Стадии отрицания

      Шерлок провел в больнице почти полгода. Джон стал навещать его через месяц после того, как детектив едва не вышел из окна. Ему повезло, что осознание происходящего вовремя вернулось к нему. Вряд ли падение со второго этажа было бы смертельным, но с десяток переломов он бы мог легко себе заработать. К счастью для него самого, он шагнул в комнату.       — Мне нужна квалифицированная помощь и круглосуточное наблюдение, — спокойно произнес он, когда Майкрофт подхватил его и довел до кровати. Дело было не в том, что он ценил свою жизнь или хотел жить. Нет, просто две его любимых женщины отдали свои жизни ради него. Их жертва делала его собственную жизнь настолько ценной, что позволить собственной слабости стать причиной смерти он не мог. Даже если это будет самая жалкая жизнь в застенках психиатрической клиники, он будет жить. Однажды он уже сумел справиться с собственным разумом, который затягивал его в мир иллюзий, так что сможет сделать это еще раз. Вот только нужно дожить до этого момента.       Лечение проходило долго и с трудом. Ему часто снились яркие сны, в которых были Ирэн, Мэри и все остальные. Сюжеты снов были непритязательны, обычно это были семейные праздники. И ему нравлюсь смотреть на то, как Ирэн помогает Мэри накрывать стол, а потом садится рядом с ним на диван и так по-домашнему обнимает его, прижимаясь всем телом.       Иногда сны были более экзотическими. Однажды ему приснилось, что у них с Ирэн был ребенок. Ему снилось, как они гуляли с дочкой по парку, а она с любознательностью, присущей обоим родителям, лазила по кустам, собирая гербарий. У нее были глаза матери. И самое странное было в том, что Шерлоку было невероятно тепло от того, что его дочь прибегала к нему с очередным листочком и с неподдельным восхищением слушала, когда он называл растение и произносил его латинское название. Но еще теплее ему становилось, когда рядом с ним негромко смеялась Ирэн, глядя на то, как девочка пытается дотянуться до какой-нибудь ветки.       Это были приятные сны, после которых реальность казалась еще серее и невыносимее. Шерлок стал ловить себя на мысли, что, наверное, действительно хотел бы иметь ребенка. Но только от нее. Их с Ирэн ребенок наверняка вызывал бы у него чувства сходные с теми, что он испытывал, беря на руки Рози. Он все еще не любил детей, но был готов сделать исключения. Был бы готов.       Но из-за снов, таких ярких и реальных, он не понимал, когда начиналась галлюцинация. Несколько раз он приходил в себя привязанным к кровати, хотя только что видел сон об очередном безумно скучном и сентиментальным вечере с Ирэн, Мэри, Джоном и Рози. Шерлок вообще понял, что все то, что он раньше высмеивал, теперь казалось ему самым притягательным в этой жизни.       Да, было интересно вмешиваться в безумные переделки с Мэри и Джоном за спиной, которые готовы были прикрыть его. Ему нравилось ходить по лезвию бритвы вместе с Ирэн, за которой охотился очередной опасный бывший клиент. Ему нравилось, когда нервы были натянуты до предела, а каждая ошибка грозила смертью. Ему нравилось это до тех пор, пока он не ошибся. Дважды.       Верь он в бога, он бы молился ему. Каждый день молил бы, чтобы его реальность оказалась сном. Чтобы он проснулся и увидел Ирэн, мирно спящую рядом. Смог бы позвонить домой Джону, а трубку взяла бы заспанная Мэри, которая обязательно пошутила бы, что нельзя было выходить за мужчину, у которого на шее висит маленький ребенок, постоянно влипающий в неприятности.       Но Шерлок не верил в бога. Он пытался, правда пытался. В этой ситуации вера была бы спасительным маяком, стержнем, который помог бы вновь собраться с силами, дала бы надежду на светлое будущее. Он бы мог считать, что Ирэн и Мэри вместе пьют коктейли где-то в других мирах, наблюдая за приключениями любимых мужчин. Но мозг отказывался верить. Он не мог поверить, сам лишая себя этого спасительного круга и продолжая барахтаться в беспросветном отчаянии.       Каждый день было одно мгновение, которое он был счастлив. Одно мгновение после того, как он просыпался. Мгновение до того, как мозг начинал работать в полную силу. Мгновение, в которое он искренне верил, что все хорошо. Всего одно мгновение он был счастлив.       Джон приходил редко и с неохотой. Простить смерть Мэри было тяжело, но он работал над этим. Постепенно, привыкая к жизни без нее, он учился относиться к своему другу как раньше. Это было тяжело, но, как ни странно, Шерлок его понимал. Видимо, пережитые трагедии сделали его более человечным. Он больше не требовал эгоистично всего его внимания, позволяя Джону самому вести себя как эгоист, перекладывая вину за смерть жены на плечи детектива. И все же через четыре месяца после того, как Шерлок оказался в больнице, Джон пришел с Рози.       С того дня Шерлок стал постепенно приходить в себя. Галлюцинации все еще случались с ним, но постепенно он научился их отличать от снов. А потом они стали постепенно исчезать из его жизни.       Когда стало ясно, что он не перережет себе вены струной или не повесится на ней, или еще каким-то образом не покончит с собой, Майкрофт принес ему скрипку. Отношения братьев за эти полгода сильно улучшились. Испытав на себе, каково терять близкого человека, Шерлок стал с большим пониманием относиться к поступкам брата. Да и Майкрофт перестал пытаться полностью контролировать жизнь Шерлока. Он и сам справлялся с проблемами. С трудом, не без поддержки, но справлялся. Поэтому попытки полного контроля сменились простой помощью, когда его об этом просили.       И на долгое время Шерлок полностью сосредоточился на скрипке. Раньше ее звуками он практически пытал миссис Хадсон и Джона. Не потому что не умел играть, просто он преследовал другие цели. У него всегда была теория, которую нужно было доказать. У него всегда была теория, которую нужно было опровергнуть. У него всегда был эксперимент, который нужно было провести во что бы то ни стало. У него всегда была четкая и конкретная цель. Теперь он знал только то, что должен жить. И, как он подозревал, жить полной жизнью. Правда, как это сделать, он не знал. Знал только одно: сначала нужно вылечиться, вновь сделать свой разум союзником. Поэтому он не устраивал врачам скандалы, а выполнял все их указания, хотя порой они и казались ему слишком ненужными и бессмысленными. Он все еще называл всех идиотами, но скорее по привычке. А все свободное время он играл. Он играл что-то свое, порой записывая ноты мелодий, но чаще просто позволяя им раствориться в тишине больничной палаты.

***

      — Рози, подожди меня, — весело произнес мужчина, доставая из багажника несколько увесистых сумок. Его жена только рассмеялась, со всех ног спеша ко входу в дом.       — Он сейчас со своими пчелами, — сказала ей Джина, не дожидаясь вопроса. Джина была довольно милой женщиной сорока лет, которая вела хозяйство и следила за чистотой в доме. Самому Шерлоку, которому исполнялось сегодня восемьдесят шесть лет, делать это было трудно. И все же уход за пчелами он не доверял никому. Они были его главным объектом наблюдения в последние лет пятнадцать. Результаты их изучения хранились в аккуратных тетрадях, стоящих ровными рядами на полке в кабинете. Порядок в этом доме был почти как в больнице.       Отец рассказывал Рози, что раньше ее крестный вел себя совсем по другому, но после долгого лечения стал ревностно относиться к системе в любом ее проявлении. Сначала это помогало держать его разум в узде, а потом стало привычкой. Женщина быстро миновала коридор, отмечая, что в гостиной на полках рядом с пюпитром прибавилось нот. Видимо, с возрастом его страсть к сочинению не угасла. Это был повод попросить его вечером исполнить пару его произведений, которые Рози любила больше любых других. Она даже в свое время начала учиться играть на скрипке только затем, чтобы дома исполнять произведение, которое он написал на ее день рождения.       Своего крестного она нашла на заднем дворе, где стояло несколько ульев. Его прямая осанка не изменилась за эти годы, а буйные кудри остались все такими же густыми, хоть и стали седыми. Он опирался на свою трость, пристально за чем-то наблюдая. Рози воспользовалась этим, чтобы налететь на него с разбегу и заключить в объятия.       Она всегда шутила, что у нее было два отца. Маму она знала только по рассказам, фотографиям и нескольким видео, которые в детстве она могла смотреть каждый день. Но зато у нее было два отца, которые безмерно ее любили. Еще у нее был довольно беспокойный дядя Майкрофт, который начал приглядывать за ней сначала лишь потому, что девочка была важна для Шерлока. Со временем его заинтересованность в ее благополучии стала более личной.       Теперь, когда и дядя Майкрофт, и отец умерли, крестный стал самым близким человеком на земле. Конечно, кроме мужа, которого она любила, но совсем иной любовью.       От столь активного приветствия Шерлок едва не упал, но сумел сохранить равновесие и ласково погладил Рози по голове, привычно отмечая ее сходство с Мэри.       — Я думал, вы приедете к ужину, — произнес он, внимательно вглядываясь в крестницу. Раньше этого взгляда хватило бы для того, чтобы он мог рассказать о ее передвижениях за последние несколько дней, но годы брали свое, и его разум был уже не таким цепким.       — Тебе стоит перестать питаться фаст-фудом, это вредно для организма, — заметил он, когда она отпустила его для того, чтобы удобнее взяться за руку, когда они неторопливо направились в сторону дома.       — Не желаю слышать это от заядлого курильщика, — фыркнула Рози, продолжая улыбаться. — К тому же, это ел Тео, а не я.       — Неужели, — взгляд Шерлока стал печальным, как бывало каждый раз, когда он ошибался в своих выводах. — Я вижу, но не наблюдаю.       До дома они дошли в молчании, которое было приятнее любых слов. Рози скучала по своему крестному, но не могла часто видеться с ним. Ехать до его дома нужно было почти четыре часа, а ее работа врачом отнимала много времени. Но на его день рождения она всегда брала отгулы заранее.       Тео не стал пытаться догнать свою жену, а вместо этого помогал Джине накрывать на стол. Его отношения с Шерлоком были абсолютно нейтральными. В свое время Джон приравнял это к высшей степени одобрения, ведь Шерлок позволил Тео увести его любимую крестницу.       Шерлок всегда был одинок, сколько Рози себя помнила. Миссис Хадсон мирно умерла, когда Рози едва исполнилось пять. Но это была единственная женщина, кроме матери, в жизни ее крестного. Сначала она не понимала, почему.       Она долго спрашивала папу и самого Шерлока, почему он ни с кем не встречается. Даже когда ему уже исполнилось пятьдесят, он все еще был очень популярен у девушек. Она понимала, почему никого нет у отца, ведь он все еще любил ее маму. Потом, когда ей исполнилось шестнадцать, ей рассказали, что Шерлок тоже когда-то любил одну женщину, которая погибла. Рассказали и попросили не спрашивать о ней у самого Шерлока.       Рози, конечно, не послушала. В один из вечеров она спросила Шерлока о «женщине, которую ты любил», но боль, которая отразилась на лице ее обычно сдержанного крестного, настолько испугала ее, что больше она этот вопрос никогда не поднимала. Может, потому что Рози с самого детства осознавала, что она один из немногих действительно близких Шерлоку людей, она никогда не оставляла его надолго. И потом, когда время стало беспощадно отбирать у Шерлока всех его близких и даже его собственный разум, Рози делала все, чтобы он не чувствовал себя одиноким.       Ужин, приготовленный Джиной, был великолепным. Они сидели за столом, слушая рассказы Рози о самых забавных случаях в больнице, а Тео делился историями, которые ему рассказали его коллеги-журналисты. Все было как всегда. Они подарили Шерлоку редкое издание трудов по химии, которые он с удовольствием собирал. Коллекционирование, как оказалось, было ему очень по душе. Кроме редких научных трудов, он собирал бабочек и антикварные издания работ Шекспира. Последняя коллекция, как думала Рози, дань той самой таинственной женщине, потому что сам крестный классической литературой не увлекался.       Ей всегда было интересно, какой была женщина, которая навсегда забрала себе сердце Шерлока Холмса. Наверняка особенной. Настолько особенной, что он выращивал кусты алых роз во дворе, собирал книги Шекспира и писал ей музыку. Она не слышала ни одной из мелодий, которые предназначались ей, но особенная полка, ноты с которой ей запрещено было брать, прогибалась под тяжестью бумаги. Рози честно даже не смотрела туда, поскольку помнила, как болезненно Шерлок реагировал даже на простое упоминание о ней. Единственное, что она узнала о таинственной незнакомке, было ее имя. Ирэн. Это имя было аккуратно выведено на одном из нотных листов, который она увидела, когда Джина перекладывала ноты, убираясь в комнате.       Ужин подходил к своему завершению, а это значило, что наступала любимая часть вечера для Рози. Шерлок всегда играл ей, прежде чем они расходились по своим комнатам. Они с Тео всегда оставались у него на ночь, прежде чем возвращаться в Лондон. Еще одна любимая женщиной традиция. В этом доме она всегда чувствовала себя ребенком, за которым присматривает любящий отец. Это расслабляло и успокаивало. После работы в больнице, где от нее постоянно зависела жизнь пациентов, это было время невероятно желанной безответственности.       Когда со стола было убрано, и все расселись в гостиной возле камина с чашками чая в руках, Шерлок действительно подошел к шкафу, чтобы выбрать, что он будет играть сегодня. Его взгляд сам собой остановился на собственной руке, покрытой тонкой сетью морщинок. Из-под тонкой, почти прозрачной кожи, была отчетливо видна сеть вен. Он был уже стар. Очень стар. Так стар, что любой день мог стать для него последним. Своей смерти он не боялся. Выйдя из клиники, он вернулся к расследованиям, помогал с воспитанием Рози, сумел помочь Молли преодолеть почти болезненную влюбленность в него. Он прожил насыщенную и полезную жизнь. А смерть несла покой, которого он так долго ждал. Но было то, что его терзало. Когда он умрет, о нем еще долго будут помнить. Как и о Джоне, о Мэри, о Майкрофте. О всех, кроме Ирэн. Он не боялся забвения для себя, но не хотел забвения для нее. Руки сами вытащили пожелтевший от времени лист, на котором неровными рядами были записаны ноты. Это была просто формальность, он и так знал произведение наизусть. Несмотря на то, что потом он посвятил ей еще сотни мелодий, эта была самой любимой. Потому что она единственная была написана при ее жизни. Потом, до того самого дня, он не решался позволить себе вновь выражать свои чувства через музыку, потому что не мог решиться даже признать, что они существуют. Они прошли через множество стадий отрицания, прежде чем он все признал. Жаль, что было уже поздно.       Сейчас, стоя перед Рози, он играл мелодию, посвященную ей. Ту, которая так откровенно говорила о его чувствах и которую он не успел сыграть самому важному слушателю. Его глаза были закрыты, и только пронзительные звуки скрипки наполняли для него весь мир вокруг. Эта мелодия была для него столь же сильным лекарством, сколь сильно ранила его. Воспоминания, с которыми он не мог справиться, накрывали его с головой, и он, как и всегда, видел перед своими глазами женщину, чей образ не померк спустя все эти годы. Ему тогда было грустно, тоскливо и обидно. Сильный соперник, женщина, которая его заинтересовала, погибла. Ему было больно. Но боль, которая пришла потом, стоило ему увидеть ее тело с небольшой дыркой в груди, через которую и вытекла ее жизнь вместе с кровью, была в сотни раз сильнее. Сочиняя эту мелодию, он был подавлен. Вводя себе в вены морфин, он был уничтожен. Ему было сложно смириться с ее смертью, когда он ее почти не знал. Он не смог принять ее смерть, когда понял, что влюбился.       Рози с трепетом слушала музыку, которая терзала слушателя невыносимой тоской. Возможно, дело было в самом Шерлоке, лицо которого выражало почти муку, хотя вряд ли он сам это понимал. Тео покинул комнату после первых нот, он был здесь явно лишним. Рози слышала мелодию, которую Шерлок посвящал ее матери, она неизменно была печальной. Она слышала ту, которую Шерлок играл на похоронах каждого из близких ему людей, и каждый раз ей казалось, что чистые звуки скрипки резали ее душу на части, заставляя тонуть в скорби и печали. Но эта мелодия выворачивала ее наизнанку. Это была боль, перенесенная в музыку. Невыносимая боль потери и утраты. Разбитое сердце, записанное нотами. Она заставляла грудь и горло сжиматься в болезненном спазме, хотелось закрыть уши и не слышать, но она не могла. Отец всегда говорил ей, что у Шерлока проблемы с выражением собственных чувств, но сейчас ей казалось, что их вливают прямо ей в душу, и вынести это она не могла.       Когда последние ноты затихли, Шерлок наконец открыл глаза, с удивлением отмечая, что Рози плачет. Проанализировав собственную игру, он понял, что слегка изменил мелодию, которую не играл с того момента, когда узнал, что Ирэн подстроила свою смерть. И кажется, он сказал слишком многое, раз обычно жизнерадостная Рози смотрела на него так, словно это ее мир был разбит, словно это внутри нее зияла черная дыра, которую она никак не могла заполнить.       — Ее звали Ирэн Адлер, — хрипло произнес Шерлок, опуская инструмент. В горле стоял ком, от которого было физически больно, но он должен был говорить. Он должен был сделать так, чтобы кто-то еще помнил ее.       — Женщину, которую я любил, звали Ирэн Адлер. Ты позволишь мне рассказать о ней?

***

      Они говорили до поздней ночи. Шерлоку было больно, физически больно, но он продолжал говорить. Он рассказывал Рози все, что только мог вспомнить. Он не идеализировал Ирэн, ему важно было, чтобы кто-то помнил ее настоящую. С ее недостаткам и достоинствами. Потому что ее недостатки делали ее такой интересной. Наверное, именно за них он ее и полюбил.       Рози все это время плакала.       Он впервые с того дня, как создал это хранилище, открыл его, показывая женщине фотографии. Наверное, некоторые из них не стоило бы показывать, но откровенность была яркой чертой Ирэн, так что Шерлок просто передал компьютер Рози, чтобы та могла прочесть их переписку, увидеть фотографии, которые ему присылала Ирэн, и те, которые она сделала втайне от него. Некоторые он сам не видел. Просто перенес все с ее телефона. Теперь же он поймал себя на том, что улыбается, глядя на фотографию, где она позировала на фоне спящего его. Это был Нью-Йорк. Он узнал этот гостиничный номер по лампе, которую они разбили в ту же ночь, когда было сделано это фото. Шерлок улыбался, даже не отвлекаясь на то, чтобы стереть слезы, непроизвольно текущие из глаз. Кажется, раньше он никак не мог оплакать ее.       Спустя несколько месяцев после его дня рождения Шерлок привычно лежал в кровати, дожидаясь, когда придет сон. Чем старше он становился, тем меньше он спал ночами, хотя и понимал, что это необходимо. Как всегда, он шел по своим чертогам, опираясь на трость. Даже в своем сознании он постарел, так было удобнее. Он подошел к светлой двери, возле которой теперь стояло мягкое кресло. Опустившись туда, Шерлок, как и всегда, открыл книгу, которая лежала рядом на столике, и стал ждать, когда мозг наконец погрузится в сон.       Он пропустил момент, в который все изменилось. Он сидел в своем кресле на Бейкер-стрит. Его руки были абсолютно гладкими, без единой морщинки. Он вновь был молодым, словно последних пятидесяти лет не было. Мужчина недоуменно оглядывался по сторонам, когда за дверью послышался шум.       — В следующий раз в магазин с ними едешь ты, — заявил Джон, распахивая ногой дверь и вваливаясь в комнату, нагруженный не менее чем десятком пакетов. Вслед за ним, громко смеясь зашла Мэри, ведя за руку маленькую Рози, и Ирэн, живот которой был недвусмысленно круглым.       — Не волнуйся, Джон, ему еще предстоит переделывать твою бывшую спальню в детскую и делать дом безопасным для ребенка, — отсмеявшись, произнесла Ирэн. Она подошла к Шерлоку и поцеловала его так, как он помнил. Довольно скромно, но с обещанием намного большего.       Ирэн села в соседнее кресло, с удовольствием вытягивая ноги и подкладывая под спину подушку. Она выглядела такой, какой Шерлок себе представлял, когда мечтал о том, что у них могло бы быть.       — Это все галлюцинация, — с горечью произнес он, с таким трудом отвергая предложенный ему мир его мечты. — Я снова схожу с ума.       — Нет, Шерлок, — покачала головой Ирэн, поглаживая живот. — Ты не сходишь с ума. Ты умираешь. Это результат химических процессов в умирающем разуме.       — Умираю?       — Не думал же ты, что будешь жить вечно? — со смехом спросила Мэри, ероша ему волосы. Пройдя мимо них, она села на диван к Джону, сажая Рози на колени.       — Если я умираю, то как долго будет длиться это… — он не смог подобрать слово, чтобы описать происходящее. Смерти он не боялся. Он был к ней готов. Но то, что сейчас происходило, было слишком прекрасно, чтобы назвать это галлюцинацией. И ему хотелось насладиться этим сполна.       — В реальном мире несколько минут. Но мозг — все еще загадка для ученых. Ты можешь прожить здесь целую жизнь, прежде чем отключишься, — ответила Ирэн, глядя на него с нежностью, которую при жизни старательно скрывала, словно боясь продемонстрировать слабость.       — Я могу успеть прожить целую жизнь? — переспросил Шерлок, чувствуя, как его захлестывает счастье. — Тогда давай начнем все почти сначала.

***

      Он хотел ее увидеть, он практически был одержим тем, чтобы увидеть ее лично как можно скорее, иначе не объяснить тот факт, что он преодолел все это расстояние в одной только рубашке, несмотря на сильный ветер. Его совсем немного пошатывало, организм был совсем не привычен к алкоголю. Мыслительный процесс, обычно напоминавший быстрые компьютерные алгоритмы, теперь был больше похож на механизм старых заржавевших часов.       Несколько мгновений после ее предложения он все так же молча смотрел на нее, будто это Ирен, а не он, неожиданно воскресла из мертвых на пороге его квартиры. Наконец, сдавшись своим собственным внутренним порывам, он сделал шаг вперед, практически заталкивая ее в квартиру. Уверенным движением Шерлок захлопнул за собой дверь и закрыл ее на замок, чтобы никто не мог помешать. Он отметил, что, несмотря на всю странность ситуации, на лице женщины отобразилось лишь вежливая заинтересованность. Это будоражило его, Ирен единственная чуть ли не во всем мире, кого он не мог так просто прочесть. Это бы даже имело значение, если бы он был сейчас трезвым. Но это было не так. Алкоголь сделал свое дело, разум отключился, теперь им руководили эмоции и желания. Так что, особо не церемонясь, он прижал ее к стене и поцеловал. Жадно, неумело, но с огромным желанием. Теперь, отметил он к своему удовольствию, ее глаза удивленно распахнулись. Возможно, она бы даже воскликнула от удивления, но он не дал ей шанса. Это длилось недолго. Он оторвался от нее и, глядя на Ирен немного мутным взглядом, уверенно произнес:       — Я люблю тебя.

Конец.