ему уже далеко не семь, да и прятаться негде) она уходит. юнги трет щеку и остается. пальцы только дрожат. они были тупой семьей всегда, но когда случилась большая розовая влюбленность в чонгука — все обрушилось и юнги полетел вниз. раньше музыка свивалась над головой — звучала-звучала-звучала, — и юнги становилось легче, а сейчас — теплый антициклон на мимо, каким-то нелепым воспоминанием. играть больше не хочется. писать песни тоже. юнги приходит к себе в номер и проверяет телефон. юнги-хен, все в порядке? надеюсь, что ты там живой и всё такое, но меня это все конкретно заебало юнги только пишет: «я тебе не хен, мы, блять, одногодки, прекращай». и отключает телефон. (юнги ненавидит и себя, и чонгука — он всё почти ненавидит, если честно; но с чонгуком как-то легче дышится и правильнее кажется, что он рядом; ненавидеть правильно не выходит — у мина всегда почему-то так) лучше бы это он влюбился в чонгука. лучше бы он никогда не приводил его к матери. лучше бы. в номере тихо, только воду слышно — ханбин в душе уже полчаса. мин долго смотрит в окно — напротив большой магазин, неоновая вывеска глаза режет ядовитостью и желчью цветов. людей мало — город понемногу вымирает на ночь. — эй, ханбин, — говорит юнги, — давай сбежим на улицу? — ты придурок, — фыркает ким. — нас засекут на раз-два, тут же камеры, а мы и так два лифта разъебали и напились в коридоре к тому же. твоя мама нас убьет. — а завтра? ханбин вытирает волосы полотенцем и останавливается рядом. шмыгает носом и чуть щурится на их с юнги отражением в грязном окне. — а завтра можно. всё равно выступать ехать. свалим как раз на выходе из метро. хер кто найдет нас. он улыбается краешком рта — лениво и сонно немного. юнги — айсберг в животе, больно-больно, — понемногу успокаивается. он считает собственный пульс и говорит: — и кто из нас придурок еще. ханбин смеется, как ребенок, чуть закинув голову назад. /// тэхён с усталым стоном усаживается рядом, разминает шею и с кислым лицом говорит: — давай свалим с музлит? юнги открывает глаза и смотрит на ровный серый потолок. — ты придурок. сегодня только вторая пара, терпи. ким морщится и соглашается. чонгук стоит в кафетерии совсем рядом, только голову поверни и приглядись через ряд идиотских зеленых растений. юнги не хочет приглядываться. юнги хочет забыть обо всём.