Телохранитель для Тёмы

      «Потому что мне не нравятся шлюхи».       Сколько раз я повторил про себя эту фразу? Да я со счёту сбился. Ему не нравятся шлюхи.       А шлюхи у нас кто, господа присяжные?       И господа присяжные, мерзко скалясь, с готовностью отвечают: «А шлюхи у нас —Тёма».       Знаете, что снится мне теперь ночами? А вот это. Он, мистер честность и порядочность, склоняется надо мной и с удовольствием плюёт мне в лицо: «Мне не нравятся шлюхи».       Сказать, что меня задела эта фраза — значит не сказать ничего. И ведь так хотелось рассмеяться ему в лицо, окинуть, блядь, презрительным взглядом ненавистного и необходимого мне великолепного мужика, который с отвращением вдавил мне в душу, отрывисто, по слогам, эту замечательную в своей горькой правде фразу.       А потом так же отчётливо произнести, тут же захлебываясь в трясине его серых глаз: «Иди ты нахуй, Сергей Дмитриевич».       Что я сделал вместо этого? Вместо этого я, наследный принц папочкиного королевства, рыдал всю ночь до зари, запутавшись в шёлковых тряпках своей кровати, мечтая лишь об одном: подавиться своими слезами и задохнуться нахуй к ебеням. И пошло всё оно к черту. Папочкино наследство, моя никчёмная и совершенно бракованная жизнь, и, вместе со всем этим, поганый и любимый Сергей Дмитриевич.       Утром, раздавленный и разбитый, не выспавшийся и замученный анализом и синтезом своей, покатившейся по пизде, жизни, я спускался по лестнице на первый этаж, очень удивляясь отсутствию тени Дьявола за своей спиной. Удивление, правда, было недолгим, так как буквально через мгновение я услышал громкие голоса, доносившиеся из папочкиного кабинета.       Замер в некотором ахуе, потому что голосов было два, а в нашем доме повышать голос может только один человек, не надо быть ясновидящим, чтобы догадаться — кто. На моем веку, дайте-ка припомнить, на папочку повышали голос… да никогда и никто не смел этого делать, если в нём была хоть капля здравого смысла. Но сейчас, пресвятые угодники, я слышал совсем не папочкин голос, а голос Сергея Дмитриевича, который орал так, будто он сохранился перед этим разговором.       Буквально вознёсшись, аки ангел Господень, над ступеньками лестницы, чтобы не дай боже скрипнуть какой-нибудь особо подлой половицей, я в одно дыхание очутился перед дверью отцовского кабинета и прижался к ней изнывающим от любопытства ухом.       — Гриша, это выходит уже за всякие рамки!       На секунду кажется, что у меня что-то со слухом. Гриша? Какой, нахуй, Гриша? Кто так моего отца вообще в жизни называл, кроме его родителей, да ещё кое-кого, о ком сейчас ни к месту?       — Твой сын, Гриша, — мелкий пакостный щенок, не подчиняющийся правилам, не слушающий советов, не уважающий никого вокруг, включая тебя. Я не верю, что у тебя может быть такой сын. Мы с тобой прошли огонь и воду вместе, я знаю твой характер. Как ты мог воспитать такое?       Мелкий пакостный щенок, надо полагать, это я. Кто же ещё? Кого же ещё так ласково и с такой любовью могут выполаскивать медовые уста моего телохранителя?       Он обо мне говорит как о неодушевленном чём-то, в среднем, блядь, роде. Казалось бы, я уже должен привыкнуть к его такой, совсем не лестной, оценке своей персоны. Казалось бы, какое мне вообще дело, что там думает человек, которого я и за человека не должен бы считать — ты, сука, получаешь деньги за свою, блядь, работу. Так какого хрена ты смеешь мне указывать и меня осуждать?! Мать-настоятельница святого монастыря своего имени, охуеть — не встать.       Но почему-то снова так больно, словно мне канцелярским ножом проковыряли дырку в груди размером с Бога, и царапают там грязными обгрызенными когтями, стараясь оторвать… ну пожалуйста… ну мы совсем немного… ещё один кусок от моего окровавленного, всего в судорогах, маленького и несчастного сердца.       Сползаю на пол, закрываю лицо ладонями, они сразу становятся мокрыми. Да я за всю свою жизнь столько не плакал, как за последние недели. За что же ты так со мной, гнида?       — Гриша, я тебя прошу, избавь меня от этой обязанности. Иначе тебе не понадобятся никакие наёмники, я сам за них сделаю всю работу. Я придушу твоего наследничка собственными руками, а потом явлюсь к тебе с повинной. Ты этого добиваешься? Он меня провоцирует. Это абсолютно безнравственное, развращённое существо. Избалованный мажорчик, думающий только о своём удовольствии и не имеющий ни капли представления о морали.       — В первую очередь, Серёжа, это мой сын. То, что он вырос именно таким, в этом есть моя вина, не спорю. Но когда умерла его мать, для него это был такой стресс, на него навалились все болезни, какие только можно было придумать. В какой-то момент я думал, что у меня не будет вообще никакого сына. Но постепенно всё пришло в норму. А потом в шестнадцать лет я узнал вот это. Я водил его по психологам, Серёжа. Отсутствие матери, нехватка моего внимания — я не знаю, в какой момент в его сознании что-то перевернулось. А потом я подумал, пусть лучше он будет такой, чем его не будет совсем. Мне больше не к кому обратиться — тебе я доверяю полностью. А Тёма для меня всё. Дай ему ещё один шанс.       — Хорошо, Гриша, — усталый голос телохранителя дарит мне надежду. — Только ради тебя и нашей дружбы. Но ещё одна его выходка, и я за себя не ручаюсь.       Дверь резко открывается, и на меня почти наступают накачанные ноги в армейских ботинках. Действительно, почему бы тебе не раздавить меня. Морально ты уже это сделал, почему бы не закончить благое дело и не сделать это в физическом плане.       — Подслушиваешь?       Поднимаю на него заплаканные глаза. Молчу. Ты же всё за меня решил, верно, Сергей Дмитриевич? Зачем тебе мой ответ? Хмурится, смотрит на меня сверху, с высоты, мать его, царского своего величия. Как же ты прекрасен, ёбаное моё совершенство.       — Через час жду тебя в машине — у тебя занятия.       Медленно поднимаюсь, из кабинета слышу голос отца:       — Тёма, это ты? Зайди ко мне.       Ну конечно же, папочка, только этого мне и не хватало. «Родительские нравоучения» — любимая утренняя передача — идёт сразу после программы «Порка от телохранителя».       Захожу, опускаюсь в кресло.       — Тёма, что происходит?       Набираю в грудь воздуха и с головой под лёд:       — Папа, убери его.       — Что?       — Найди мне другого охранника. Пожалуйста, — в груди всё рвётся, каждая клетка кричит отчаянное: «Нет». Но я так больше не могу. Мне до суицида и шаг делать не надо, я свои вены уже зубами перекусить готов.       — Что тебя не устраивает, Тёма?       Поднимаю на него глаза:       — Ты сам не видишь? Твой мальчик влюбился, папа. Понимаешь? Первый раз в жизни влюбился…       И в этот момент, когда я озвучиваю свои потаённые мысли, я, блядь, понимаю, как я глупо сейчас выгляжу и в глазах своего драгоценного папочки, который смотрит на меня в немом ужасе, и в глазах Сергея, мать его, Дмитриевича, который видит во мне малолетнего сопляка, заигравшегося в свои игрушки. Папочка, твой мальчик сломался, увези его обратно в сервис-центр по починке бракованных детей.       — Две недели, Тёма, всего две недели. Мы решим наши проблемы, и всё закончится. Не стоило тебе. Сергей — не тот вариант для тебя.       Отлично, папочка. Именно этих слов мне и не хватало в утешение. Киваю, иду в свою комнату.       Застываю, уже по инерции, перед дверью Сергея Дмитриевича.       Да пошло всё оно нахуй.       Открываю дверь — стоит перед окном, смотрит во двор. Поворачивается ко мне, смотрит каким-то другим взглядом. Теряюсь, не могу дифференцировать, что изменилось.       Он стоит, весь такой в утренних лучах, а они, блядь, через него преломляются, а в голове картинки из библейских сюжетов, о сошествии титанов на твердь земную. Мысленно вою и царапаю стены, а в реальности, прижимаюсь спиной к стене, и просто стою, как младенец, страдающий кретинизмом, и пялюсь на него.       Проглатываю горький ком в горле и, задыхаясь, спрашиваю:       — Что мне сделать?       Недоумённо поднимает брови, о, мистер сама наивность:       — Ты о чём?       Продолжаю — терять мне уже совсем нечего:       — Что мне сделать, чтобы ты перестал ко мне относиться, как к грязи?       Задумывается, смотрит уже с интересом — внимательно:       — Тебе не всё равно, как я к тебе отношусь?       Качаю головой, китайский болванчик обзавидовался бы:       — Мне не всё равно. Я всё сделаю. Я не могу так больше.       Ну всё, карты на стол, я не выиграю эту партию. А ставить на кон мне больше нечего. Подходит ко мне, наклоняется так близко, я поднимаю голову, и вот… глаза в глаза… от его запаха подгибаются ноги и нервно дрожит подбородок. Смотрит, так долго смотрит… зачем ты, блядь, смотришь на меня… я же умру сейчас. Любишь смотреть, как я плачу, Сергей Дмитриевич?       Его рука упирается в стену, а сам он нависает надо мной, так внимательно рассматривает, как будто видит меня в первый раз. Или так и есть, и это не несколько недель назад, а сейчас мы знакомимся?       Протягивает руку, и большим пальцем вытирает слёзы с моих ресниц. Смотрит на солёную влагу моих разбившихся в пыль надежд, растирает между пальцами, проводит тыльной стороной ладони по моей щеке.       Это так неожиданно, что я вздрагиваю, как от пощечины.       Я бедный маленький наследник престола, заблудившийся в сказочном лесу. Спасите меня — в награду полкоролевства и царскую дочь. Царскую дочь мужского пола. И так бывает. Бери, Сергей Дмитриевич, не пожалеешь.       А он продолжает гладить меня по щеке и думает о чём-то …скажи мне, о чём ты думаешь? Отвлекаюсь и спрашиваю об этом вслух. Боже, откусите мне язык.       Кривит губы, замечательные, сухие губы, и кивает на дверь:       — Собирайся, тебе пора в университет.