Телохранитель для Тёмы

      Вам, наверное, жутко интересно, что же случилось дальше? Я бы на вашем месте себе все ногти изгрыз от нетерпения. Хотя нет, жалко портить хороший маникюр ради душевных терзаний. Пожертвовать своими ногтями я готов только ради спины какого-нибудь накачанного красавчика, ни более, ни менее.       Так вот, после душераздирающей сцены в борделе, события стали развиваться… а никак они не стали развиваться. Мой степной орёл, герой моих мокрых снов, ходячая порнография в лице моего телохранителя, мой личный сорт героина ходил за мной с таким видом, будто я — мелкая комнатная собачонка, а ему приходится следить, чтобы гадкая тварь не влезла в неприятности. Противно, блядь, но за это деньги платят.       А я тонул в этом дерьме… я был уже по уши — один нос на поверхности… ещё чуть-чуть, и я захлебнусь, и не будет мне спасения.       И ведь ничего на него не действовало. Когда я говорю ничего, это значит, блядь, — Н И Ч Е Г О. Знаете значение этого слова? Гугл вам в помощь.       Я испробовал все сценарии.       Примерным отличником? Был.       Лучшим другом? Пытался.       Пай-мальчиком, в попу ни разу? Ну, ещё бы. Сам бы поверил.       Последней паскудой? Оу, это чаще всего.       Последний шаг был мною придуман с отчаянием самоубийцы. Эта сволочь ночевала как раз напротив моей комнаты — дверь открыта, кровать как на ладони — дрочи, пока не устанешь. Что я и делал, собственно, чувствуя себя попрошайкой перед витриной кондитерского магазина — столько вкусного перед глазами, а трогать нельзя… ни-ни.       Бесила меня эта ситуация — как так-то, сука, чтобы я да не получил ту игрушку, которая мне понравилась? Да папочка из кожи вывернется, а достанет любимому сыночку его прихоть. Вот только тут не тот случай был. Папочка меня бы задушил собственными сильными отцовским руками, если бы я ему заявил, что за игрушку я хочу.       Вы уже, наверное, догадались, что за адский план созрел в моей легкомысленной голове.       Да, именно так, на сто процентов.       Дождавшись, пока в доме станет абсолютно тихо, я, как ниндзя на боевом задании, вытек из своей постели — не дыша, не моргая, чуть ли не по воздуху, телепортировался в комнату Сергея Дмитриевича.       Страх, что он проснётся и убьет меня нахуй, был силён, но желание дотронуться до этого мистера совершенство было сильнее страха мучительной смерти.       И вот он, перед моими жадными глазами… бля-я-ядь… как же я тебя ненавижу, ёбаная моя любовь. Представляем картинку…       Он (герой моего романа)… лежит (раскинулся в откровенном бесстыдстве)… на кровати (царское ложе, не иначе)… в одних (одних, мать вашу!)… трусах (боже, кто спит в трусах в наше время!).       Этого мало, скажете вы? Нет! Этого пиздец как много.       Грудь мерно вздымается, дыхание спокойное… у него, детки, не у меня. Залипаю на его губах, с усилием двигаю взгляд ниже. Шея, грудь… открываю рот — воздух застревает в сухой гортани. Пальцы сводит, так хочется сжать эти маленькие, нагло глядящие на меня соски, вдавить их в кожу, облизать, прикусить зубами, услышать тихий всхлип удовольствия.       В паху невыносимо ломит, хочется достать член и отдрочить на лежащее перед собой великолепие. А потом, просыпайся, Сергей Дмитриевич, и убей меня к ебеням.       Делаю шаг вперёд, ещё ближе. С изяществом пантеры перебираюсь к нему на кровать и склоняюсь над телом моего личного воина света.       Знаю, что как только прикоснусь к нему — он проснётся. Вообще странно, что ещё не проснулся. Я бы даже сказал, что это жутко подозрительно. Но моя больная голова уже заказала панихиду по способности анализировать происходящее.       Кладу ладонь ему на живот: твёрдый, гладкий, прохладный. Кожа согревается под моей рукой. Наклоняюсь — прижимаюсь губами, пробую на вкус, от его запаха голова отъезжает, как кокаина нюхнул.       Спускаюсь вниз, блядь, сам не верю в происходящее, цепляю пальцами резинку трусов, тяну к коленям. Чувство самосохранения в отключке, кровь стучит в висках, а в комнате становится ещё тише — от шума в ушах я даже не слышу дыхания Сергея Дмитриевича.       И вот, перед самым моим носом пружинит в полной боевой готовности источник всех моих садомазохических фантазий. Одно движение, и умереть будет не жалко.       Открываю рот, облизываю губы, уже почти касаюсь крупной головки языком, уже почти ощущаю его вкус у себя в горле, и тут сильные руки вцепляются железной хваткой мне в плечи и дёргают меня вверх. Опрокидывают на спину, и надо мной склоняется каменное лицо Сергея Дмитриевича. От страха вдавливаюсь спиной в кровать, мечтая сейчас превратиться в жидкого, мать его, терминатора, и просто утечь через все перекрытия на первый этаж, сквозь землю, и вообще нахуй с этой планеты.       Смотрю в ужасе в его лицо, а перед глазами проносятся сцены моей трагической гибели. И при всём этом мой жуткий стояк упирается ему в бедро. Ещё совсем немного, всего одно движение, и я позорно кончу, прижавшись ноющим пахом к его ноге. Пиздец, просто пиздец. Ну, сделай хоть что-нибудь, сука.       А он смотрит на меня, вот они, его глаза-лазеры, в миллиметрах… я тону в них, блядь, кто-нибудь спасите меня… поцелуй меня, гнида.       Зажмурившись, тянусь к его губам слепым котёнком. Но если вы думаете, что дальше последует безумный трах и мои воплотившиеся в реальность мечты, то вот тут вы нихрена не экстрасенс.       Он сжимает губы в тонкую полоску, кладёт ладонь мне на горло, давит, перекрывая кислород… папочка, где ты… ты не телохранителя мне нанял, тебя обманули, эта скотина убьёт меня сейчас, и, возможно, съест, чтобы следов не оставалось… помогите кто-нибудь…что же вы спите все, бляди.       Не отрывая руки от моего горла, приподнимается, подтягивает трусы на место, встаёт, тянет меня к себе, вскидывает на плечо и несёт в мою комнату. Позорное зрелище, скажу я вам — стучаться лицом в чужую поясницу, задницей кверху — не понимаю, отчего девчонки так тащатся в этой суперпозиции.       Подходит к моей кровати и скидывает меня вниз. Хотелось бы соврать, что он положил меня бережно и нежно, как девственницу в первую брачную ночь пылкий жених. Но нет, бросил меня на моё одинокое ложе, как мешок с хламом, как будто я уже умер, и не страшно, если пара костей вдруг сломается в момент приземления.       Снова наклоняется надо мной, пальцами нажимает мне на губы, заставляя раскрыться. У меня в этот момент вдруг нереальная мысль, что он передумал… ну, а кто бы отказался… да обо мне только мёртвые не мечтают… натуралы тоже хотят трахаться, ну ведь правда же?       Открываю рот, всасываю его пальцы, а он ласково шепчет мне так близко, что я горю в его дыхании:       — Ещё раз так сделаешь, сучонок, я не посмотрю, кто твой отец и сколько я за сохранность твоей жизни получаю. Я тебе, паршивец, бесплатно голову оторву.       Улыбается мне голливудской, мать вашу, улыбкой, вытаскивает пальцы из моего рта, вытирает их о простыню и выходит, оставив меня лежать жалкой кучкой растоптанного достоинства. Вот тут бы наследник Тутти вздёрнулся уже четыре раза… а я… а что я… а я не успокоюсь. Или я получу тебя, ебучий Сергей Дмитриевич, или похоронное бюро получит мои бренные останки в печальном и расчленённом виде.       Если бы я знал, во что вляпаюсь с этим, мать его, натуралом, ведь сразу было понятно, что именно с ним будет невъебенно невозможно. И дело не в том, что натурала нельзя соблазнить. Можно — но это становится в разы труднее, когда у него на лице написана вся гордость за свой гетеросексуальный вид.